Текст книги "Подарок для злодея (СИ)"
Автор книги: Алена Нехищная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
– Двадцать поколений? – прошептала Юна.
– Почти два тысячелетия, – скорбно подтвердил василиск.
– И вы помните все? Каждый день?
– Не совсем так, – он поморщился. – Только самые яркие дни. Брезарскую битву. День, когда моему восьмому предку выжгли глаза...
– Ужасно...
– Да нет. Когда на весы памяти легло мое собственное первое столетие, стало легче. А до этого да, терялся, не мог понять, существую пи я вообще...
Юна смотрела на него новым взглядом. Две тысячи лет... Это существо помнит две тысячи лет...
– Ничего особенного. Ваш дракон помнит два миллиона, или немного больше. Я тоже, но смутно —какие-то ощущения, не испытанный никогда мною полет, непонятно откуда выныривающие привычки и знания... Но ни одного драконьего предка даже по-имени не назову.
– Потрясающе... – прошептала Юна.
Он засмеялся:
– Не смотрите на меня так, или я подумаю, что вы влюбились... Идите сюда, – потянул ее за руку к большому трюмо напротив кровати. – Вы не можете показаться в таком наряде внизу. Закройте глаза.
Юна послушно зажмурилась. Перед закрытыми веками что-то вспыхнуло.
– Ну вот. Теперь открывайте. Ну? Вам нравится?
– Я... У меня слов нет...
Дыры на юбке затянулись – сплавились в тонкие жесткие рубчики, незаметные для постороннего взгляда. По серому атласу корсета, по газу и шелку юбок струились, перемигивались, меняли цвет тысячи и тысячи крохотных огоньков, они же диадемой легли на медные Юнины кудри, выскользнувшие из прически и свободно разбросанные по плечам.
– Спасибо...
Василиск улыбнулся ей в зеркале. Он стоял за ее спиной, когтистые пальцы, поблескивающие чешуей, лежали на Юниных худых плечах. «Два нелюдя» – подумалось радостно.
Зеркало вдруг притянуло к себе не хуже василискового гипноза. В отражении собственных глаз, в глубине радужки Юна отчетливо увидела что-то белое, движущееся. Оно выныривало из синевы, как из небесных глубин, махало крыльями, увеличивалось в размерах...
Белая бабочка.
Адмирал силой повернул ее голову к себе, оборвав видение, но застывшая Юна еще минуту не могла дышать.
– Не надо на меня так испугано смотреть. Я не ем детей вроде вас, предпочитаю добычу более крупную, честное слово.
Юна медленно моргнула, сделала осторожный вдох.
Белая бабочка приближается. То, что должно произойти, произойдет.
– Что с вами?
«Я умру!» – хотелось закричать. – «Я уже смертельно больна, я это чувствую! Вы можете мне помочь, вы же великий маг? Вы должны знать лечение!»
Но вместо этого Юна заставила себя улыбнуться.
– Ничего. Просто задумалась.
10
Нинель кусала губы. Все стайки дам, с которыми она пыталаь заговорить, вежливо кивали, и тут же удалялись. Они с дочерьми бродили по залу, как неприкаянные души. Вслед уже отчетливо летели смешки. Она толкала Нилу:
– Чего топчешься? Иди к мужчинам! Улыбнулась бы кому-нибудь, заговорила приветливо, глядишь, и на танец бы пригласили... Видишь, эти крысы сами нас со своими сыновьями не познакомят, надо самим! И где эта уродка Юна? Ой, и пропадешь ты без меня...
И, набравшиь решимости, Нинель пошла в бой. Выбрала жертву пощуплее, да отбившуюся от стада – молоденького меланхоличного офицера с тонкой полоской светлых реденьких усиков над пухлыми детскими губами.
– Здравствуйте. Приятно познакомится. Я – Нинель Амвосий, а это – моя дочь Нила.
– Я могу вам чем-то помочь? – вежливо оведомился юноша.
– Разумеется. Видите ли, моя дочь впервые на подобном приеме, она никого не знает и очень смущена, но ей тоже хочется танцевать. Не могли бы вы пригласить ее?
Офицер приподнял брови в изумлении. Оглянулся. Гости, оказавшиеся свидетелями этого разговора, замерли в предвкушении.
