Текст книги "Инженер 1: паровая империя (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20
Проверка

На следующее утро я проснулся рано, еще до побудки, хотя спать лег далеко за полночь, слишком много мыслей теснилось в голове после вчерашней баталии у Энгельгардта.

Серый рассветный свет пробивался сквозь узкое окошко моей каморки, расположенной в служебном крыле госпиталя, и падал на побеленную известью стену, отчего та казалась еще более унылой. Я переселился сюда на время ремонта палат во время установки вентиляции, да так и остался.

Поднялся, умылся студеной водой из медного кувшина, отличное средство прогнать остатки дремоты. Надел свежую полотняную рубаху, застегнул китель инженерных войск с его медными пуговицами, на каждой из которых красовалось изображение скрещенных топоров и якоря.

Погладил рукой темно-зеленое сукно, мундир сидел безукоризненно, словно влитой, хотя и потерся уже на локтях от долгой носки. Сапоги начистил до блеска еще с вечера, сегодня предстояло важнейшее испытание, и я желал выглядеть не просителем, но офицером, знающим себе цену.

Комиссия должна прибыть к семи часам утра. Время выбрано не случайно, Пален, как истинный служака николаевской выучки, полагал, что ранний час застанет противника врасплох, неготовым. Однако я не дал себе такой роскоши, как быть застигнутым врасплох.

Спустился в подвальные помещения еще затемно. Дежурный кочегар, бородатый солдат-ветеран с изуродованной гангреной правой кистью (трех пальцев не хватало), доложил, что печи топятся исправно, дрова подготовлены на целые сутки вперед, тяга в дымоходах отличная.

Я лично проверил каждую из четырех печей, установленных в подвале. Чугунные дверцы раскалены докрасна, жар бьет в лицо, когда открываешь заслонку. Дрова березовые, сухие, горят ровно, без копоти.

Вентиляционные трубы, а их насчитывалось более сорока, каждая диаметром вершка четыре, сколоченные из досок и обитые изнутри жестью, тянулись от печей под потолком подвала, уходя затем вверх, в палаты. Я прислушался.

Ровный шум движущегося воздуха, никаких посторонних стуков и скрежета. Система действовала безотказно.

Это давало уверенность, но не позволяло расслабиться, знал я нрав Палена и Клейнмихеля, эти господа способны придраться и к пылинке.

Поднявшись обратно наверх, я обошел палаты. Больные еще спали, лишь дежурный младший лекарь Зотов, рыжеватый, с веснушками на переносице, сидел за столиком у входа в первую палату и записывал что-то в толстую амбарную книгу. Заметив меня, вскочил, отдал честь.

– Ваше благородие, все в порядке. Температура в палатах держится на уровне пятнадцати градусов по Реомюру, больные спят спокойно, жалоб на духоту не поступало. Доктор Струве велел передать, что он будет здесь к половине седьмого.

Я кивнул ему и прошел дальше. В самом деле, воздух в помещениях заметно отличался от того тяжелого, пропитанного миазмами смрада, что стоял здесь еще месяц назад.

Теперь пахло лишь карболкой, которой обрабатывали полы, да легким запахом древесного дыма от топившихся в подвале печей. Можно дышать полной грудью, не опасаясь, что в легкие попадет какая-нибудь гнилостная зараза.

Вернулся к парадному подъезду ровно без четверти семь. Энгельгардт уже ожидал там, опираясь на неизменную трость с набалдашником в виде львиной головы.

Одет полковник парадно, черный сюртук, белоснежный воротничок, орден Святого Владимира четвертой степени на шее. Седые бакенбарды его аккуратно подстрижены, взгляд из-под густых бровей спокоен и внимателен.

Рядом с ним стоял доктор Струве в своем неизменном черном докторском сюртуке, с тонкими немецкими усиками и внимательными серыми глазами за круглыми очками. Беляев чувствовал себя неважно и обещал присоединиться позднее.

– Готовы, Александр Дмитриевич? – спросил Энгельгардт негромко.

