Текст книги "Инженер 1: паровая империя (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

– Не важно, кто именно, – продолжал Энгельгардт. – Важно то, что вам дают шанс. Тула старинный центр оружейного дела. Заводы, мастерские, тысячи умелых рук. Если сумеете там проявить себя, зарекомендовать как толковый инженер, двери откроются во все стороны. Петербург, Москва, крупные предприятия…

Он обернулся, посмотрел на меня:

– А что самое важное, Тула недалеко от столицы. Оттуда рукой подать до Москвы, а из Москвы прямая дорога в Петербург. Сможете и делом заниматься, и связи налаживать. Это куда выгоднее, чем сидеть где-нибудь в провинциальной канцелярии.

Логика его слов бесспорна. Тула это возможность. Возможность применить знания на практике, доказать свою ценность, выбиться в люди.

– Вы советуете принять предложение, ваше высокоблагородие? – спросил я.

Энгельгардт вернулся к столу, сел:

– Я советую съездить. Посмотреть, что там к чему. Познакомиться с Писаревым, осмотреть завод, обсудить условия. Если не понравится, всегда успеете отказаться. Но если упустите такой случай, потом можете пожалеть.

Он взял перо, обмакнул в чернильницу:

– Вот что предлагаю. Сейчас составим бумаги об отставке с военной службы и прошение о переводе в гражданское ведомство. Я их подпишу, отправлю в Петербург. Пока они идут по инстанциям, недели три-четыре пройдет. За это время успеете съездить в Тулу, посмотреть, что к чему. Если устроит, оформите перевод туда. Если нет, будем искать другие варианты.

Я кивнул. План разумный, дающий свободу маневра.

– Согласен, ваше высокоблагородие. Поеду в Тулу, посмотрю.

– Вот и славно, – Энгельгардт придвинул ко мне чистый лист бумаги. – Теперь давайте составлять рапорт в полк. Нужно исключить вас из списков 2-го саперного батальона. Формально вы все еще числитесь там, хотя батальон уже расформирован.

Я взял перо, задумался над формулировкой. Память подсказывала нужные слова, обороты речи, принятые в военной переписке.

'Его высокоблагородию господину полковнику Головину, временно исполняющему обязанности командира 2-го саперного батальона Южной армии.

Инженер-капитан Александр Воронцов, состоявший в 3-й саперной роте означенного батальона, имеет честь покорнейше просить об исключении из списков части по случаю перевода в гражданское ведомство.

По заключению медицинской комиссии Севастопольского военного госпиталя признан годным к службе с ограничениями, что препятствует продолжению строевой службы. Намерен посвятить себя мирным инженерным трудам на благо отечества.

Имею честь выразить глубочайшую признательность господину полковнику и всему начальству батальона за науку воинского дела и товарищество в тяжкие дни обороны Севастополя.

С совершенным почтением остаюсь покорнейший слуга, инженер-капитан Александр Воронцов.

Севастополь, 28 марта 1856 года'.

Я отложил перо, просушил бумагу песком. Энгельгардт взял лист, пробежал глазами, кивнул одобрительно:

– Хорошо составлено. Достойно и без лишних сантиментов. Головин оценит. – Он убрал рапорт в папку. – Теперь составляйте прошение о переводе в гражданское ведомство. Министерство внутренних дел или государственных имуществ, на ваш выбор. Перечислите заслуги, приложением укажите акт медицинской комиссии и рекомендации от меня и доктора Струве.

Я принялся за новый документ. Писал медленно, тщательно подбирая формулировки. Нужно показать себя с лучшей стороны, но не хвастаться. Указать достижения, но не преувеличивать.

Через полчаса прошение было готово. Энгельгардт прочитал, внес несколько правок, велел переписать начисто.

– К завтрашнему дню все будет оформлено, – сказал он, когда я закончил. – Отправлю с курьером в Петербург. Там пройдет через канцелярию министерства, недели через три-четыре получите ответ. А пока можете ехать в Тулу. Выпишу вам открытый лист на проезд по казенной надобности. Формально будете числиться при госпитале как советник, получать жалованье. Когда оформим бумаги, спишем вас по переводу.