После секунды замешательства юноша выхватил веер у ближайшей дамы и начал им обмахиваться.
– Ах, простите, я несколько утомлен и не танцую... – протянул томно.
Грянул хохот. Дамы никогда не приглашали кавалеров на танец, пусть даже и для своей дочери – это считалось грубейшим нарушением этикета. Нинель этого не знала, но уловила общее презрение и залилась румянцем. Нила чуть не плакала, затравленно оглядывалась, хотя бы на одном лице пытаясь прочесть сочувствие. Лира недоумевающе открыла рот.
Юна, только что спустившаяся в зал и протискивавшаяся к родне, увидела эту сцену целиком, и, как ни велика была ее неприязнь к мачехе, не смогла не вмешаться. Она подкралась к офицеру сзади и обняла за плечи.
– Не сметь приставать к моей даме! Я вызываю вас на дуэль!
– Что? – изумилась мачеха.
– Пожалуй, мне стоит упасть в обморок... – хмыкнул офицер.
– Болезный, что ли? – Юна убрала руку с его плеча. – Нинель, вы как обычно близоруки, вы приняли за мужчину переодетую даму. Присмотритесь – выглядит хило, усы приклеены, и, наконец, ведет себя совсем не по-мужски. Пойдемте отсюда.
– Юна! – тут девушку настигла губернаторша. – Идите за мной.
Она вывела Юну из залы в небольшую комнатку рядом.
– Это просто неприлично! Я, разумеется, весьма признательна, что вы заняли нашего непростого гостя... но явиться в таком виде перед гостями...
– Вам не нравятся мои украшения? – Юна качнула головой, увенчанной светящейся диадемой.
– Слишком ярко, – отрезала губернаторша. – Будьте так добры, во-первых, угомоните свою родню... Выпроводите ее отсюда! Я пошла вам на встречу, послала приглашение, но это уже слишком, если бы я знала, что ваши родственники такие... такие... Это просто невозможно... А во-вторых, немедленно приведите в порядок свой внешний вид. Этот блеск, свечение... к чему это? – она кипела от возмущения, на щеках под румянами выступила настоящая краснота.
– Мы уже уезжаем... – бросила Юна отрывисто. – Доброго вечера.
– Очень жаль. Я надеялся пригласить вас на танец... – на пороге, опираясь о косяк двери, стоял василиск.
– Так приглашайте... – сказала Юна.
Василиск взял ее за руку, но уходить не спешил.
– У вашей милости весьма грубая манера разговаривать с гостями.
Губернаторша нервозно заулыбалась:
– Неужели? Уверяю вас, мы с мужем очень любим гостей...
– В таком случае не хотите извиниться перед девушкой?
Госпожа Васкор едва не ответила что-то резкое, но сдержалась.
– Разумеется. Юна, я прошу у вас прощения за излишнюю резкость, эти хлопоты, право же, так утомляют и выводят из себя...
– Я понимаю ваши чувства, гопожа Васкор... – Юна присела в книксене и потянула василиска за руку.
Когда они вышли в круг танцующих, на них смотрел, казалось, весь зал. Юну это смущало. За неделю до бала они наняли учителя танцев, бедолага был в ужасе от их семейки, уходил, каждый раз хромая, на оттоптаных ногах. Соответственно, полученные умения были весьма скудны и неустойчивы. Василиск, правда, оказался настолько ловок, что ему на ногу не удалось наступить ни разу. Он улыбался Юне, сказал, что у нее красивая шея, и что все мужчины в зале смотрят только на нее.
– Женщины тоже. На мое платье благодаря вам сложно не смотреть... – пройдя один круг по залу, Юна решительно уволокла василиска из групы танцующих, открыла какую-то дверь, как оказалось, на лестницу. Это был первый в ее жизни настоящий танец, но потом она даже не сможет вспомнить, вальс это был, или менуэт. Сердце царапал озноб и желание жить. Не там, под сотнями любопытно-равнодушных глаз, ей было искать утешения.
Из-под двери, и из зажженных светильников откуда-то с верхнего этажа на лестницу падал слабый свет. Василиск молча ждал обьяснений. В полутьме его узкое лицо казалось еще более зловещим. Кто он? И вправду монстр?