– Готов, ваше превосходительство, – отозвался я так же тихо.

Он одобрительно кивнул и похлопал меня по плечу.

– Держитесь достойно, но без заносчивости. Паки и паки повторю: Пален и Клейнмихель ищут повода придраться. Не давайте им такого повода. Отвечайте четко, по существу, без лишних слов. Цифры должны быть точны до последнего гроша и последнего пуда.

– Помню, ваше превосходительство.

Струве добавил вполголоса:

– Александр Дмитриевич, я подготовил все журналы наблюдений за последние шесть недель. Температура в палатах, число заболевших, смертность, все задокументировано. Цифры на нашей стороне.

В эту минуту у ворот показалась карета, черная, добротная, запряженная парой гнедых. Следом еще одна, попроще.

Из первой степенно выбрался Пален. Высокий, с прямой спиной и суровым, немного надменным лицом, он окинул взглядом фасад госпиталя так, словно видел перед собой не лечебное заведение, а крепость неприятеля, которую предстоит взять приступом.

Лицо его было цвета старого пергамента, с седыми бакенбардами и тщательно выбритым подбородком. Мундир статского советника сидел безукоризненно, орденские звезды поблескивали на груди.

За ним вылез Клейнмихель, человек совсем иного склада. Приземистый, грузный, с массивной челюстью и маленькими глазками, почти утопающими в складках полного лица.

Генеральский мундир туго обтягивал тучное тело, придавая фигуре некоторую комичность. Но смеяться над ним не хотелось, в этих глазках читалось нечто злобное и мстительное.

Из второй кареты высыпали младшие чиновники и инженеры, человека четыре, не более. Все в вицмундирах соответствующих ведомств, все с портфелями и папками под мышкой. Один из них нес деревянный ящичек с измерительными приборами.

Струве сделал шаг вперед.

– Милости просим, господа. Госпиталь готов к вашему визиту.

Пален чуть склонил голову, этот жест трудно назвать поклоном, скорее снисходительным кивком.

– Благодарю. Надеемся, что время наше не окажется потраченным впустую.

Взгляд его скользнул по мне, холодный, оценивающий, безо всякого дружелюбия.

– Посмотрим, посмотрим, что вы там понастроили, – буркнул Клейнмихель, вытирая платком вспотевший лоб, хотя утро стояло прохладное, почти холодное.

Я промолчал, не находя нужным отвечать на столь двусмысленное замечание. Энгельгардт бросил на меня быстрый одобряющий взгляд, верно, сдержанность моя понравилась ему.

– Прошу следовать за мной, господа, – произнес он вслух. – Начнем осмотр с подвальных помещений, где размещено отопительное оборудование и откуда начинается система воздуховодов.

Процессия двинулась внутрь госпиталя. Я шел чуть позади, справа от Энгельгардта, Струве слева. Пален и Клейнмихель двигались рядом, обмениваясь короткими репликами. Младшие чины семенили сзади, шурша бумагами.

Во дворе мы миновали хозяйственные постройки: прачечную, кухню, дровяной склад. Клейнмихель зачем-то заглянул в последний, пересчитал штабеля дров, что-то записал в бумагу.

– Расход топлива весьма солидный, – заметил он с нажимом.

– Зато люди не мерзнут, – спокойно ответил Струве. – И не умирают от воспаления легких.

Спустились по каменной лестнице в подвал. Здесь, в просторном сводчатом помещении, освещенном несколькими десятками сальных свечей в жестяных подсвечниках, размещались четыре большие кирпичные печи. Жар стоял изрядный, кочегары работали полуобнаженные, с засученными рукавами, подбрасывая в топки поленья.

– Система проста, – начал я, указывая на конструкцию. – Горячий воздух от печей поднимается в деревянные короба, обшитые изнутри жестью для защиты от огня. Короба эти тянутся под потолком и разводятся по всем палатам. В каждой палате установлены приточные решетки на высоте трех аршин от пола, через которые теплый воздух поступает внутрь помещения.

Один из младших инженеров, тот самый молодой человек, достал из ящичка термометр и приложил его к одному из воздуховодов.