Я встал, чувствуя благодарность:

– Не знаю, как благодарить вас, ваше высокоблагородие…

Энгельгардт поднялся, протянул руку. Я пожал ее, ощущая крепкое рукопожатие.

– Благодарить не за что, Александр Дмитриевич. Вы сами заслужили эту возможность. Своим трудом, упорством, готовностью сражаться за правое дело. Таких людей России сейчас особенно не хватает. – Он помолчал, затем добавил серьезно: – Только берегите себя. В гражданском ведомстве своих паленов и клейнмихелей не меньше, чем в военном. Завистники, интриганы, люди, готовые погубить чужое дело ради собственной выгоды. Будьте осторожны.

– Постараюсь, ваше высокоблагородие. Опыт борьбы с местными бюрократами кое-чему научил.

Полковник усмехнулся:

– Вот и хорошо. Ступайте. Завтра зайдете, заберете бумаги. А пока можете известить Писарева о согласии приехать.

Я отдал честь, развернулся и вышел из кабинета.

В коридоре остановился, задумался. Все произошло так быстро, так неожиданно. Еще час назад я размышлял о долгом пути через петербургские канцелярии, а теперь передо мной открылась совсем иная дорога.

Тула. Оружейный завод. Возможность применить свои знания не в теории, а на практике.

Я выпрямился, зашагал по коридору к выходу. Нужно возвращаться в госпиталь, рассказать Струве о новостях. И написать ответ Писареву. О том, что приеду.

Глава 24
Прощание

Утро выдалось ясным, почти безоблачным. Солнце уже поднялось над горизонтом, заливая двор госпиталя мягким светом. Воздух пах морем и распустившейся акацией.

Я стоял в центральном коридоре первого этажа, окидывая взглядом знакомое до мелочей пространство. Побеленные стены, потертый дощатый пол, ряды дверей в палаты. Здесь я провел долгое время, сначала как больной, потом как инженер, боровшийся с системой.

Теперь пришла пора уезжать.

За спиной послышались шаги. Обернулся, это доктор Карл Иванович Струве шел по коридору, в руках медицинский саквояж. Увидев меня, он остановился, слегка улыбнулся.

– Александр Дмитриевич, – произнес он по-русски, с едва заметным немецким акцентом, – собираетесь в дорогу?

– Завтра утром, Карл Иванович. Решил напоследок обойти палаты, попрощаться.

Струве кивнул, поставил саквояж на пол.

– Правильно делаете. Люди помнят добро. Многие из них живы благодаря вам.

Я пожал плечами:

– Живы благодаря вашему мастерству, доктор. Я лишь обеспечил свежий воздух и чистоту.

– Не скромничайте, – возразил Струве. – Вы сделали то, что не могли сделать мы, врачи. Изменили саму систему. До вашего прихода смертность в госпитале составляла тридцать процентов. Теперь менее десяти. Это ваша заслуга.

Он помолчал, затем добавил серьезно:

– Вы уже слышали что я подал подробный отчет в Медицинский департамент. Описал все вентиляцию, обеззараживание ран кислородной водой, изоляцию заразных больных. Приложил цифры, наблюдения, чертежи. Полагаю, через несколько месяцев ваши методы начнут внедрять по всей империи.

– Через несколько месяцев, – повторил я с легкой усмешкой. – Если бюрократы не замедлят процесс на годы.

Струве рассмеялся:

– Возможно. Но зерно посеяно. Рано или поздно оно прорастет. – Он протянул руку. – Желаю вам успеха в Туле, Александр Дмитриевич. Уверен, вы там многого добьетесь.

Я пожал его руку:

– Благодарю, Карл Иванович. Без вашей поддержки я бы не справился. Если будете в Туле, милости прошу в гости.

– Непременно воспользуюсь приглашением.

Струве взял саквояж, кивнул на прощание и направился к операционной. Я проводил его взглядом, затем повернулся к палатам.

Первая палата встретила привычным запахом карболовой кислоты и свежего белья. Больные лежали спокойно, некоторые читали, другие беседовали вполголоса. На потолке под самым перекрытием виднелись деревянные короба вентиляционных каналов, уходившие к печи в углу.