Впрочем, это важно, когда ищешь чувство на всю жизнь. Если на пять минут – какая разница? Из всех мужчин, встреченных в жизни и на последнем балу, сердце дрогнуло рядом с этим – значит, так тому и быть, и глупо запрещать ему стучать быстрей, если времени ему биться может, и суток не осталось. Белая бабочка совсем рядом, поэтому Юне так холодно...
Привстав на цыпочки, она робко коснулась узких черных губ. Сухие, слегка солоноватые на вкус. Он не отстранил, но и не шевельнулся навстречу.
– Вы сказали, что я красивая...
Вздохнул, наконец-то сжал руки на ее талии. Юна приоткрыла губы ему навстречу. Чужой язык вторгся в рот, острые клыки царапали ее нижнюю губу. Голова почему-то закружилась, желанное забытье пришло волной дрожи по телу. Юна первая отстранилась, отскочила.
– Так странно... Простите...
Шагнул навстречу, обнял, Юна уткнулась носом ему в грудь. От василиска пахло, как от дракона, ураганным ветром и горечью пепла. Руки горячие, изгоняют внутренний холод, и такие сильные, что хочется крикнуть: «Помогите мне! Как изгнать эту проклятую бабочку? Разве вы не можете?», но Юна только плотней сжимает губы. Еще пять минут погреться в его объятии... и, наверное, все. К глазам подступают слезы.
– Я так хочу верить, что вы не причините драконышу вреда...
– Так вы поэтому пытаетесь меня соблазнить?
– Нет. Нет! – возмутилась Юна, но он уже разжал руки, разрушил зачарованное кольцо защищенности.
За дверью играла возмутительно-веселая музыка. Пора было забирать своих и уезжать домой, пока они еще во что-то не вляпались. Юна поймала себя на мысли, что хочет расстегнуть на ар'Мхари рубашку, и посмотреть, есть ли у него на груди чешуя. А на ногах?
Распахивая дверь, она сказала себе, что не будет противится, если он захочет ее задержать. Но он остался молча стоять на лестнице, а Юна отправилась искать мачеху.
11
– Это ты виновата! – наконец решила Нинель. Половину дороги все просидели молча, чему Юна была несказанно рада. Отец похрапывал, пьяный. Он так и просидел все события в маленькой комнатке, гоняя лакея за выпивкой. Нинель рвала носовой платок, Нила тихо плакала, Лира, переполненная впечатлениями, пыталась щебетать, но мачеха грубо велела заткнуться.
– Выставила нас на посмешище... Слышь, старый! Проснись, болван! Знаешь, чего твоя дочка-уродка вытворила? Она пригласила меня на дуэль! Мальчик, знатный, офицер, уже собрался пригласить мою Нилу на танец, как тут твоя Юна подскакивает: «Я вызываю вас на дуэль, он мой!», – это она мне так, представляешь? И ну все смеяться, ну и, конечно, уже никакого танца... Опозорила на весь свет! А чего все, ты думаешь, чего? Уродка она, вот чего! Моя Нилочка красавица, а ее это ест, ей же замуж с такой рожей вовек не выйти! Хоть в какое платье не вырядись, ты глянь, какое платье себе купила! Надо ж сделать все, чтоб помешать сестре! Ишь, хорошей притворялась, ту-ууфельки подарила... По-оорча! По-оорчу на туфельки бальные сотворила. От такая доченька! От такая сестра! У-уууу! – тут Нинель содрала со своей ступни туфлю и начала ее жмакать, пытаясь сломать.
– Ненавижу! Ненавижу!
Юна молчала, обнимая себя за плечи. Сил скандалить не было. Озноб внутри нарастал. Глаза почему-то слезились, окружающее виделось смутно, будто сквозь пелену.
Потом была ослепительная вспышка и невыносимо-острая боль в левом глазу. Юна захлебнулась криком. Пришла в себя от того, что ее кто-то тряс за ворот.
– Чего орешь, ненормальная? – мачеха.
– А? Что случилось? – отец.
– Кого убивают? – извозчик.
Из глаз рекой текли слезы, но боль понемногу отступала.
– Все в порядке. Поехали дальше... – удалось выговорить.
Мачеха продолжила выкрикивать обвинения в Юнин адрес. Отец все спрашивал, что происходит, и отчего все кричат. Юна больше не проронила ни звука. Когда доехали, молча поднялась в свою маленькую комнату, заперлась на щеколду, уселась на кровать прямо в бальном платье, все еще сверкающем разноцветными огнями. Долго ли так сидела, минуты прошли или часы? Даже время умерло для нее.
