Текст книги "Инженер 1: паровая империя (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16
Закупки

Утром я стоял у окна комнаты, глядя на двор госпиталя, где санитары расчищали двор от грязи. Струве уже показал мне приказ Беляева. Восстановить систему вентиляции. Немедленно. Работать круглосуточно.

Я оделся, умылся ледяной водой из кувшина, пытаясь прогнать остатки ночных кошмаров. Нужно приступать к работе. Осмотреть палаты, составить план восстановления, распределить людей.

Стук в дверь прервал размышления.

– Александр Дмитриевич! – голос Зотова звучал взволнованно. – Полковник Энгельгардт прибыл! Требует немедленно явиться в кабинет главного лекаря!

Энгельгардт? Сейчас? Он же не должен приезжать до конца недели…

Я схватил сюртук, натянул, застегивая пуговицы на ходу, и бросился следом за младшим лекарем.

Коридоры госпиталя еще тонули в утренней тишине. Только в дальних палатах слышались приглушенные голоса да изредка стоны боли.

Мы миновали приемный покой, где дежурный фельдшер заполнял какие-то ведомости, промчались мимо аптеки с ее характерным запахом трав и лекарств.

Дверь кабинета Беляева оказалась приоткрыта. Изнутри доносился мерный, властный голос. Я узнал его сразу. Энгельгардт.

Я остановился на пороге, перевел дыхание, привел в порядок мундир и постучал.

– Войдите! – раздался короткий приказ.

За массивным дубовым столом сидел не Беляев, а полковник Энгельгардт, высокий, седой, с орденскими планками на груди и суровым, изборожденным морщинами лицом. Беляев стоял сбоку, у окна, с бледным, осунувшимся лицом и потухшим взглядом.

Рядом с полковником, у стола, расположился Струве.

– Капитан Воронцов, – Энгельгардт поднялся, когда я вошел. – Наконец-то. Садитесь.

Я сел на предложенный стул. Полковник обошел стол, остановился передо мной, заложив руки за спину.

– Итак, капитан, – начал он тоном человека, привыкшего получать ответы немедленно, – объясните мне, что здесь произошло. Я покидаю госпиталь две недели назад. Все в порядке, эксперимент идет успешно, больные выздоравливают. Возвращаюсь, а тут вспышка госпитальной лихорадки, восемь трупов, два десятка зараженных. Что случилось?

Я бросил взгляд на Беляева. Главный лекарь стоял неподвижно, опустив голову.

– Господин полковник, – начал я, – дело в том, что система вентиляции оказалась демонтирована…

– Я уже знаю! – резко оборвал меня Энгельгардт. – Василий Порфирьевич доложил о своем решении. Вопрос в другом. Почему вы, капитан, не доложили мне об этом немедленно?

А кто я такой чтобы докладывать ему?

– Я полагал, что только главный лекарь подотчетен вам и не хотел нарушать субординацию.

Полковник раздраженно выдохнул.

– Если мне доложили вовремя, ничего этого не было, – Энгельгардт сел обратно за стол. – Никто не приказывал сворачивать эксперимент. Это решение Василия Порфирьевича, принятое по собственной инициативе. Из страха перед проверкой.

Он сложил руки перед собой:

– Впрочем, не мне судить. Это дело начальства. Я же приехал решать практические вопросы.

Полковник посмотрел на меня:

– Капитан Воронцов, сколько времени потребуется на восстановление системы во всех палатах?

Я быстро прикинул в уме:

– Господин полковник, в первой палате система разрушена полностью. Потребуется дня три на восстановление. Во второй и четвертой работы по устранению не закончен, там быстрее, сутки-двое. В третьей все практически на месте, только доделать…

– Итого неделя, – кивнул Энгельгардт. – А если работать круглосуточно?

– Дня четыре, господин полковник.

– Хорошо. Приказываю работать круглосуточно. Василий Порфирьевич, – он повернулся к главному лекарю, – предоставьте капитану всех необходимых людей. Всех! Хоть весь госпиталь поставьте на работы, но чтобы через четыре дня система действовала во всех палатах.

– Слушаюсь, господин полковник, – глухо отозвался Беляев.

– Материалы, инструменты, деньги, все, что потребуется, выдать немедленно. Если госпитальной казны не хватит, спишете на непредвиденные расходы. Потом разберемся.