Система работала. Тихо, незаметно, но работала. Свежий воздух поступал через нижние решетки, застоявшийся уходил через верхние. Температура держалась ровная, без резких перепадов.

– Господин капитан! – окликнул меня рядовой Петухов, сидевший на койке у окна. – Правда ли, что вы уезжаете?

Я подошел к нему:

– Правда, Петухов. Завтра утром отправляюсь в Тулу.

– Жалко, – вздохнул солдат. – Хороший вы офицер. Не то что другие, которые только командовать умеют. Вы за людей радели.

– Служба такая, – ответил я просто. – Выздоравливай, солдат. И береги здоровье.

Обошел остальные койки, перекинулся несколькими словами с выздоравливающими. Все они знали о моем отъезде, все желали успеха.

Во второй палате меня ожидал фельдфебель Морозов с тремя солдатами, Егором, Семеном и Иваном. Те самые мастера, что помогали строить вентиляционную систему.

Морозов встал навытяжку, отдал честь:

– Господин капитан, позвольте доложить. Артель просит разрешения проводить вас завтра до станции.

Я посмотрел на них. Четверо здоровенных мужиков, с руками, привычными к топору и молоту. Хорошие работники, толковые.

– Разрешаю, – сказал я. – Но это не обязательно, Морозов. Служба у вас своя.

– Какая теперь служба, – махнул рукой фельдфебель. – Война кончилась, госпиталь скоро закрывать будут. Нас по полкам распределят. А вот с вами, ваше благородие, мы дело делали. Настоящее дело. Хочется проводить как следует.

Егор шагнул вперед, держа в руках сверток, обернутый холстом:

– Это вам, господин капитан. От артели. Сделали на память.

Я развернул холст. Внутри оказалась деревянная модель вентиляционной системы, выполненная с поразительной точностью. Каждый канал, каждая решетка, даже печь с дымоходом все вырезано из дерева, склеено, отполировано.

– Семен три вечера возился, – пояснил Егор. – Говорит, пусть не забываете, как в Севастополе систему строили.

Я повернул модель в руках, разглядывая мелкие детали. Работа мастера, сделанная с душой.

– Спасибо, братцы, – произнес я. – Ценный подарок. Буду хранить.

Иван-кузнец, самый здоровенный из троих, кашлянул:

– Ваше благородие, а нельзя ли нас с собой взять? В Тулу эту? Мы работящие, не подведем.

Я задумался. Взять их с собой? Идея заманчивая. Толковые мастера всегда нужны. Но можно ли? Они солдаты, числятся на службе…

– Морозов, – обратился я к фельдфебелю, – как обстоят дела с вашей службой? Когда вас распустят по домам?

Морозов почесал затылок:

– Говорят, к лету. Но точно никто не знает. Может, через месяц, может, через полгода. Начальство само не ведает.

– Вот что, – решил я. – Дам вам адрес в Туле. Как только демобилизуетесь пишите. Если найдется работа, приглашу. Жалованье будет справедливое, жилье обеспечу.

Лица солдат просветлели. Егор улыбнулся:

– Спасибо, ваше благородие! Непременно напишем!

Я попрощался с ними, вышел в коридор. Еще несколько палат, еще несколько прощаний. Везде одинаковые пожелания успеха, благодарности, сожаления об отъезде.

В третьей палате, той самой экспериментальной, где все начиналось, я задержался дольше. Стоял посреди прохода, глядя на вентиляционные каналы под потолком. Здесь впервые проверял свои расчеты, здесь доказывал правоту системы.

Унтер-офицер Ковалев, сидевший на койке, заметил мой взгляд:

– Хорошая штука, ваше благородие. Дышится легко, жару нет. В других палатах, говорят, раньше духотища стояла.

Я вышел из палаты, направился к выходу. Во дворе госпиталя встретил младшего лекаря Зотова, торопящегося куда-то с узлом бумаг.