Она не знала, что душевная боль может быть такой сильной. Когда мама умерла, было тяжко – но не настолько. Каждый вздох давался с трудом, сердце пыталось остановиться. Не смогла даже напиться воды. Любой предмет, которого касался ее взгляд, любое воспоминание вызывало тошноту. Что она раньше находила уютного в кровати, пыльной и душной? Что вкусного в воде, холодной и жесткой? Жизнь уродлива, отвратительна. Глаза норовили закрыться, Юна удерживала тяжелые веки, заставляла себя смотреть на мерзкую действительность. Чувствовала, что если уснет, потом вряд ли сможет заставить себя проснуться. Одно воспоминание приносило утешение, стало соломинкой утопающего – Лес. Но не те, дневные ее прогулки – журчащий холод ручьев, затаившееся под листом грибное семейство, прихорашивающиеся прямо в ладонях снегири – все это тоже утратило былую радость, и тоже вызывало отвращение. Только сны, те самые, Лесные, где Юна была травой, деревом, частью чего-то огромного и непостижимого – только в них она инстинктивно чувствовала свое спасение...
Мама дважды пыталась уйти в лес. Отец ее поймал, запер в комнате, и тогда она просто уснула. Никто не смог ее разбудить – ни отец, ни маленькая Юна, ни доктора и местная знахарка.
Разум еще был жив. Он изумлялся, насколко прав оказался василиск, он кричал, что надо спасаться... Но воля исчезла, душа умерла и разум стучался в двери, за которыми никого не было.
На рассвете Юна тихо выскользнула из дома.
***
– Госпожа Амвосий! Госпожа Амвосий!
Юна не собиралась останавливаться, но ее дернули за руку. Первое побуждение – вырваться, отбиваться, бежать. Она помнила, что маму поймали, не дали уйти в Лес – ее тоже могут! Потом решила, что выгоднее притвориться «нормальной», соврать на вопрос «Куда идешь?» Она даже заставила себя улыбнуться:
– Доброе утро.
– Госпожа Амвосий... Ботиночки... Вы обещали... – вдова Лапив, высокая, худая женщина, кутающаяся в какие-то не самые чистые тряпки, порванную шаль, тоже улыбнулась, заискивающе. Она давно выпрашивала у Юны ботинки для своего сына, надеялась, что это поможет ему бросить пить. Юна пообещала к Новому Году, но последний месяц выдался слишком тяжелым – обилие заказов, тревога о драконенке, дурные предчувствия – подарок, увы, до сих пор даже не был начат.
– Обязательно, сегодня позже, вечером.
– Когда? А можно сейчас? Я хотела ему, как раз в праздничный вечер, ботиночки вручить, чтобы одел, Новый Год – новая жизнь, вы же понимаете...
Юне, как и всякому измученному болью человеку, которого еще и пытаются донимать обязательствами, невыносимо хотелось завизжать, наброситься с кулаками даже, или броситься бежать прочь. С трудом от всего этого удержалась, гаркнула только:
– Сказано вам – вечером! До свидания!
– Вы обещали! Я вечерком хотела... Как в детстве, подарочек под елку...
– До свидания! – крикнула Юна, удирая.
Проклятый разум не хотел умолкнуть. «Только что ты не могла даже встать с кровати, а теперь разговариваешь, бежишь... Есть же силы, значит?»
«Я спасаюсь! Я бегу к спасению!»
«Но это спасение – твой проигрыш и выигрыш Леса» – издевалась логика.
"Ну и что?"
«Ты не больна. У тебя есть силы бежать. Тогда почему тебе плохо? Что мешает тебе жить прежней жизнью?»
«Незачем. Плохо. Больно. Ничего не люблю, ничего не нужно, все отвратительно, тошнит. Нет смысла даже подняться с кровати. Мне бо-оольно!»
Любовь была кровью и воздухом души, и Юна корчилась, задыхаясь. А воздух остался только там, под лесными кронами...
– Ненавижу этот мир... Ненавижу эту вдову Лапив!