– Есть, господин полковник.

Энгельгардт опять встал, подошел ко мне:

– Капитан, вы получаете полную свободу действий. Работайте как считаете нужным. Кто будет препятствовать, докладывайте мне лично.

– Благодарю, господин полковник!

– Только предупреждаю, – полковник наклонился ближе, и в его глазах я увидел жесткую решимость, – никаких отговорок. Никаких задержек. Через четыре дня система должна работать. Иначе отвечать будете вы.

– Понимаю, господин полковник. Не подведу.

Энгельгардт кивнул. Выпрямился. Обвел взглядом всех присутствующих.

– А теперь покажите мне палаты. Хочу своими глазами увидеть последствия этого решения.

Мы вышли из кабинета. Полковник шел впереди, размашистой военной походкой.

Первая палата встретила нас тяжелой тишиной. Больные лежали неподвижно, некоторые метались в жару, другие неподвижные, с закрытыми глазами. Запах гнили и смерти ударил в ноздри.

Энгельгардт медленно прошелся вдоль коек. Останавливался у каждой, вглядывался в лица. Молча, просто смотрел.

У одной из коек он задержался дольше. Там лежал молодой рядовой, совсем мальчишка, лет восемнадцати. Лицо восковое, губы запеклись, дыхание редкое, хриплое.

– Сколько ему? – тихо спросил полковник.

– Семнадцать лет, господин полковник, – ответил Струве, заглянув в записи. – Рядовой Васильев. Ранение бедра. Выздоравливал, но три дня назад началась лихорадка.

– Выживет?

– Маловероятно, господин полковник.

Энгельгардт молчал. Потом наклонился к больному, поправил сбившееся одеяло. Прикоснулся к горящему лбу.

– Семнадцать лет, – повторил он. – Пережил войну. Пережил ранение. И умирает от дурного воздуха.

Он выпрямился. Лицо его окаменело.

– Идемте дальше.

Вторая палата. Четвертая. Везде одна картина. Жар, бред, умирающие.

Наконец мы дошли до третьей палаты. Энгельгардт толкнул дверь, вошел.

Тишина. Покой. Больные лежали спокойно, некоторые даже беседовали вполголоса. Один читал молитвенник. Другой чинил сапоги.

Полковник обошел койки. Заглянул в лица. Проверил повязки у нескольких раненых.

– Ни одного случая лихорадки? – спросил он Струве.

– Ни одного, господин полковник. Все выздоравливают в обычном режиме.

Энгельгардт остановился посреди прохода. Посмотрел на потолок, где еще виднелись остатки воздуховодов. На печь в углу. На решетки, которые еще не успели демонтировать.

Поманил нас за собой вышел из палаты. В коридоре повернулся к нам.

– Система работает, – констатировал он. – Разница очевидная даже для слепца.

Он поглядел на Беляева:

– Василий Порфирьевич, скажите честно. Вы действительно не понимали, что происходит? Или просто закрывали глаза?

Главный лекарь молчал.

– Отвечайте! – рявкнул полковник.

– Я… понимал, господин полковник, – глухо произнес Беляев. – Но боялся. Боялся проверки, разбирательства, потери должности… Простите.

Энгельгардт долго смотрел на него. Потом покачал головой и повернулся ко мне:

– Капитан Воронцов, начинайте работы немедленно. Доктор Струве будет координировать с медицинской стороны. Василий Порфирьевич предоставит людей и материалы. Я остаюсь в Севастополе на неделю, буду проверять ход работ ежедневно.

– Слушаюсь, господин полковник!

Он направился по коридору. На ходу обернулся:

– Капитан, надеюсь на вас. Не подведите.

– Постараюсь, господин полковник.

Энгельгардт ушел. Мы остались втроем я, Струве и Беляев.

Главный лекарь стоял, опираясь о стену, словно все силы разом покинули его.

– Александр Дмитриевич, – произнес он тихо, – простите меня. Я… я не знаю, что на меня нашло.

Я посмотрел на него. Старик, испуганный, сломленный. Жалкий.

– Василий Порфирьевич, – сказал я, – Давайте исправлять сделанное. Мне нужны плотники, жестянщики, подсобные рабочие. Двадцать человек. И материалы. Доски, жесть, гвозди. Список принесу через час.