– Александр Дмитриевич! – окликнул он меня. – Слышал, вы уезжаете. Жаль очень. Мы только начали по-настоящему работать, а тут…

– Ничего, Петр Семенович, – ответил я. – Вы справитесь и без меня. Главное не дайте системе заглохнуть. Следите за чистотой воздуховодов, вовремя чистите решетки, не позволяйте топить печи наполовину.

– Непременно, – заверил Зотов. – Доктор Струве уже составил подробнейшую инструкцию. Будем следовать неукоснительно.

Остаток дня я провел в госпитале, решая мелкие вопросы. Беляев уехал в Симферополь, с ним я попрошаться не успел. Вечером того же дня санитар принес небольшой конверт, запечатанный бледно-голубым сургучом.

«Александр, прошу встретиться завтра в три часа пополудни. Идите по береговой тропе к югу от госпиталя, там, где начинаются скалы. Я буду ждать. Л.»

Я перечитал записку дважды, затем бросил в печь. Бумага вспыхнула, превратилась в пепел.

На следующий день, ровно без четверти три, я вышел из госпиталя и направился к берегу. День выдался теплым, почти летним. Солнце висело высоко, море переливалось синевой. Легкий ветер приносил запах водорослей и соли.

Тропа вела вдоль обрыва, петляя между кустами можжевельника и дикого терновника. Слева простиралось море, справа поднимались скалы, изрезанные трещинами. Чайки кричали над волнами, их голоса смешивались с шумом прибоя.

Минут через двадцать тропа свернула за выступ скалы, и я увидел небольшую бухту. Место уединенное, скрытое от посторонних глаз. Узкая полоска каменистого берега, несколько старых сосен, нависших над водой, и плоский валун, на котором сидела Лиза.

Она поднялась, увидев меня. На ней светлое платье из тонкой материи, волосы распущены, прикрыты легкой шалью. В руках небольшая корзина.

– Александр, – произнесла она, когда я приблизился. – Благодарю, что пришел.

– Как я мог не прийти?

Она улыбнулась, указала на валун:

– Прошу, присаживайся. Я взяла вина и фруктов. Подумала, что стоит отметить твой отъезд достойно.

Я сел рядом с ней. Лиза достала из корзины бутылку бордо, два бокала, завернутые в салфетку, тарелку с виноградом и персиками.

– Где ты все это раздобыла? – спросил я. – В Севастополе сейчас с провизией туго.

– У французов, – ответила она с легкой усмешкой. – Они еще не все покинули город. А у меня есть знакомый офицер интендантской службы, который не отказывает дамам в небольших услугах.

Я откупорил бутылку, разлил вино по бокалам. Мы выпили молча, глядя на море.

– Получил письмо из Тулы? – спросила Лиза после паузы.

– Получил. Приглашение от управляющего оружейным заводом. Предлагают приехать, обсудить условия.

– И ты едешь?

– Еду. Полковник Энгельгардт оформляет документы об отставке с военной службы. Через несколько дней все будет готово.

Лиза кивнула, отпила из бокала:

– Правильное решение. В Севастополе ты сделал что мог. Теперь пора двигаться дальше. – Она помолчала, затем добавила тише: – Буду скучать.

Я посмотрел на нее. Солнечный свет играл в ее волосах, выхватывал золотистые пряди. Лицо спокойное, но в глазах читалась грусть.

– Я тоже.

Она повернулась ко мне:

– Я уезжаю в Петербург послезавтра. Отец прислал письмо, требует возвращения. Дядя тоже пишет, что нужна моя помощь в организации попечительского совета при новом учебном заведении.

– Петербург, – повторил я. – Значит, мы расстаемся надолго.

– Тула недалеко от Москвы, – сказала она, беря меня за руку. – А Москва в двух сотнях верст от Петербурга. Мы увидимся. Я приеду. Или ты приедешь.

– Приеду, – пообещал я. – Как только устроюсь, разберусь с заводом, обязательно приеду.

Лиза наклонилась, прижалась губами к моим. Поцелуй короткий, но нежный. Я обнял ее за плечи, притянул ближе. Она откликнулась, прильнула ко мне.