– Температура воздуха на выходе из печи тридцать градусов по Реомюру, – доложил он.

– А в палатах? – спросил Пален.

– Пятнадцать градусов, ваше превосходительство, – ответил Струве. – Оптимальная температура для выздоровления. Не слишком жарко, не слишком холодно.

Клейнмихель ткнул пальцем в один из воздуховодов:

– А если эта штука загорится? Дерево, жесть… Госпиталь сгорит дотла!

– Затем и обшивка жестью, полковник, – ответил я терпеливо. – Дерево не соприкасается с горячим воздухом напрямую. К тому же, температура в воздуховодах недостаточна для воспламенения. Проверено опытным путем.

– Опытным путем! – фыркнул Клейнмихель. – А если опыт ошибочен?

– Тогда за шесть недель работы системы пожар уже случился бы, – вмешался Энгельгардт с холодком в голосе. – Между тем, как вы видите, все стоит целехонько.

Пален оглядел подвал, заглянул в топку одной из печей, осмотрел кладку кирпичей.

– Работа добротная, – признал он нехотя. – Но расход дров все-таки велик. Сколько поленниц в неделю уходит?

– Двенадцать поленниц березовых дров, ваше превосходительство, – ответил я. – Плюс три пуда угля для поддержания жара в ночное время. В деньгах это составляет три рубля пятьдесят копеек в неделю.

– Три пятьдесят…– Пален нахмурился. – Немалая сумма.

– Зато смертность снизилась на семьдесят процентов, – сказал Струве твердо. – Каждая спасенная жизнь стоит казне гораздо дороже.

Клейнмихель открыл было рот, но Энгельгардт его опередил:

– Господа, предлагаю подняться в палаты. Там вы увидите результаты воочию.

Мы двинулись обратно к лестнице. Поднимаясь, я чувствовал, как напряжение нарастает с каждой ступенькой.

Подвал это лишь механика, техника. А вот палаты это люди, живые доказательства того, что система работает.

Или не работает.

На первом этаже нас уже ожидал Беляев. Лицо его носило следы недавних переживаний, осунувшееся, с глубокими морщинами, прорезавшими лоб и щеки. Одет в черный докторский сюртук, на груди орден Святой Анны третьей степени.

– Господа, – произнес он, кланяясь, – имею честь приветствовать высокую комиссию. Готов провести осмотр палат и предоставить всю необходимую документацию.

Голос его звучал ровно, но я заметил, как дрогнули пальцы, когда он поправлял очки. Беляев нервничал.

Еще бы, ведь именно он принял решение о демонтаже системы, а затем, после вспышки госпитальной лихорадки, вынужден восстанавливать ее. Сейчас от результатов проверки зависела не только моя судьба, но и его карьера.

– Благодарю, Василий Порфирьевич, – кивнул Энгельгардт. – Начнем с первой палаты. Той самой, где две недели назад случилась вспышка лихорадки.

Мы прошли по длинному коридору, выложенному каменными плитами. Стены побелены известкой, под потолком тянулись мои воздуховоды, деревянные короба, уходящие в каждую палату. Беляев шагал впереди, изредка оглядываясь на комиссию.

Дверь первой палаты распахнулась.

Длинное помещение аршин в пятьдесят длиной и аршин в двадцать шириной встретило нас тишиной. Не гнетущей, мертвой тишиной, которая стояла здесь две недели назад, когда люди умирали один за другим, а живой, спокойной тишиной выздоравливающих.

Вдоль стен тянулись два ряда железных коек, по пятнадцать с каждой стороны. Больные лежали спокойно, некоторые читали книги, другие беседовали вполголоса с соседями. Один рядовой, с перевязанной рукой, даже играл в шахматы с ефрейтором.

Воздух в палате чистый. Пахло карболкой и свежевыстиранным бельем, совсем не тот удушливый смрад, что стоял прежде.