– Будет сделано, капитан.

– И еще. Распорядитесь освободить вторую палату. Переведите больных временно в другие помещения. Там работы масштабные, с больными не справимся.

– Хорошо.

Коридор ожил, санитары таскали ведра, фельдшеры спешили к больным, двери то и дело хлопали.

Я вернулся в свою палату. На ходу прикинул план. Первым делом осмотреть демонтированные участки. Оценить объем работ. Распределить людей по участкам. Начать с первой палаты, она пострадала сильнее всего.

Я достал через Зотова большой лист чертежной бумаги и принялся набрасывать план работ.

Сначала начертил план самого здания, без этого невозможно рассчитать объемы.

Главный корпус госпиталя представлял собою массивное двухэтажное строение из крымского камня, вытянутое с запада на восток. Длина около шестидесяти саженей, ширина пятнадцать. Толстые стены, узкие окна, покатая крыша, все говорило о том, что здание строилось еще в прошлом столетии, когда о комфорте больных заботились меньше, чем о прочности конструкции.

Первый этаж занимали палаты. Я аккуратно нанес на план каждую:

Палата номер один самая большая, в западном крыле. Пятьдесят аршин в длину, двадцать в ширину, высота потолков три сажени. Тридцать коек вдоль стен. Две печи, в начале и конце помещения. Четыре окна на южной стороне, высоко под потолком.

Палата номер два, чуть меньше, сорок пять на двадцать аршин. Двадцать пять коек. Одна печь. Три окна.

Палата номер три экспериментальная. Сорок на восемнадцать аршин. Двадцать коек. Здесь система вентиляции частично сохранилась. Воздуховоды от печи еще не демонтированы полностью, решетки на месте.

Палата номер четыре в восточном крыле, симметричная второй. Сорок пять на двадцать аршин.

Палата пять самая маленькая, тридцать пять на пятнадцать аршин. Пятнадцать коек. Система вентиляции здесь вообще не устанавливалась.

Между палатами тянулся центральный коридор шириной в три аршина, по нему сновали санитары с носилками, врачи спешили от одного больного к другому. В середине коридора располагалась операционная, десять на восемь аршин, с высоким столом посередине и жуткими инструментами на стенах. Рядом перевязочная, аптека, приемный покой.

Второй этаж занимали офицерские палаты и комнаты младших лекарей. Помещения поменьше, с более низкими потолками.

К главному корпусу с восточной стороны примыкала административная пристройка, одноэтажная, с кабинетом Беляева, канцелярией, архивом.

Во дворе, окруженном каменной оградой, ютились хозяйственные постройки: прачечная, кухня, баня, дровяной склад. В дальнем углу, подальше от жилых помещений, стояло отдельное каменное здание морга.

Я окинул взглядом начерченный план. Здание старое, неудобное, но крепкое. Главная проблема – высокие потолки и плохая вентиляция. Теплый воздух от печей поднимается вверх, а внизу, где лежат больные, стоит холод и сырость. Застойный воздух, спертый, насыщенный миазмами.

Моя система решает эту проблему. Воздуховоды разводят тепло по всему помещению, вытяжные каналы удаляют затхлый воздух. Просто, но эффективно.

Теперь расчеты. Простые, но безжалостные.

Первая палата. Система демонтирована полностью. Нужно заново установить воздуховоды от печи к дальним углам. Это восемь коробов длиной по четыре аршина каждый. Жесть на короба – пуда полтора. Вытяжные каналы под потолком, это еще четыре короба. Решетки приточные и вытяжные по четыре штуки. Работа сложная, потребует целого дня при шести работниках.

Вторая и четвертая палаты. Демонтаж не завершен, часть конструкций на месте. Достаточно восстановить поврежденные участки, заменить снятые решетки. По полдня на каждую при четверых работниках.

Третья палата. Почти готова, только доделать. Часов шесть работы.

Пятая палата. Вообще не тронута, там система еще не устанавливалась. Придется делать с нуля, как в первой. Еще день работы.

Итого три полных дня интенсивной работы при условии, что материалы будут в наличии и рабочие не станут лодырничать.