Когда мы разомкнули губы, Лиза посмотрела мне в глаза:

– Помнишь наш разговор в госпитале? После триумфа? Я говорила тебе, что буду ждать тебя в Петербурге. И это по-прежнему верно. Отец уже знает о тебе. Я рассказала ему о твоих достижениях. Он заинтересован, хочет познакомиться.

– Князь Долгоруков захочет встретиться с простым капитаном?

– С талантливым инженером, чьи методы одобрены к внедрению по всей империи, – поправила она. – Отец не из тех, кто судит людей по происхождению. Ему важны дела.

Она помолчала, затем добавила тише:

– Но о нас с тобой… О том, что между нами… Пока рано говорить открыто. Ты понимаешь?

Я кивнул.

– Понимаю. Буду работать, доказывать. Стану известным инженером, и тогда…

– И тогда мы сможем быть вместе открыто, – закончила она. – А пока… Пока у нас есть сегодня.

Она поднялась, взяла меня за руку:

– Пойдем.

Мы прошли несколько шагов вдоль берега, туда, где росли старые сосны. Под одной из них, той самой, что помнила нашу первую близость, лежала расстеленная шаль.

– Ты заранее приготовила? – усмехнулся я.

– Разумеется, – ответила Лиза с легкой улыбкой. – Думала, ты не догадаешься, зачем я звала тебя сюда? Просто попрощаться?

Она опустилась на шаль, потянула меня за собой. Я сел рядом, обнял ее. Мы целовались долго, неторопливо, наслаждаясь близостью. Руки мои скользили по ее спине, расстегивая крючки платья.

– Александр, – прошептала она между поцелуями, – я хочу запомнить этот день. Запомнить тебя. Все. Чтобы в Петербурге, когда буду скучать, вспоминать…

– И я хочу запомнить, – ответил я, стягивая с нее платье.

Она помогла, освободилась от корсета. Я целовал ее шею, плечи, грудь. Она тихо стонала, запустив пальцы мне в волосы.

В этот раз все было иначе, чем в прошлый. Не так торопливо, не так робко. Мы уже знали друг друга, знали, что приносит удовольствие, что вызывает отклик. Движения наши стали увереннее, смелее.

Я ласкал ее грудь, и она выгибалась навстречу моим прикосновениям. Рука моя скользнула ниже, между ее бедер, и Лиза тихо вскрикнула, прижимаясь ко мне сильнее.

– Не останавливайся, – прошептала она хрипло. – Пожалуйста…

Я стянул с нее последнюю одежду, освободился от своей. Наши тела соединились легко, без боли, без неловкости. Лиза обвила меня ногами, притягивая глубже.

Мы двигались в такт, находя общий ритм. Море шумело внизу, ветер шелестел в соснах, но мы слышали только дыхание друг друга, только стоны удовольствия.

Когда волна накрыла нас, мы замерли, сжимая друг друга, не желая отпускать. Лиза прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мою шею. Я чувствовал, как дрожит ее тело.

– Люблю тебя, – прошептала она. – Так сильно люблю…

– И я люблю тебя, Лиза.

Мы еще немного полежали, обнявшись, затем начали одеваться. Движения медленные, неторопливые. Не хотелось разрушать эту близость, эту интимность.

Когда мы вернулись к валуну, солнце уже клонилось к закату. Мы допили вино, съели персики. Молча, держась за руки, глядя на море.

– Напиши мне сразу, как приедешь в Тулу, – сказала Лиза тихо. – Адрес мой ты знаешь. Петербург, Дворцовая набережная, дом князя Долгорукова.

– Напишу. Обязательно напишу.

Она достала из корзины небольшой сверток, завернутый в бумагу.

– Это тебе. На память.

Я развернул бумагу. Внутри оказался платок из тонкого батиста, вышитый инициалами «Е. Д.» Елизавета Долгорукова.

– Носи его, – сказала она тихо. – И вспоминай.

– Буду носить. И вспоминать каждый день.

Последний поцелуй, долгий и горький. Затем она отстранилась, поднялась.

– Мне пора. Проводи меня до поворота.

Мы медленно пошли по тропе. У поворота остановились. Лиза обняла меня в последний раз.

– До встречи в Петербурге, – прошептала она. – Не забывай меня.