У окна, на высоте трех аршин от пола, виднелась приточная решетка. Я подошел, приложил ладонь, струя теплого воздуха мягко обдувала руку. Под потолком, в противоположном углу, находилась вытяжная решетка, через которую затхлый воздух выходил наружу.

Пален обошел палату, разглядывая больных. Один из чиновников комиссии, тот, что помоложе, остановился у койки рядового с забинтованной ногой.

– Как самочувствие, браток? – спросил он.

– Слава богу, ваше высокоблагородие, – ответил солдат, приподнимаясь. – Нога заживает, жару нет. Дышать легче стало, не то что раньше.

– А раньше как?

– Раньше, ваше высокоблагородие, духотища стояла страшная. Задыхались, потели. Говорили, что это нормально, мол, в госпитале всегда так. А потом вот эту штуковину поставили, – он кивнул на приточную решетку, – сразу легче сделалось.

Клейнмихель подошел к другой койке, где лежал ефрейтор с перевязанным плечом.

– А ты что скажешь?

– То же самое, ваше высокородие. Когда решетки убрали, опять душно стало. Товарищи начали болеть, горячка, жар, бред. А когда вернули назад, все прошло.

Пален обернулся к Беляеву:

– Василий Порфирьевич, каковы показатели смертности в этой палате за последние две недели?

Главный лекарь достал из кармана бумаги, развернул листы, пробежал глазами по страницам:

– За две недели после восстановления системы, ни одного летального исхода, ваше превосходительство. Тридцать больных, все на поправку идут. Температура держится в норме, нагноения прекратились.

– А до восстановления?

Беляев помолчал, потом произнес глухо:

– За трое суток, с восьмого по одиннадцатое апреля, в этой палате скончались восемь человек от госпитальной лихорадки. Еще одиннадцать заболели, но удалось спасти после того, как система восстановлена.

Повисла тишина. Цифры говорили сами за себя.

Струве добавил тихо, но внятно:

– Господа, позволю себе пояснить медицинскую сторону. Застойный воздух в палатах способствует распространению миазмов, болезнетворных испарений. Когда воздух постоянно обновляется, миазмы выводятся наружу, не успевая заразить больных. Система капитана Воронцова решает именно эту задачу.

– А температурный режим? – спросил один из инженеров комиссии, доставая термометр. – Проверим.

Он прошел по палате, измеряя температуру в разных углах.

– У входа четырнадцать градусов. В центре пятнадцать. У дальней стены четырнадцать с половиной. Разница незначительная, в пределах одного градуса.

– А раньше? – поинтересовался Пален.

Беляев снова заглянул в бумаги:

– До установки системы разница достигала пяти-шести градусов. У печи жарко, в дальних углах холодно. Больные у печки страдали от жары, в углах мерзли.

Пален кивнул, его помощник что-то записал на бумаге. Лицо его оставалось непроницаемым, но я заметил, как дрогнул уголок губ, признак того, что аргументы действуют.

– Вторая палата, – распорядился он.

Мы перешли в соседнее помещение. Картина та же: спокойные больные, чистый воздух, работающая вентиляция.

Клейнмихель попытался найти изъяны, заглядывал в углы, стучал по воздуховодам, но безуспешно. Все работало исправно.

В третьей палате, той самой, где система не демонтировалась полностью и которая осталась единственным островком здоровья во время вспышки лихорадки, мы задержались дольше. Пален расспрашивал больных, как они перенесли те страшные дни.

– Страшно было, ваше высокоблагородие, – рассказывал унтер-офицер Ковалев, сидя на постели. – Слышали, как в других палатах люди умирают, стонут. А у нас тихо. Доктор Струве приходил, говорил, держитесь, братцы, у вас система работает, вам ничего не грозит. И правда, никто не заболел.

– Вот видите, господа, – не удержался Струве. – Разница очевидна даже для самих больных.

Клейнмихель поморщился, но возразить нечего.

Четвертая и пятая палаты показали те же результаты. Везде чистота, порядок, спокойные лица выздоравливающих. Температура ровная, воздух свежий.

Мы вернулись в коридор. Пален остановился, оглядываясь на палаты.