«А что ты сделала, чтобы любить? Зерно любви нужно прорастить. Ты бежишь, чтобы избавиться от боли. Значит, хватит сил, чтобы посадить зерно и тоже избавиться от боли... Ты обещала себе сотни раз, ты клялась, что не сдашься! Так борись!»
Тьма его знает, что заставило Юну повернуть обратно. Инстинкты говорили, что спасение в Лесу, но было и другое знание, за Юнину жизнь крепко впечатавшееся в кровь, знание, ставшее не менее сильным, чем инстинкты.
Она вернулась в дом и заперлась в мастерской. Нашла размеры сына вдовы Лапив. Никогда в жизни она так не ненавидела свое ремесло башмачницы. Руки дрожали, Юна десятки раз втыкала иголки себе в пальцы. Испортила несколько свертков кожи, прежде чем удалось выкроить нужные лоскуты. Боль уже стала физической, раскалывалась голова, ныла шея, казалось, каждый нерв в теле дергался, как нарывающий зуб.
Юна упорно шила ботинок.
12
Все должно быть идеально. Ни одного неровного стежка. Кожа мягкая, теплая от Юниных рук, матово блестит в свете масляной лампы, пахнет воском.
– Юна, прекрати обнимать ботинок! Нила, посмотри, посмотри! Она его нюхает! – тычет пальцем Лира.
– Зачем ты приперлась за праздничный стол с ботинком? – возмущается мачеха.
Юна сжимается от их воплей, пережидая накатывающую волну дурноты. Она боится любого напряжения, как выздоравливающий от смертельной раны боится нечаянно задеть тонкий рубец. Запах ботинка успокаивает. Сестры и мачеха бегают, уставляя стол едой, скоро должны придти родственники – Нинелин брат с семейкой. Кошка Муля, белая с черным пятном на морде, ходит кругами вокруг елки, нюхает завернутые в бумагу подарки. Кажется, у нее тоже есть мечта – найти под елкой упакованного в подарок драконенка. Она скучает – кто бы знал, что кошки так любят драконов! Она согревала его, когда Юна уходила, вылизывала его жесткую чешую, жалобно чихала от дыма – поджечь кошку, Изумруд, к счастью, не пытался, только шторы, умный же, память крови!
Кошку гладить приятно, но ботинок на ощупь все-равно приятней.
Лира не может удержаться – проходя мимо елки, то и дело поправляет украшения – пряники, орехи, покрытые золотой краской шишки. Нюхает ветки, отколупывает смолу. Нинель ее бранит:
– Не трогай! Что творишь?! Платье все в смоле сейчас будет!
Нила уже совсем взрослая – ни шишки, ни смола ей не интересны. Она успела стащить один елочный пряник, когда думала, что никто не видит.
Блюд на столе прибывает. Нинель хочет показать родне весь блеск роскошной жизни. Она намерена потрясти их всех рассказом о губернаторском бале. Горечь разочарования все еще сильна, но никто об этом не узнает, и стерва-сноха будет грызть пальцы от злости. Пусть все увидят, как Нинель поднялась! С какими господами дружбу водит! Пусть содрогнется от зависти их маленькая улочка на окраине!
Пока мачеха ушла на кухню, Юна набрала ложку малинового варенья, посмотрела, как переливается на свету, меняя оттенок, густая алая масса с зеленоватыми точками семечек, слизнула языком. Ничего так. Можно даже сказать, что вкусно. Но ботинок все-равно лучше, даже на вкус.
Со стороны входа раздался стук.
– Юна, открой! Все-равно сидишь, за целый день и пальцем не шевельнула, хоть бы помогла! – буркнула Нила зло. Когда Юна начала работать наравне с отцом в мастерской, было условлено, что она освобождается от хлопот по домашнему хозяйству. В Ниле это вызывало зависть, в мачехе злость, и обе любили кричать «Ты ничего не делаешь, только жрешь!» Обыкновенно Юна подобного не терпела, но сейчас спорить боялась – чего доброго, опять от жизни тошнить начнет. Покорно поплелась открывать.
За дверью оказалась вдова Лапив.
– Ботиночки...
– Сейчас...
В мастерской прижала оба ботинка к сердцу. Эта безжалостная женщина в рваной шали пришла, чтобы отнять у утопающего его соломинку.