Я прикинул список необходимого:

– Доски сосновые – сорок аршин (для обшивки коробов)

– Жесть листовая – пять пудов

– Гвозди разные – полпуда

– Скобы железные – фунтов десять

– Краска масляная (для защиты дерева) – два горшка

– Пакля для уплотнения стыков пуда два

Деньги на это Беляев обещал выделить из госпитальной казны. Но я знал интендантов, они любят закупать подешевле, а качество при этом страдает. Нет уж, поеду сам. Проверю каждую доску, каждый лист жести.

Я сунул список в карман сюртука и отправился разыскивать Беляева.

Главный лекарь сидел в своем кабинете, все так же понурый, с помятым лицом человека, не спавшего ночь. Перед ним лежала стопка бумаг, видимо, готовил отчеты для Энгельгардта.

– Василий Порфирьевич, – я вошел без стука, – вот список материалов. Нужно закупить сегодня же, чтобы завтра начать работы.

Беляев взглянул на перечень, поморщился:

– Сорок аршин досок… пять пудов жести… Это обойдется рублей в тридцать, если не больше.

– Полковник сказал, все необходимое, – напомнил я жестко.

– Знаю, знаю, – вздохнул главный лекарь. – Сейчас дам ордер интенданту, пусть выделит деньги.

Он взял перо, набросал несколько строк на бланке, поставил подпись и печать. Протянул мне.

– Тридцать пять рублей серебром. Больше выделить не могу, иначе на лекарства не хватит.

Я взял ордер, но не двинулся с места:

– Василий Порфирьевич, с вашего позволения, поеду закупать сам.

– Сами? – Беляев удивленно поднял брови. – Да у нас для этого интендантская служба имеется. Жуковский все устроит.

– Жуковский устроит так, что доски гнилые привезет, а жесть дырявую, – отрезал я. – Извините за прямоту, но мне нужен качественный материал, а не то, что подешевле.

Главный лекарь хотел возразить, но осекся. Видимо, сам знал повадки своего интенданта.

– Ну что ж, – махнул он рукой, – на ваше усмотрение. Только отчитайтесь потом за каждую копейку.

– Обязательно.

Я вышел от Беляева и направился к интендантской кладовой, помещавшейся в отдельном флигеле. Жуковский, тучный мужчина лет пятидесяти с сальным лицом и вечно недовольным выражением, встретил меня без энтузиазма.

– Опять вы, капитан, – проворчал он, едва взглянув на ордер. – То одно требуется, то другое. Хозяйство разоряете.

– Давайте деньги, Степан Тимофеевич, – я не стал вступать в пререкания. – Тридцать пять рублей. И распишитесь в получении ордера.

Интендант нехотя полез в железный сундук, достал холщовый мешочек с деньгами. Отсчитал три червонца, пять рублевиков серебром. Я проверил каждую монету, взвесил на ладони. Серебро настоящее, не порченое.

Тридцать пять рублей. Маловато. Я быстро прикинул в уме, доски обойдутся минимум в сорок, жесть еще в двадцать пять, остальное в десять. Итого семьдесят пять рублей как минимум.

Придется добавлять из собственных средств. Хорошо, что остались деньги, собранные офицерами, семьдесят восемь рублей.

– Распишитесь, – буркнул Жуковский, протягивая журнал.

Я расписался, сунул деньги в карман и вышел. Вернулся в свою комнату, достал из ящика стола кожаный кошелек с офицерскими взносами. Пересчитал,взял сорок, добавил к казенным деньгам. Теперь в кармане семьдесят пять рублей. Должно хватить.

На дворе стояло ясное мартовское утро. Солнце пригревало, хотя в тени еще лежал снег. Я направился к воротам госпиталя, где обыкновенно стояли извозчики в ожидании седоков.

Сегодня там дремал на козлах старый знакомый. Степан Кузьмич, тот самый возница, который недавно возил нас с Мещерским. Увидев меня, он встрепенулся, снял шапку:

– Здравия желаю, ваше благородие! Куда прикажете?

– На Андреевский рынок, Степан Кузьмич. И не спеши, нам предстоит объехать несколько лавок.

– Слушаюсь! – Извозчик оживился. – За материалами, стало быть? Так я все места знаю, где товар хороший и цена сходная.

Я забрался в колымагу, та самая старая двуколка, которая служила Степану Кузьмичу, скрипела на все лады, но держалась крепко. Лошадь, тощая кобыленка рыжей масти, недовольно фыркнула, но тронулась послушно.

