Текст книги "Здесь русский дух..."

Автор книги: Алексей Воронков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава одиннадцатая
ДУШЕПРОДАВЕЦ

1

В то время как царь Алексей Михайлович вершил государственные дела в стольном граде, за тысячу верст от Москвы, в «амурской вольнице», жизнь шла своим чередом. Казаки по-прежнему стерегли границу, бабы же их занимались хозяйством и растили детей, но пашенные крестьяне также не сидели без дела. Собрав урожай, они смолотили его на зерно. Часть заложили на семена, а остальное, предназначавшееся на прокорм себе и скоту, укрыли в амбарах.

Не забыли подготовить и пашню под будущий урожай. Чтобы сохранить весною влагу на полях, вспахали стерню – остатки злаков, а потом обнесли досками гряды в огородах, во избежание осыпания, и принялись чинить пахотные инструменты.

Детворе тоже нашлось дело. В будние дни они помогали родителям по хозяйству – ухаживали за скотиной, доили коров, убирали дворы, а когда в монастыре открыли воскресную школу, то стали изучать грамоту, науку о счислении и Слово Божие.

Узнав, что слободские ходят в школу, албазинская детвора тоже заканючила. Тогда старец Гермоген, бывший первым пастырем всея вольницы и самым почитаемым здесь человеком, распорядился открыть подобное заведение и в Албазине. Грамоте казацких детей стал учить диакон Иона, тогда как священник отец Максим Леонтьев взялся нести им Слово Божие.

Глядя на своих младших братьев и сестер, потянулись к грамоте и молодые казаки. Разве хорошо, если подрастающее поколение будет знать больше их? Так постепенно и заладилось дело.

– Учитесь, сынки, – говорил Петру и Тимохе старший Опарин, который, в отличие от них, еще в детстве выучился читать и писать. – Жизнь наша долгая, и куда выведет – неизвестно, а грамота всегда пригодится.

У взрослых казаков и казачек возникло желание научиться читать. Каково, если ты не можешь разобрать записи в той же Библии, а ведь есть еще и другие книги! Отец Максим Леонтьев прямо сказал: не знаешь грамоты – не познаешь мир. Значит, впустую проживешь жизнь. Разве хочется прожить ее вхолостую?

При школе же нашлось место и Савелию Деньге. И правда, кто мог лучше бывшего чиновника-целовальника научить молодежь математике? Узнав, чем пленный занимался до того, как стать висельником, настоятель Воскресенской церкви отец Максим уговорил его за небольшое жалованье помочь им с Ионой. Деньга согласился, ведь даром кормить тебя здесь никто не станет – не тот ты человек. Можно, конечно, бежать, да куда побежишь? Кругом тайга, а ты один. Сгинешь ни за что ни про что. Не звери придушат, так люди. Они ведь похуже зверей-то будут. Выходит, надо вначале хорошенько оглядеться, а уж потом определяться с дальнейшим.

Савелия Деньгу, которого казаки привезли пленным из последнего похода, поселили в казенной избе, приставив к нему сторожа. После таежной жизни тому и наскоро сбитые нары показались царским ложем.

Он быстро освоился на новом месте, поэтому уже к концу первой недели своей новой жизни к нему вернулось прежнее самообладание. Он даже попытался командовать казаками, но тут же получил по зубам. Привычка управлять людьми в Савелии осталась, и скоро нашлись-таки те, кто, сами того не желая, стали вдруг подчиняться его воле. Вот и приставленного к Деньге казака Аркашку Якубова не миновала сия участь. Тот и не заметил, как попал под власть бывшего чиновника. В конце концов пленник стал без Аркашкиного дозволения отлучаться из отведенного ему жилища.

Еще хуже обстояло дело с начальством. Тот же атаман Черниговский не раз выговаривал Якубову за ротозейство. Гляди, говорит, если проспишь пленного – убью. Деньге же грозил наказанием – ямой. Будешь-де своевольничать, так я тебя в деревянный поруб посажу. Быстро тогда, мол, ноги-то протянешь. Деньга ему: да устал я взаперти-то сидеть. Боитесь, что сбегу? Куда мне бежать? Лучше поставь, атаман, меня в строй – и дело с концом.

Атаман тянул с решением, все приглядываясь к бывшему вору, да и Федор советовал ему не торопиться. Пусть, мол, привыкнет к казенной жизни, а там посмотрим… Савелий слово свое сдержал и указал-таки на душепродавца.

– Врешь, гадина! Хочешь ложь взвести на человека? Не получится! Сегодня же попрошу атамана, чтоб он с тобой по-казацки разобрался… Ишь, старого честного казака решил с дерьмом смешать!.. – вначале не поверил ему старшина.

Заметалась Севина душа. Если не убедит он Федора – Деньге конец.

– Богом клянусь!.. – умоляюще взглянул он на старшину.