– Капитан Воронцов, – произнес он наконец, – имею несколько вопросов прикладного характера.

– Слушаю, ваше превосходительство.

– Расход дров вы назвали. А обслуживание системы? Сколько человек требуется?

– Четыре кочегара посменно, ваше превосходительство. Двое днем, двое ночью. Плюс один плотник для текущего ремонта воздуховодов. Всего пять человек.

– Стоимость работ по установке?

– В одной палате десять рублей. На весь госпиталь ушло порядка восемьдесяти пяти рублей серебром. Это включая материалы и оплату труда мастеров.

– Срок службы конструкции?

– При должном уходе не менее десяти лет. Жесть защищает дерево от гниения, регулярная проверка стыков предотвращает разрушение.

Пален кивнул, записывая ответы. Клейнмихель молчал, глядя в окно с кислым выражением лица.

Энгельгардт обратился к Беляеву:

– Василий Порфирьевич, подготовьте, пожалуйста, сводные цифры по госпиталю за последние два месяца. Число поступивших, выздоровевших, умерших. С разделением по палатам и периодам.

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Все документы готовы, – главный лекарь достал из-под мышки толстую папку. – Вот книги наблюдений, подписанные мною и доктором Струве. Здесь по дням расписано состояние каждого больного.

Пален взял папку, раскрыл, пробежал глазами несколько страниц. Брови его поползли вверх.

– Смертность до установки системы восемнадцать процентов. После установки всего три процента. После уборки решеток резкий скачок до двадцати шести процентов. После восстановления снова падение до двух процентов. – Он поднял глаза. – Цифры впечатляют.

– Это не просто цифры, ваше превосходительство, – тихо произнес Струве. – Это жизни. Каждый процент это человек, солдат, защитник отечества.

Пален захлопнул папку.

– Господа, полагаю, осмотр можно считать завершенным. Предлагаю вернуться в кабинет главного лекаря для составления протокола проверки.

Мы двинулись обратно по коридору. Я шел позади всех, стараясь сохранять спокойное выражение лица, но внутри ликовал.

Все прошло отлично. Система работает безукоризненно, результаты налицо, даже Пален не смог найти серьезных недостатков.

Победа. Наконец-то.

Вот только Клейнмихель поглядывает недобро, неужели что-то задумал?

Глава 21
Триумф

Мы вернулись в кабинет главного лекаря, ту самую просторную комнату с высокими окнами, выходящими в госпитальный сад.

Пален уселся за стол Беляева, разложил перед собой документы. Клейнмихель устроился сбоку, лицо его оставалось мрачным, словно он проглотил что-то горькое и крайне неприятное. Энгельгардт встал у окна, опираясь на трость. Беляев и Струве расположились у стены. Младшие чиновники разместились за отдельным столиком, готовя бумаги для составления акта.

Я остался стоять посередине комнаты.

Пален долго изучал журналы наблюдений, изредка что-то записывая в бумаги. Стояла гнетущая тишина. Слышались лишь скрип пера да тиканье стенных часов.

Наконец статский советник поднял голову.

– Капитан Воронцов, – произнес он ровным, официальным тоном, – комиссия Медицинского департамента ознакомилась с вашей системой вентиляции. Изучила документацию, осмотрела палаты, опросила больных и медицинских служащих.

Он сделал паузу, и мое сердце забилось чаще. Сейчас прозвучит вердикт.

– Вынуждены признать, – продолжал Пален, и я уловил в его голосе еле заметную нотку досады, – что система действительно эффективна. Смертность снизилась значительно, температурный режим в палатах улучшился, больные выздоравливают быстрее.

Клейнмихель дернулся, словно собираясь возразить, но Пален поднял руку, останавливая его.

– Более того, – продолжал он, – расходы на систему оказались значительно ниже предполагаемых. Три рубля пятьдесят копеек в неделю – это приемлемая цена за спасение человеческих жизней.

Я почувствовал, что напряжение спадает. Победа. Полная, безоговорочная победа.