– Никогда не забуду.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Я стоял, глядя ей вслед, пока ее фигура не скрылась за изгибом скалы.

Только тогда повернулся и направился обратно к госпиталю. В кармане мундира лежал ее платок, хранящий тонкий аромат лаванды. На губах еще ощущался вкус последнего поцелуя.

Вечер выдался ясным и прохладным. Солнце уже опустилось за горизонт, когда я вышел из своей каморки с небольшим саквояжем в руках.

Вещей набралось немного. Смена белья, запасной мундир, несколько книг по инженерному делу, папка с чертежами и документами. И модель вентиляционной системы, подаренная Морозовым и его артелью, тщательно обернутая холстом.

Во дворе госпиталя меня уже ожидали. Фельдфебель Морозов с тремя солдатами, Егором, Семеном и Иваном, стояли у ворот, при полной форме. Рядом с ними простая телега, запряженная парой лошадей. На козлах сидел возница, пожилой солдат в потертом армяке.

– Господин капитан! – Морозов отдал честь, когда я приблизился. – Артель готова проводить вас до почтовой станции!

Я кивнул, положил саквояж в телегу:

– Благодарю, Морозов. Но это лишнее. До станции всего три версты, дошел бы пешком.

– Никак нельзя, ваше благородие, – возразил фельдфебель. – Офицера провожать надо как положено. Да и груз у вас, видать, нелегкий.

Егор подмигнул:

– А мы, господин капитан, все равно без дела маялись. Лучше доброе дело сделать, чем в казарме киснуть.

Я усмехнулся. Хорошие люди. Простые, но надежные.

– Ну что же, раз так, поехали.

Забрался в телегу, сел на доски. Солдаты пристроились рядом. Морозов махнул рукой вознице:

– Трогай!

Телега качнулась, колеса заскрипели по мощеной дороге. Мы выехали из ворот госпиталя.

Я обернулся, бросил последний взгляд на знакомое здание. Длинное, одноэтажное, с белеными стенами и узкими окнами. Над крышей виднелись трубы печей, из которых тянулся легкий дымок.

– Жалко уезжать? – спросил Семен, заметив мой взгляд.

– Немного, – признался я.

– Ничего, – утешил Иван-кузнец. – Зато теперь вперед, к новым делам. В Тулу, говорите, едете? Там заводы, мастерские. Развернетесь как следует.

Телега свернула на главную улицу, ведущую к выезду из города. По обе стороны тянулись дома, большей частью разрушенные или поврежденные осадой. Кое-где велись восстановительные работы, каменщики клали новую кладку, плотники чинили крыши.

Севастополь медленно возвращался к жизни. Война закончилась, но следы ее еще долго будут напоминать о пережитом.

Мы проехали мимо развалин четвертого бастиона. Изрытая воронками земля, обломки орудий, почерневшие от пожаров стены. Здесь еще полгода назад шли ожесточенные бои. Здесь гибли люди, которых я потом видел в госпитале.

Морозов тоже смотрел на развалины, лицо его помрачнело:

– Страшное место. Я там, на бастионе, две недели отстоял. Каждую ночь французы лезли, каждую ночь отбивали. Людей как мух косило.

– Тебя там ранило? – спросил я.

– Ага. Ядро рядом разорвалось, контузило. Три дня без памяти провалялся, потом в госпиталь свезли. Там ваш Энгельгардт и откачал.

Мы выехали за пределы города. Дорога пошла вдоль берега, справа плескалось море, слева тянулись голые холмы. Весна только начиналась, зелени еще мало, но кое-где уже пробивалась трава, распускались первые цветы.

– Далеко до станции? – спросил Егор.

– Версты две осталось, – ответил возница, не оборачиваясь. – К восьми часам доедем.

Телега подпрыгивала на ухабах. Я сидел, прислонившись спиной к борту, глядя на удаляющийся Севастополь. Город постепенно скрывался за поворотом дороги, становился все меньше, пока совсем не исчез из виду.

– Ваше благородие, – окликнул меня Семен, – а правда, что в Туле самое лучшее оружие в империи делают?