В последний раз рассмотрела каждый шовчик. Погрузила руки в тепло овечьего меха внутри. Понюхала, покусала. Неохотно уронила внутрь по монетке.
– Берегите их! – сказала торжественно госпоже Лапив, вручая. Нинель уже успела прогнать вдову с порога, и та, нетерпеливо прохаживаясь, выглядывала на Юну из-за угла.
– Бессовестная! В такой день так ругаться... Был бы мой жив, разве ж я бы стала так... в такой день попрошайничать... Эх...
В Юне проснулось что-то от прежней, вчерашней.
– Подождите...
Она стащила с елки еще один пряник, со стола – яблоко и два пирожка:
– Ну, с наступающим!
Дом без ботиночек пуст и опасен. В качестве заменителя ботиночек Юна схватила кошку и спряталась в своей комнате.
На улице давно стемнело, но горели огни в соседских окнах, светилось розовое небо и белый покров крыш. Падал крупный, пушистый снег.
Жизнь стремительно возвращала краски. Впервые за день Юна почувствовала голод. Ныли исколотые пальцы, недовольно мяукала кошка.
И впервые за последние несколько дней Юна с уверенностью могла сказать:
– Я буду жить!
Будто надгробная плита свалилась с плеч. Даже если белая бабочка прилетит вновь, Юна больше не отступит, не поддастся безволию. Она теперь точно знает, что у этого яда есть противоядие. Дамоклов меч всей ее жизни утратил кошмарные зазубрины неотвратимости, превратившись просто в очередную досадную помеху, и радость нежданной, но блистательной победы кружила голову.
13
Юна не любила мачехину родню. Нинелин брат-мясник, огромный и толстый, как она сама, напивался, отпускал грубые шутки, задирал отца и однажды даже начал приставать к Юне. Единственная дочь мясника походила на Нилу, как сестра-близнец. Его жена, тихая худая женщина, боялась мужа и всегда ему поддакивала. Она нашла способ укротить домашнего тирана – как только он начинал нападать на жену, хитрая женщина тут же отпускала какое-то замечание, рассказывала сплетню или даже сама выдумывала клевету, только бы науськать мужа на кого-то другого. Таким образом Нинелиного брата в любом обществе окружали враги, а жена была единственным союзником. На прошлом семейном застолье здоровяк хотел побить Юниного отца, но сам был жестоко поколочен родной сестрой и племянницей.
Сегодня Юна даже боялась садиться с ними за один стол. Чувствовала, как хрупко все-таки ее душевное равновесие, что она еще только выздоравливающий человек – даже руки дрожали от слабости, громкие звуки пугали, голова ныла и кружилась. Вспоминания о пережитых после визита бабочки ощущений бросали в панику, возвращали тоску. Не вспоминать – новое правило ее жизни.
Но если она откажется обедать со всеми – скандал неизбежен. Юна переоделась в белое шерстяное платье, гладко зачесала назад и скрутила в ракушку волосы, влезла в бежевые летние туфельки на каблучке. Покрутилась перед зеркалом, почему-то думая о василиске. Если они никогда в жизни больше не встретятся – это, наверное, хорошо. После случившегося Юна вдруг начала очень ценить свою жизнь.
Да и о ценности чужой девушка никогда не забывала. Отдать любовь человеку, на чьих руках сотни, а может, тысячи смертей – преступление перед теми, погибшими.
Бальное платье висело в шкафу, по нему еще ползали разноцветные огоньги, но уже тусклые, призрачные. Юна погладила шелк. Красота всегда мимолетна... Но о грустном ей думать сейчас нельзя. Душевное здоровье хрупко.
Внизу, в столовой, она же гостиная, Нинель торжественно водрузила в центр стола фаршированного яблоками гуся, щедро расставила между блюдами свечи, украсила стол еловым букетом. Поверх темно-красного платья, видевшего губернаторский прием, на мачехе красовался свежий, густо накрахмаленный передник, туфельки были те самые Юниного авторства, вчера едва не разломанные. Лира и Нила тоже вырядились во вчерашние платья, Нила размазала остатки карминовой помады по лицу.
– Хоть бы одну тарелку принести помогла! Целый день и пальцем не шевельнула!– зарычала Нинель на падчерицу, едва та вошла.
Юна ушла на кухню и вернулась с тарелкой:
– Вы довольны?