– В связи с вышеизложенным, – Пален взял чистый лист бумаги, – комиссия рекомендует к внедрению систему капитана Воронцова в других военных госпиталях империи. Предлагаю начать с крупнейших лазаретов в Москве, Петербурге и Киеве.

Энгельгардт одобрительно кивнул. Беляев облегченно выдохнул, его опасения не оправдались, карьера спасена. Струве улыбался в усы.

– Позвольте осведомиться, ваше превосходительство, – раздался голос одного из младших инженеров, того самого молодого человека в очках. – А как быть с технической документацией? Нужны ли чертежи, инструкции по монтажу?

– Разумеется, – кивнул Пален. – Капитан Воронцов подготовит подробное описание системы с чертежами и расчетами. Это ляжет в основу типового проекта.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – ответил я, едва сдерживая ликование.

Пален начал диктовать текст заключения одному из чиновников. Тот записывал, изредка переспрашивая формулировки.

Дверь кабинета приоткрылась, и на пороге показался младший ординатор Крупенников, тот самый, что прежде относился к моим экспериментам с нескрываемым скептицизмом. Увидев полный кабинет высокопоставленных чиновников, он растерялся, попятился назад.

– Простите, Василий Порфирьевич, не знал, что у вас совещание… Зайду позже.

– Входите, входите, – Беляев поманил его рукой. – Что случилось?

Крупенников неуверенно переступил порог, держа в руках медицинский журнал.

– Да вот, ваше высокоблагородие, хотел доложить… Относительно той самой кислородной воды, которую доктор Струве применяет для обработки ран. Только что осмотрел рядового Васильева, того, у которого нога гноилась. Рана практически зажила! За трое суток! Я в жизни такого не видел. Обычно подобные нагноения неделями не проходят, а тут…

Пален, который разговаривал с помощником, повернулся к ним.

– Минуточку, – произнес он холодно. – Кислородная вода? Что за кислородная вода? Доктор, – он повернулся к Беляеву, – о чем речь? Какие еще эксперименты проводятся в госпитале без ведома департамента?

Клейнмихель оживился, почуяв возможность для новых обвинений:

– Вот видите, Павел Александрович! Я же говорил! Самовольные опыты, нарушение всех инструкций!

Беляев побледнел, но Струве спокойно шагнул вперед:

– Ваше превосходительство, позвольте пояснить. Никаких нарушений нет. Кислородная вода – это химическое вещество, открытое французскими учеными еще в 1818 году. Научное название гидрогениум пероксидатум. Применяется для обеззараживания ран.

– И кто дал разрешение на применение? – Пален прищурился. – Опять капитан Воронцов со своими идеями?

– Идея действительно принадлежит капитану Воронцову, – подтвердил Струве. – Но применяю я, под свою личную ответственность. Как врач, я вправе использовать любые доступные медицинские средства для спасения жизней пациентов. Это не противоречит никаким инструкциям.

– Покажите результаты, – потребовал Пален.

Струве кивнул Крупенникову:

– Прошу вас, Семен Григорьевич, доложите подробно.

Ординатор открыл журнал, нервно пролистал несколько страниц:

– Рядовой Васильев, тридцати двух лет. Пулевое ранение правой голени с повреждением мягких тканей. Рана загноилась на третий день после поступления. Началась госпитальная лихорадка, температура поднялась до тридцати девяти градусов по Реомюру. Лечение не помогало, больной кричал от боли, состояние ухудшалось. Уже готовились к ампутации…

– И? – нетерпеливо спросил Пален.

– И доктор Струве предложил попробовать новый метод. Промыл рану этой… кислородной водой. Вещество пенится, выделяет пузырьки, вытягивает гной. Больной говорит, что щиплет, но терпимо, не больно. После первой же обработки температура начала спадать. Через сутки рана очистилась, через двое началось заживление. Сегодня, на третьи сутки, Васильев уже может вставать с постели.

Повисла тишина. Даже Клейнмихель не нашелся, что возразить.

– Один случай ничего не значит, – наконец произнес Пален.