Я встрепенулся:

– Правда. Тульские мастера славятся по всей России. Ружья, сабли, пушки, все там производят. Хотя заводы, говорят, устарели. Вот меня, видимо, для модернизации и зовут.

– Модер… как? – не понял Иван.

– Для улучшения, – пояснил я. – Чтобы производство усовершенствовать, новые машины внедрить.

– Вот оно что, – кивнул Иван. – Значит, как с вентиляцией в госпитале. Сделали новое, лучше стало.

– Примерно так.

Егор задумчиво почесал затылок:

– А нам, господин капитан, когда увольнение будет, вы письмо напишете? Как обещали? Мы бы с радостью к вам в помощники пошли. Работа у нас в руках спорится, не подведем.

Я посмотрел на них. Четверо крепких, здоровых мужиков, умеющих работать руками. Такие люди на заводе всегда нужны.

– Напишу обязательно. Адрес знаете. Тула, оружейный завод, капитан Воронцов. Как освободитесь, пишите, приглашу.

Лица солдат просветлели. Морозов улыбнулся:

– Вот и славно. Значит, не совсем расстаемся. Еще поработаем вместе.

Впереди показались строения почтовой станции. Небольшой каменный дом, конюшня, навес для карет. У крыльца стояла почтовая карета, запряженная четверкой лошадей. Ямщик возился с упряжью, проверяя постромки.

Телега подъехала, остановилась. Я спрыгнул на землю, взял саквояж.

– Ну что же, братцы, – произнес я, оборачиваясь к солдатам. – Спасибо, что проводили. Берегите себя.

Морозов вылез из телеги, встал навытяжку, отдал честь:

– Служили верой и правдой, господин капитан! Счастливого пути!

Остальные тоже спрыгнули, выстроились в ряд. Я обошел каждого, пожал руку.

– До встречи, Морозов. Егор. Семен. Иван. Будьте здоровы.

Они провожали меня взглядами, когда я поднялся по ступеням на крыльцо станции. Внутри, в небольшой конторе, сидел станционный смотритель, пожилой отставной солдат с седыми усами.

– Вам куда, ваше благородие? – спросил он, поднимая голову от гроссбуха.

– В Тулу. Через Симферополь и Москву.

– Документы есть?

Я достал открытый лист, подписанный Энгельгардтом. Смотритель пробежал глазами, кивнул:

– Порядок. Карета отходит через четверть часа. Попутчик у вас будет, купец один, в Москву едет. Места хватит.

Я вышел на крыльцо. Солдаты все еще стояли у телеги, не уезжали. Морозов помахал рукой, я ответил тем же.

Телега тронулась, покатила обратно к городу. Я смотрел, как она удаляется, пока не скрылась за поворотом дороги.

Последняя связь с госпиталем оборвалась. Теперь я совсем один.

Ямщик окликнул меня:

– Ваше благородие, готово! Садитесь, поехали!

Я подошел к карете, забрался внутрь. Внутри, на противоположной скамье, сидел дородный купец в поддевке, с окладистой бородой. Он кивнул мне приветственно:

– Здравствуйте, господин офицер. Савва Лукич Громов, купец второй гильдии. В Москву еду, по делам торговым.

– Александр Воронцов, инженер-капитан. В Тулу направляюсь.

– В Тулу? – оживился купец. – Дело хорошее! Город славный, заводы там, оружие делают. Сам не раз бывал, с тульскими мастерами дела имел. А вы по службе едете?

– По приглашению. На завод оружейный.

Карета дернулась, тронулась с места. Колеса застучали по мощеной дороге. Я откинулся на спинку сиденья, глядя в окно.

Почтовая станция осталась позади. Дорога уходила вдаль, между голых холмов, к горизонту. Путь предстоял неблизкий, через Симферополь, через Перекоп, через бескрайние степи Малороссии, затем Москва, и наконец Тула.

Неделя, а то и больше в пути.

Купец что-то говорил, рассказывал о своих делах, но я слушал вполуха. Мысли были далеко. В Туле, куда я ехал. В Петербурге, где меня ждала Лиза. В будущем, которое предстояло построить.

Карета катила вперед, увозя меня прочь от Севастополя, навстречу новым свершениям.