У того глаза бешеные – вот-вот зашибет. Неужели Верига и впрямь злодей? – отчаянно подумал Опарин. – Чего ему нужно?.. Денег? Власти?.. Он начинает вдруг припоминать. Вспомнил, как переменился Ефим в лице, когда атаман предложил не ему, а Федору стать войсковым старшиной. Взять, например, Наталью… Он же глаз с нее не сводит. Разве это не причина невзлюбить ее мужа? Да еще Санька… Как тогда Ефим просил Федора отдать ему пленницу, а когда старшина отказал, он явно затаил на него злобу.

Да и атамана он, надо полагать, недолюбливал. «Мне ваш Никифор не указ! – часто говорил он казакам. – У меня свой разум! Что хочу, то и ворочу»…

Все-таки Федор не поверил Савелию, но на всякий случай стал приглядываться к Вериге. Он видел, как тот изменился в последние дни. Глаза помутнели. В них и страх, и потаенное злое желание. Людей чуждается и старается жить особняком. Как-то старшина попытался заговорить с ним, но тот, сославшись на какие-то неотложные дела, убежал.

В последнее время Ефим все чаще стал крутиться возле казенной избы, где жили одинокие казаки. Придет и стоит, выжидает чего-то, а то начнет ходить вокруг. Все в окна заглядывает, кого-то высматривает…

Тут однажды вечером Федор разговор один подслушал. Как только стемнело, Ефим, выскользнув из своей калитки, по обыкновению направился к казенной избе. Увидев, как тот крадется улицей, Опарин пошел за ним следом. Пока Верига крутился возле чужих окон, старшина терпеливо ждал, устроившись в тени старого тополя. По окрестностям гулял холодный осенний сквозняк, и он быстро озяб.

Слава богу, ждать пришлось недолго. Неожиданно скрипнула дверь, и на крыльце показалась чья-то согбенная фигура. Никак, приспичило, – силясь в сумерках разглядеть лицо человека, подумал Федор. До отхожего места было рукой подать, но тому, видно, лень сделать два шага, и он, приспустив штаны, прямо с крыльца орошал покрытую травой землю.

– Ты, Шайтан? – послышалось в темноте.

Человек не сразу ответил. Похоже, пытался понять, чья тень маячит перед ним.

– Назовись!.. – настороженно произнес он.

– Да я это, Верига… Помнишь еще такого? – спросил казак-хорунжий.

– Ефим?.. Ничего себе! Я уж думал, ты меня забыл, – обрадовался стоявший на крыльце человек, голос которого Федор узнал бы из тысячи других. Конечно же, Савелий Деньга!

– Как забудешь-то! Мы сейчас одной веревочкой повязаны, – усмехнулся Верига. – Ладно, нечего трепаться – не ровен час, увидят вместе… Лучше ответь, где мы можем переговорить? Дело у меня к тебе есть…

Савелий усмехнулся:

– Да ведь я не могу один – при мне всегда сторож.

– Если его обмануть?.. Вот сейчас, к примеру, сможешь убежать? – допытывался Верига.

«Зачем это он так торопится? – насторожился Федор. – Уж не хочет ли он избавиться от этого дуралея?»

– Можно… – неожиданно согласился Савелий. – Мой караульщик уже дрыхнет вовсю – крыша от его храпа трясется, – добавил мужчина.

– Тогда пошли, да? – сказал Ефим.

Федор не ожидал такого поворота событий. Он думал, Савелий умнее, и хорошенько подумает, прежде чем на что-то решится, а тут вдруг такая беспечность. Может, Севка сам что-то задумал? Так или иначе, надо последить за этими упырями, – решил казак.

2

Он шел за ними до самой Ефимовой калитки. Подождав, когда мужчины войдут в избу, шмыгнул во двор, бесшумно подкрался к красному окну и заглянул в него, но, кроме зажженной лучины и застывших на стенах теней, ничего не увидел. Вдруг этот крик… Отчаянный, душераздирающий…

– Сатана-а-а!..

Федор хотел броситься в избу, но передумал. Отыскав подле дровяного сарая увесистую палку, он укрылся в тени конюшенной крыши и стал напряженно выжидать. Над головой, зацепившись за бархатное небо, в окружении холодных осенних звезд висел озябший молодой месяц. Федора вдруг охватила смертная тоска. Зачем мы только рождаемся на свет? Неужели, чтобы найти свой бесславный конец? Уж лучше тогда и не рождаться вовсе, – подумал он.

Прошло какое-то время, и на крыльце показался Ефим. Это был он. Воровато оглядевшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, злодей скрылся в сенях и вскоре вернулся, волоча по полу бездыханное тело Савелия.

Вот ирод! Все ж-таки сумел избавиться от свидетеля… Теперь только он, Федор, и остался, кто может сказать о преступнике всю правду, но Ефим не остановится и перед убийством Опарина. Не быть такому! Душепродавец должен получить свое. Так было во все времена…

Положив бездыханное тело на землю, Ефим вытащил из-под крыльца заступ и принялся тут же в огороде рыть яму. Он старался изо всех сил довершить темное дело. Федор не выдержал да и вышел из укрытия.

– Здорово, Ефим! – стараясь не выдать себя, ровным голосом поприветствовал он хорунжего.

Тот от неожиданности чуть не выронил лопату из рук.