– Двадцать три случая, ваше превосходительство, – спокойно ответил Струве, доставая свои записи. – За последние две недели я применял кислородную воду на двадцати трех больных с различными ранениями. У двадцати двух заживление прошло без осложнений. У одного развилось легкое нагноение, но не критичное. Для сравнения, при обычной обработке осложнения возникают у десяти-двенадцати человек из двадцати трех.

Он протянул журнал Палену. Тот взял, пробежал глазами записи.

– Впечатляющие цифры, – признал он нехотя. – А стоимость этого гидрогениума?

– Копейки, ваше превосходительство, – ответил Струве. – Готовится из перекиси бария и серной кислоты. Оба реагента дешевы и доступны в любой госпитальной аптеке. Реакция несложная, я лично готовлю раствор. На месяц работы госпиталя требуется материалов не более чем на рубль серебром.

Пален медленно кивнул, что-то записывая в свои бумаги.

– Значит, капитан Воронцов не только систему вентиляции создал, но и предложил новый метод лечения ран?

– Именно так, ваше превосходительство, – подтвердил Струве. – Александр Дмитриевич откуда-то узнал о существовании этого вещества, предложил попробовать его в медицинских целях. Я проверил идею на практике, результаты превзошли все ожидания.

Энгельгардт не удержался от довольной улыбки:

– Господин Пален, полагаю, это еще один аргумент в пользу поощрения капитана Воронцова. Человек, который одновременно улучшает и условия содержания больных, и методы их лечения, заслуживает самого серьезного внимания.

Клейнмихель сидел, стиснув зубы, багровый от злости. Его попытка найти новые нарушения обернулась очередным моим триумфом.

– Доктор Струве, – Пален закрыл журнал, – подготовьте подробное описание метода. С точными рецептурами, концентрациями, инструкциями по применению. Это войдет в рекомендации департамента наряду с системой вентиляции.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Струве едва сдерживал ликование.

– И еще одно, – добавил Пален, глядя на меня. – Капитан Воронцов, откуда у военного инженера столь обширные познания в области медицинской химии? Это весьма необычно.

Вопрос прозвучал не столько с подозрением, сколько с искренним любопытством.

– Читал, ваше превосходительство, – ответил я спокойно, повторяя уже заготовленную формулу. – В академической библиотеке попадались труды французских и немецких химиков. Открытие гидрогениума пероксидатум описывалось в нескольких статьях. Упоминалось его обеззараживающее действие. Я лишь предположил, что это свойство можно применить для обработки ран, и предложил доктору Струве проверить гипотезу.

– Гипотезу… – Пален задумчиво постукивал пальцами по столу. – Капитан, вы не думали о научной карьере? С такими способностями к анализу и синтезу знаний вы могли бы стать выдающимся исследователем.

– Благодарю за высокую оценку, ваше превосходительство, – поклонился я. – Но предпочитаю практическую деятельность. Применять знания для решения конкретных задач.

– Похвально, – кивнул Пален. – Что ж, господа, полагаю, можем завершать. Капитан Воронцов, доктор Струве, в течение двух недель предоставьте всю необходимую документацию. Как по вентиляционной системе, так и по методу обработки ран кислородной водой. Департамент рассмотрит оба предложения для внедрения в военных госпиталях империи.

Он встал, остальные последовали его примеру.

– Василий Порфирьевич, благодарю за гостеприимство. Полковник Энгельгардт, буду ждать ваших рапортов.

Пален направился к выходу. Клейнмихель, не глядя ни на кого, поспешил следом. Младшие чиновники собрали бумаги и тоже удалились.

Когда дверь закрылась за последним из них, в кабинете повисла тишина.

Потом Крупенников выдохнул:

– Господи, думал, сердце разорвется. Когда увидел всех этих господ… Простите, Василий Порфирьевич, не хотел помешать.

– Напротив, Семен Григорьевич, – Беляев впервые за все утро улыбнулся, – вы помогли. Очень помогли.

Струве подошел ко мне, хлопнул по плечу:

– Молодцом, Александр Дмитриевич! Наша взяла! Оба метода будут внедрены по всей России! Представляете, сколько жизней удастся спасти?