Впервые я ехал за покупками, интересно получится ли купить то, что нужно и уложиться в бюджет.

Глава 17
Работы

Мы покатили по разбитой дороге, огибая ямы и груды щебня. Севастополь еще залечивал раны войны. Повсюду виднелись обгоревшие остовы домов, развалины укреплений, следы разрывов снарядов.

– Эх, город наш, – вздохнул Степан Кузьмич, покачивая головой. – Года три, думаю, восстанавливать придется. А может, и пять.

– А рынок работает? – спросил я.

– Как же, работает. Народ-то жить хочет. Кто торгует, кто покупает. Только цены, конечно, драные. Все дорого после войны.

Мы выехали на Большую Морскую улицу. Здесь картина оказалась поживее. По мостовой сновали повозки, пешеходы спешили по делам, из лавок доносились голоса торговцев. Жизнь возвращалась в истерзанный город.

Андреевский рынок располагался на площади у подножия холма, где когда-то стояла церковь Святого Андрея Первозванного. От церкви остались одни руины, но рынок уцелел, деревянные навесы, лавки, лотки тянулись рядами вдоль площади.

Народу здесь толпилось множество. Солдаты в серых шинелях, мещане в длиннополых кафтанах, бабы в цветастых платках, купцы в поддевках. Все кричали, торговались, ругались. Воздух наполнен запахами. Дым от жаровен, где пекли пирожки, дух рыбы, кожи, дегтя, навоза.

– Вот, приехали, ваше благородие, – объявил Степан Кузьмич, останавливая лошадь. – Лесной ряд вон там, видите? А жестянщики за ним, в дальнем углу.

Я слез с повозки, оглядываясь. Рынок встретил меня привычным гомоном и сутолокой.

– Эй, барин, табачку не желаете? – окликнул меня старик с лотком.

– Семечки! Жареные семечки! – надрывалась баба в платке.

– Пироги с капустой, горяченькие! – зазывал мальчишка лет двенадцати.

Я прошел мимо, направляясь к лесному ряду. Здесь под навесами лежали штабеля досок, бревен, жердей. Пахло свежей стружкой и смолой.

Первый торговец, краснолицый мужик в засаленном зипуне, встретил меня с готовностью:

– Чего изволите, барин? Доска есть всякая, сосна, ель, дубовая. Цены божеские!

– Покажи сосновую, – велел я.

Торговец полез в штабель, выволок несколько досок. Я присел на корточки, осмотрел. Дерево серое, в синеве, с черными сучками. Повел ногтем по поверхности, древесина рыхлая, трухлявая.

– Это что за гниль? – спросил я строго.

– Да какая гниль, барин! – замахал руками торговец. – Лежалая малость, но крепкая!

– Крепкая? – Я ткнул пальцем в доску, тот провалился в мягкую древесину, как в масло. – За кого меня принимаешь? Через месяц эти доски в труху рассыплются.

– Ну, это… того… – замялся мужик. – А коли свежую желаете, так она подороже будет.

– Показывай свежую. И без фокусов.

Торговец нехотя полез в другой штабель, достал несколько досок. Эти выглядели лучше, светлые, плотные, с мелкими сучками. Я осмотрел каждую, простучал кулаком, проверил на изгиб. Годится.

– Сколько? – спросил коротко.

– Аршин – рубль сорок копеек.

– Грабеж, – отрезал я. – За такую цену в Симферополе дуб продают. Рубль за аршин, и ни копейки больше.

– Да вы что, барин! – всплеснул руками мужик. – У меня семья, дети! Кормить надо…

– Рубль, – повторил я холодно. – Или пойду к соседу.

Торговец помялся, потом сплюнул:

– Эх, одно разорение мне с вами. Ладно, рубль так рубль. Сколько брать будете?

– Сорок аршин. Отберу сам, каждую доску. И свяжи покрепче, чтобы при перевозке не поломались.

Я провел с полчаса, выбирая доски. Старался брать без трещин, с минимумом сучков, ровные. Торговец ворчал, но подчинялся.

Наконец доски отобраны, связаны веревкой. Я отсчитал сорок рублей, получил сдачу, три рубля двадцать копеек.