Мачеха аж зашипела от злости, как кошка, которой наступили на хвост, и уже готовилась разразиться долгой гневной тирадой, как тут под окнами раздались вопли Нинелиного брата:
– Эй, вы там, открывайте, родичи дорогие!
Первые минуты семейных встреч всегда очень милы. Все обнимаются, целуются, даже Юну в суматохе два раза обняли. Нинелин брат торжественно вручал подарки: колбасу Нинель на шею, как ожерелье, свиной окорок Ниле вместо букета. Лире достался невинноубиенный цыпленок, Юне – кукиш. Злопамятный мясник не забыл разбитую о его голову вазу и громадную шишку на лбу, которую он потом не знал, как обьяснить родичам, краснел и мялся.
– А где хозяин? – спросил задиристо.
– А, – махнула Нинель рукой безнадежно. – С обеда в доме не видела. Небось пьянствует с дружками, с поганью подзаборной... Ох, горе мне, братец, в этом доме...
– Ты смотри! Ты смотри, сестра! Одно слово мне скажи, и я твоему Амвосию! Я этого твоего муженька одним ударом по цыплячьей шее!
– Да что он... Другое у меня горе... Как дочку ее растила, как свою, видит Творец, ничего не жалела, да чтоб я ей когда куска хлеба не додала... Как своим, так и ей, все поровну... И что толку? Где благодарность?
– Юна? – глянул злобно искоса на девушку.
– А кто ж... Ужасно, сил моих уже нет... Такое баламутит, житья из-за нее никакого и дома нет, и с самой губернаторшей меня чуть не поссорила... Ой, доведет она меня до могилы...
Но тут вернулся отец и мачеха временно отложила сетования в адрес Юны, переключившись на новую жертву:
– Ах ты пьянь бессовестная подзаборная!
– Я трезв! Не позорь меня перед родичами! – возмутился отец. Юна наметаным глазом определила, что он все-таки рюмашку опрокинул, но не больше одной и давно.
– Я Дед Мороз и я подарки вам принес!
– Кстати! – спохватилась Нинель. – Забыли у порога подарки Морозу оставить! Нила, Лира. выносите!
Сестры побежали за пряниками, яблоками, Нинель вынесла блюдечко с медом, разложили все у порога, Лира еще самодельной мишурой улыбку вокруг угощений сложила. Дедушку Мороза в их краях издавна уважали. Веками зима спасала людей от наступления Леса, замораживала его злые чары. С первым снегом выходили в бой дровосеки, рубили, жгли, выкорчевывали с корнем. Весной на освобожденных землях распахивали поля, окапывались от Леса водоемами. Летом зеленый монстр шел в наступление. И так было до Зеленой войны, когда укрощенный, изорванный смертными магами Лес признал поражение и отступил на восток материка, отдав большую его часть в безраздельное людское владение.
Возле угощения, обложив со всех сторон землей, зажгли свечу. К утру, скорей всего, снедь исчезнет – подберут нищие, но принято говорить, что Дед Мороз. А ежели Дедушка побрезгует угощеньем – жди несчастий целый год!
– Я принес вам подарки! – провозглашал отец гордо. – Где моя разумница-красавица, первая моя помощница?
– Тут я, папа!
С необыкновенной торжественностью отец вытащил из кармана маленькую, желтым атласом обитую коробочку, распахнул:
– Сережки! Да не простые, золотые, с самоцветами!
Серьги сияли на атласе, крупные, грубоватые, но все-равно красивые благодаря маленьким желтым камушкам. На золотых цепочках покачивались пятилепестковые цветы, часть лепестков была золотой, часть – каплевидными, крохотными, но прозрачно-прекрасными топазами. Все ахнули. Юна поспешила вдеть в мочки, побежала к зеркалу. Тем временем отец восклицал:
– А где же, где же моя маленькая пташечка?
Лира получила большую куклу с золотыми волосами и набор крохотной кукольной посуды. Нила и кузина тут же начали над нею смеяться – мол, такая большая девица, ездит на балы, и надо же, еще куклами играется! – но Лира показала им язык и убежала, счастливая, знакомить новую куклу с остальными.
– А где же королева бала, заботливая хозяюшка...
Нила разочарованно покрутила в руках маленькое зеркальце в серебряной оправе, зыркнула на Юну и отошла вглубь комнаты чуть ли не со слезами на глазах. Она тоже рассчитывала на серьги.