Я улыбнулся:

– Представляю, Карл Иванович. Только надеюсь, внедрение пойдет быстрее, чем с вентиляцией.

Энгельгардт подошел, протянул руку:

– Капитан, примите мои искренние поздравления. Вы не просто прошли проверку, вы превзошли все ожидания. Департамент рекомендует ваши методы к внедрению, это огромный успех. И, полагаю, представление к ордену теперь будет усилено. Возможно, даже Станислав второй степени вместо третьего.

– Благодарю, ваше превосходительство, – я пожал его руку. – Но главное не награда. Главное результат.

– Правильные слова, – одобрил полковник. – Но и наградой не стоит пренебрегать. В нашей системе все так устроено, что они помогают открыть двери, которые иначе остались бы закрытыми.

Беляев уселся за свой стол, на правах хозяина:

– Господа, предлагаю разойтись. День выдался тяжелый для всех. Капитану Воронцову особенно нужен отдых.

Все согласно закивали. Я отдал честь, вышел из кабинета.

Коридор госпиталя встретил меня тишиной. Больные отдыхали после трапезы, врачи разошлись по делам. Я медленно брел к своей каморке, с трудом переставляя ноги.

Победа. Наконец-то.

Система одобрена. Будет внедряться по всей России. Тысячи жизней будут спасены.

Я сделал это. Изменил историю. Пусть немного, но изменил.

У поворота коридора я остановился, прислонился к стене. Руки слегка дрожали от усталости и нервного напряжения.

Воронцов, ты молодец, сказал я сам себе. Ты доказал, что знания из будущего могут менять прошлое. Ты спас жизни. Ты победил бюрократию и косность.

Но это только начало. Впереди еще много работы. Документация, внедрение, обучение персонала. А потом новые проекты. Водопровод, канализация, может быть, что-то еще.

Я оттолкнулся от стены, двинулся дальше.

У входа в мою каморку меня ждал сюрприз. На пороге стояла Елизавета Петровна. Светлое платье, волосы аккуратно уложены, в руках небольшой поднос с чаем и пирожками.

– Александр Дмитриевич, – произнесла она тихо, – поздравляю. Я уже слышала. Вы победили.

Я остановился, глядя на нее. В ее глазах читалось что-то новое. Не просто уважение. Что-то более теплое, более личное.

– Спасибо, Елизавета Петровна, – ответил я. – Без вашей поддержки было бы гораздо труднее.

Она улыбнулась:

– Моя помощь не понадобилась. Вы справились сами. Но я принесла чай. Подумала, что вы голодны и измотаны. Позвольте угостить?

Я посмотрел на поднос. Горячий чай, свежие пирожки с капустой. Простая еда, но сейчас это казалось верхом роскоши.

– С превеликой благодарностью, – кивнул я, открывая дверь. – Прошу.

Она вошла, я следом.

Моя каморка встретила нас привычной скромностью. Узкая железная койка у стены, простой деревянный стол, два табурета, умывальник с медным кувшином. На столе лежали мои чертежи, свернутые в трубку, несколько книг по инженерному делу, карандаши и перья. У окна, на подоконнике, стоял оловянный подсвечник с огарком свечи.

Елизавета поставила поднос на стол, налила чай в простую глиняную кружку. Пар поднимался вверх, наполняя комнату запахом крепкой заварки.

– Пейте, Александр Дмитриевич, – сказала она тихо. – Вы совершенно измотаны.

Я взял кружку, сделал глоток. Горячий, горький чай обжег язык, но это ощущение оказалось удивительно приятным после дней, проведенных в беспрестанной работе и борьбе с бюрократами.

Елизавета села на второй табурет, сложив руки на коленях. Светлое платье ее было безукоризненно чистым, волосы аккуратно уложены.

На фоне окружающей обстановки она казалась существом из другого мира, мира балов, салонов, светских бесед. А я… я походил на рабочего с завода, с запыленной одеждой и мозолями на руках.