– Степан Кузьмич! – позвал я извозчика. – Помоги погрузить!

Вдвоем мы навалили доски на телегу. Груз тяжелый, кобыленка недовольно заржала.

– Теперь к жестянщикам, – велел я.

Жестяной ряд располагался в дальнем углу рынка, под обветшавшим навесом. Здесь стояли лотки с блестящими листами жести, медными тазами, железными ведрами. Все это громыхало, звенело на ветру.

Торговец жестью оказался армянином, смуглый, с черными усами и хитрыми глазами. Увидев меня, расплылся в улыбке:

– Добро пожаловать, господин офицер! Аракел Степанян к вашим услугам. Чем могу помочь?

– Нужна жесть листовая. Пять пудов. Качественная, без дыр и ржавчины.

Армянин всплеснул руками:

– У Аракела только лучший товар! Смотрите сами!

Он начал доставать листы жести, демонстрируя их на просвет. Я осматривал внимательно, некоторые листы оказались с пробоинами, другие погнутые, третьи покрыты ржавыми пятнами.

– Это брак, – констатировал я, откладывая негодное. – Давай нормальную.

– Господин офицер очень придирчивый, – вздохнул Аракел. – Но хорошо, хорошо, покажу лучшее.

Он полез в дальний угол лавки, выволок связку новых листов. Эти и впрямь оказались годными, ровные, блестящие, без повреждений.

– Вот это другое дело, – кивнул я. – Сколько?

– Пуд шесть рублей.

Я расхохотался:

– Степанян, ты за дурака меня держишь? Жесть стоит четыре рубля за пуд, и это с наценкой.

– Ай-яй-яй, господин офицер! – замахал руками армянин. – Это до войны четыре стоила! Теперь все дорого! Привоз трудный, пошлины…

– Четыре рубля пятьдесят копеек, – отрезал я. – Последнее слово. Или ищу другого продавца.

Степанян театрально застонал, схватился за голову, но согласился:

– Ладно, ладно. По ветру пойду, но что делать. Берите.

Я отобрал пять пудов жести, двадцать листов стандартного размера. Отсчитал двадцать два рубля пятьдесят копеек.

Оставалось купить гвозди, скобы, паклю, краску. На это ушел еще час и девять рублей. К полудню все необходимое погружено на телегу, она осела под тяжестью.

– Ну что, поехали обратно? – спросил Степан Кузьмич, протирая вспотевший лоб рукавом.

– Поехали. Только осторожно, чтобы не растрясти груз.

Мы тронулись в обратный путь. Лошадь медленно, с трудом тащила телегу. Колеса скрипели, доски позвякивали.

По дороге я подсчитывал расходы. Сорок рублей на доски. Двадцать два пятьдесят на жесть. Девять на прочее. Итого семьдесят один рубль пятьдесят копеек. Осталось три рубля пятьдесят, на непредвиденные расходы.

Из казенных тридцати пяти вышло тридцать шесть пятьдесят перерасхода. Пришлось добавить из офицерских взносов. Ничего, потом отчитаюсь перед Мещерским, потрачено куда и предназначено.

Главное я уложился в бюджет. И материал качественный.

Мы въехали во двор госпиталя около второго часа пополудни. Я соскочил с телеги, огляделся. Нужно разгружать, складировать, готовиться к началу работ.

– Эй, санитары! – крикнул я. – Помогайте разгружать!

Появились трое дюжих молодцов. Мы принялись стаскивать доски, складывать жесть, разбирать остальной материал.

Струве вышел из здания, подошел, оглядел закупленное:

– Неплохо, Александр Дмитриевич. Качество, похоже, приличное.

– Проверял каждую доску, – ответил я, вытирая руки о платок. – Завтра начнем. Первая палата самая сложная. Туда поставлю лучших работников.

– А люди готовы?

– Беляев обещал предоставить двадцать человек. Разделю на три бригады, две по шесть человек на первую и пятую палаты, одна восемь человек на остальные.

Струве кивнул:

– Толково. Я прослежу, чтобы больных не тревожили лишний раз.

Мы постояли молча, глядя на груду материалов.

– А что если начать сейчас? – спросил доктор. – Рабочие уже собрались.

А почему бы нет. Я кивнул.

– Пойду к ним.

Беляев обещал предоставить двадцать человек. Посмотрим, что он нашел.