– А это – для моей прекрасной женушки...
Сцепив зубы, Нинель развернула белую, кружевами отороченную ночную сорочку, и молча, изо всей силы хлестанула ею отца по лицу.
– Ты чего... Ты чего делаешь! – закричал он.
– Рубашку! Значит, ей, паршивке, уродке, девке, серьги, золотые, с самоцветами, а мне... Мне... Хозяйке! Жене! Рубашку! Рубашку! Ау-ууу... – Нинель уронила подарок, закрыла лицо руками, завыла.
– Соплячке! Выплодку нелюдскому! – выдыхала она между всхлипами. – Вот кто в доме хозяйка! Вот кто всеми деньгами распоряжается... А я... Уйду я с этого проклятого дома... Уйду-уу... Бра-аатец, приютишь меня? Пойдем отсюда! Пойдем! – вцепилась в руку брата, стала его трясти.
– Нет, постой, – отстранил ее мясник. – Чего это ты из своего дома должна уходить из-за какой-то девки? Пусть она уходит!
Ты слышала, тварь?! Вон пошла отсюда, вон!
– Она моя дочь! Не смей! – возмутился отец.
– А моя сестра тебе не жена?! Что ты ей дрянь даришь! Госпоже своей, жене – тряпку вонючую, а уродке нелюдской – драгоценности! Да я тебя! – занес над головой отца пудовый кулак. Башмачник отскочил, пригнулся. Он всегда боялся шурина, даже занятые в долг деньги не решался обратно попросить.
– А я теперь заступаться не буду! Я заступаться не буду! – заверещала Нинель. – Ударь его, ударь! Так ему и надо! И эту паршивку давно пора выпороть! Ишь, сучка, серьги ей! Моей дочке зеркало поганое, а ей серьги!
– С ней позже разберемся, – мясник сграбастал забившегося в угол отца за шиворот.
– Стойте! – закричала Юна.
Все головы тут же повернулись к ней.
– Я думаю, что вы правы, – Юна вынула серьги из ушей. – Поскольку вы действительно хозяйка этого дома, эти серьги должны принадлежать вам. Возьмите их.
Нинель помедлила, злобно щурясь, но все-таки выхватила из Юниной руки драгоценные цветочки. Отец молчал, до лба залившись румянцем. Он хотел возразить, но не смел. Юна ему не сочувствовала.
– Я не хозяйка этого дома, – сказала ему, разводя руками. – Все, что принесено в дом, принадлежит хозяйке.
Горечь презрения царапала горло. Ах, если бы они с отцом были хотя бы союзниками – можно понять, что он боится побоев от шурина, можно простить! Но спустя несколько часов застолья отец напьется, будет смеяться тупым шуткам мясника и обнимать киселеобразные плечи Нинель. И забудет, напрочь забудет нанесенную его дочери обиду, как забыл уже десятки похожих.
На глаза наворачивались слезы, и не из-за серег даже – как тяжело осознавать, что вокруг так много людей... они называют себя твоей семьей, что-то требуют, что-то рассказывают, желают спокойной ночи и едят за одним столом... и им всем на тебя наплевать. Ты только что совершила почти подвиг, ты должна была умереть, но выжила вопреки всему... и не с кем даже поделиться радостью, что ты жива. Они завидуют твоим сережкам, вот и все...
«Я не могу здесь больше оставаться... Я должна уехать из этого города. Я хочу жить в своем доме, пусть и бедном, пусть убогом, но где никто не сможет на меня кричать, угрожать побить, обзывать уродкой, отнимать мои вещи!»
За годы она успела скопить небольшую суму, часть хранила в Лесу в тайном дупле, часть – зашитой в зимнем пальто. На первое время прожить хватит.
Подумалось, что в доме губернаторши к ней, башмачнице, относились с большим уважением, чем в собственной семье. И она все разрушила ради этого бала, ради того, чтобы один раз дать сестрам возможность погулять на настоящем бале... Какая глупость...
Юна сидела в своей комнате и ревела, стараясь делать это беззвучно. В дверь, закрытую на щеколду, затарабанили.
14
– Юна, почему все должны тебя ждать! Из-за тебя мы не можем сесть за стол! – голос Нилы.