У ворот госпиталя уже толпились люди. Я насчитал человек двадцать пять, может, тридцать. Солдаты из числа выздоравливающих, плотники из хозяйственной команды, несколько жестянщиков. Морозов стоял в центре, что-то объяснял, размахивая руками.

– Доброе утро, Василий Кузьмич, – окликнул я его.

Фельдфебель обернулся, козырнул:

– Здравия желаю, ваше благородие! Людей собрал. Двадцать восемь человек, все крепкие, работящие.

Я оглядел собравшихся. Знакомые лица. Егор, Семен, Иван. Остальных вижу впервые, но все выглядят бодро, глаза заинтересованные. Хорошо.

– Братцы, – обратился я ко всем, – работа предстоит тяжелая. Четыре дня, чтобы восстановить систему вентиляции в пяти палатах. Будем работать круглосуточно, посменно. За работу дополнительный паек, освобождение от нарядов, а самым старательным благодарность от полковника Энгельгардта.

Солдаты переглянулись. Кто-то кивнул, кто-то усмехнулся. Дополнительный паек весомый аргумент.

– Делимся на три бригады, – продолжил я. – Первая, восемь человек, работает в первой палате. Это самый сложный участок, там все снесено полностью. Вторая бригада, шесть человек, в пятой палате, тоже с нуля. Третья бригада, шесть человек, во второй и четвертой палатах, где нужно восстановить частично разобранную систему. Остальные подсобные рабочие, таскают материал, помогают где нужно.

Морозов кивнул:

– Разумно, ваше благородие. Первую бригаду я возглавлю, коли позволите. Егор пусть во вторую идет, он парень толковый. А третью… – он оглядел людей, – Петр Гаврилов возглавит, он плотник опытный.

– Согласен. Семен и Иван – в первую бригаду, со мной. Остальных распределите сами.

Через полчаса все разошлись по палатам. Я повел свою бригаду в первую, самую большую, самую проблемную.

Палата встретила нас гулкой пустотой. Больных перевели накануне, койки стояли голые, белье свернуто. Под потолком зияли дыры от снятых воздуховодов. Печь в углу холодная, вокруг груда мусора, оставшегося после демонтажа.

– Ну что, братцы, – произнес я, снимая сюртук и оставаясь в рубахе, – за работу. Морозов, ты главный. Распределяй обязанности.

Фельдфебель огладил усы, оглядел палату:

– Семен, ты займешься воздуховодами. Короба делать по чертежу, как в прошлый раз. Иван, тебе печку готовить и отверстия в стенах долбить. Федор и Григорий, вы подсобные, таскайте доски, подавайте инструмент. Трофим и Николай, вы жестянщики, будете обшивать короба жестью. Степан, ты под потолком работать будешь, балки размечать.

– А я? – спросил я.

Морозов посмотрел на меня с легкой усмешкой:

– А вы, ваше благородие, коли не боитесь руки запачкать, помогайте Семену. Короба собирать дело тонкое, лишние руки не помешают.

Я кивнул, засучил рукава. Работа закипела.

Семен уже разложил доски, начал размечать карандашом. Я присел рядом, взял рубанок.

Столяр развернул перед рабочими чертеж, тот самый, что мы делали для третьей палаты. Воздуховод прямоугольного сечения, четыре аршина длиной, аршин в ширину, полтора в высоту. Стенки из досок, стыки усилены планками, внутри гладко выструганы, чтобы воздух шел без завихрений.

– Главное, – объяснял Семен, – стыки делать плотные. Ни щелочки, иначе воздух уйдет, тяги не будет.

Мы принялись за работу. Я держал доски, Семен подгонял, прибивал. Работали слаженно, без лишних движений. Через час первый короб готов.

– Хорошо получилось, – одобрил Морозов, осматривая. – Щелей нет, углы ровные. Давайте дальше, нам таких восемь штук нужно.

Иван тем временем орудовал в углу, где стояла печь. Богатырь долбил зубилом отверстие в стене. Медленно, методично, каждый удар точный. Кирпичи крошились, пыль летела, но Иван не торопился.

– Ваня, живее! – крикнул Морозов. – До обеда надо управиться!

– Дядя Вася, тут кладка крепкая, – хрипло отозвался кузнец, не прекращая работы. – Спешить нельзя, стену обрушу.

Степан, молодой парень лет двадцати с небольшим, ловко лазил под потолком, размечая места крепления вытяжных каналов. Саперная сноровка, он безошибочно находил прочные балки, отмечал углем.

– Господин капитан, – окликнул он меня сверху, – а тут балка гнилая! Видите, труха сыплется!

Я подошел, посмотрел. Действительно, одна из балок в дурном состоянии. Древесина рыхлая, в червоточинах.

– Придется укреплять, – вздохнул я. – Морозов, есть запасные балки?

– Во дворе лежат, от разрушенных домов. Крепкие, дубовые. Сейчас притащим.

Работа усложнилась. Пришлось снимать старую балку, ставить новую. Четверо мужиков два часа возились, пока не закрепили дубовый брус. Я помогал, держал, подавал инструмент.

Ближе к вечеру руки гудели от усталости, спина ныла, но первые результаты налицо. Четыре воздуховода собраны, печь подготовлена, в стене пробито отверстие для притока воздуха. Вытяжные каналы размечены.

– Трапезничать! – крикнул Морозов. – По столовой марш!

Мы гурьбой направились в госпитальную кухню. Там уже стояли котлы с щами, горы черного хлеба, кадки с кашей. Работники налетели на еду с аппетитом.

Я сел рядом с Морозовым, зачерпнул щей. Горячие, жирные, с капустой и куском солонины. Вкусно до невозможности после утренней работы.

– Ну что, Василий Кузьмич, успеваем? – спросил я между ложками.

Фельдфебель задумчиво жевал хлеб:

– Если так пойдет, успеем. Только вот печку придется переставлять, ваше благородие. Она стоит неудобно, воздуховоды от нее не так пойдут, как на чертеже.

– Переставлять? – я нахмурился. – Это сколько времени?

– Часа два. Печка чугунная, тяжелая. Четверым еле под силу.

Я вспомнил чертеж. Действительно, печь стоит не в том углу, где я планировал. При таком расположении воздуховоды придется гнуть, делать лишние повороты. Это снизит эффективность.

– Переставляем, – решил я. – После трапезы начинайте.

Морозов кивнул:

– Слушаюсь. Иван, Федор, Григорий, Трофим, вы со мной. Печку двигать будем.

В дверях столовой показался Струве. Немец осмотрелся, заметил меня, подошел.

– Александр Дмитриевич, можно вас на минуту?

Мы вышли в коридор. Струве выглядел озабоченным.

– Что случилось, Карл Иванович?

– Да вот… думал я тут. Пока восстанавливаем вентиляцию, может, стоит попробовать еще раз с обеззараживанием ран? – Он понизил голос. – Беляев сейчас смирился, винный спирт не запрещает. Но, знаете, есть одна проблема. Спирт хорош, но не для всех ран подходит. Слишком жжет, больные кричат. А для глубоких ран вообще опасен, ткани обжигает.

Я насторожился. Действительно, спирт не идеальное решение. В XXI веке его используют ограниченно. А вот перекись водорода…

Стоп. Перекись открыта в 1818 году Луи Тенаром. Сейчас 1856-й, она должна быть известна. Но медицинского применения, насколько я помню, еще не получила.

– Карл Иванович, – осторожно начал я, – а слыхали вы о кислородной воде?

Струве нахмурился:

– Кислородной воде? В каком смысле?

– Ну… есть такое вещество, открыли его французы лет сорок назад. Называется по-латыни… – я напряг память, – hydrogenium peroxydatum. Вода с кислородом, если просто говорить.

– А, это! – Струве просиял. – Да, я читал о нем. Но это ведь химическая диковинка, лабораторное вещество. Для чего оно нужно?

– А вот для обработки ран, – я наклонился ближе. – Видите ли, эта кислородная вода обладает удивительным свойством. Она разлагается на воду и кислород, а при этом убивает… э-э… разрушает те же миазмы, что и спирт. Только действует мягче, не жжет, не обжигает ткани.

Струве смотрел на меня с растущим интересом:

– Откуда вы это знаете, Александр Дмитриевич?

– Читал, – соврал я. – В академической библиотеке попалась статья немецкая. Там описывали опыты на животных. Раны, обработанные кислородной водой, заживали быстрее.