– Федор?.. Ты? – узнав Опарина, испуганно проговорил он. – Ты чего?.. Заблудился?..

– Да нет, – с равнодушной интонацией ответил старшина. – Человека вот ищу… Ты случаем никого тут не видал?

– Кто ж по ночам-то шляется? Разве что леший какой… – пытался отшутиться хорунжий.

– Да нет, не леший, а наш пленный… Волосатый, на шута похожий… Мы его неделю тому назад из похода привели… Видимо, убежал, сучье отродье…

– Н-нет, – судорожно дернул плечами Верига. – Не видел… Говорю, не было такого… – заплетающимся языком сказал Ефим.

– Ну что ж, не было, так не было… – развел руками старшина. – Ты чего тут делаешь? Неужели яму решил вырыть? Зачем ночью-то? Или тебе дня не хватает?

Ефим не сразу нашелся с ответом. Стоит, лопатой нервно играет. «Вот возьмет сейчас и рубанет ею меня по башке, – с опаской подумал Федор. – Я-то, дурак, палку оставил у конюшенной. Зря»…

Подумав об этом, он на всякий случай отступил на шаг, напрягаясь в ожидании развязки.

– Днем у меня других забот хватает. Яма… Для мусора всякого… Вдруг сгодится, – наконец совладав с собой, невнятно произнес Верига.

– Верно, – согласился Федор, а у самого голос уже хрипучий от напряга. Ему бы скрутить сейчас убийцу и людям на суд отдать, но ведь Веригу голыми руками не возьмешь. Скользкий он, словно угорь, верткий. И глазом не успеешь моргнуть, как он кишки из тебя вот таким заступом выпустит. Надо не спешить, а выждать удобный момент.

– Чего у тебя на земле лежит?.. – все же не выдержал и спросил Федор.

Ефим насторожился:

– Где?

– Да вон же, вон! – указал старшина на лежащее в темноте бездыханное тело.

– Ах, это… – пробормотал Верига, медленно оторвав заступ от земли. – Ты иди да сам посмотри… – чужим голосом произнес он.

Федор понял намерения преступника, поэтому махнул рукой.

– Ладно, не до этого мне сейчас! Пойду я… Не хочешь меня проводить до калитки? – спросил он хорунжего. – Ты заступ-то оставь – чего его таскать?

Ефим воткнул лопату в схваченную морозом землю и пошел провожать старшину. Выйдя из калитки, Федор вдруг остановился.

– Ты мне ничего не хочешь сказать? – спросил он Ефима. – Нет? Тогда я тебе скажу… Тот, кого я ищу, возле твоего крыльца мертвый лежит… – неожиданно заявил он. – Что ж, собаке собачья смерть. Больно много зла этот человек людям сделал. Только я не пойму, чем он тебе-то не угодил?

Федоровы слова напугали Ефима, и он на мгновение растерялся.

– Давай пойдем ко мне в избу – там и потолкуем, – быстро придя в себя, предложил он старшине.

Тот покачал головой.

– Э, нет!.. Я ж теперь и не знаю, чего от тебя можно ожидать. Сабелька-то твоя, поди, еще от крови не обсохла. Возьмешь – да и меня, как того Шайтана…

– Ты чего? Мне не надо! – воскликнул Верига. – Кто мог опознать вора?.. Ввалился, дьявол, ко мне в избу с топором, давай грозить… Я и не выдержал… Как ты его назвал, Шайтан? Уж не тот ли вор?..

– Тот, тот, Ефимка, он самый, но об этом ты не хуже меня знаешь, – усмехнулся старшина.

– Откуда ж мне знать-то? – пытался запутать собеседника Верига. – Я ведь с вами в походе-то не был. Слышать слышал о пленном, а кто он и какие за ним грехи водятся, у меня не было интереса. Ведь вор и есть вор… – уверенно прибавил он.

– Врешь, Ефим! – схватил Веригу за грудки Федор. – Все ты знаешь…

– Не трогай! Слышишь меня? – сверкнул глазами в темноте Верига.

Федор, тяжело дыша ему в лицо, окончательно разозлился. Опарин прорычал:

– Расскажи ты мне, друг ситный, как ты злым людям наши секреты выдавал и хотел атаманово место занять… Для этого ты просил Шайтана убить его, а потом и меня, чтоб никого не осталось в войске выше тебя по чину. На тебе тоже есть кровь наших казаков, которых мы потеряли в бою с иноземной силой… Славно дрались наши товарищи, но не всем удалось выйти живыми из боя. За все пакости судить тебя будем нашим праведным судом!

– Все сказал? Теперь докажи кому, что это правда, – выслушав запальчивую речь Федора, мрачно произнес Ефим.

– Атаман все поймет, когда узнает об убийстве Шайтана. Зачем тебе свидетель, правда? Я собственными глазами видел, как ты его в избу притащил.

Верига вдруг дернулся. Крепкие Федоровы руки удержали злодея, но со второй или третьей попытки ему все же удалось вырваться. Ефим хотел бежать в избу. Старшина в два прыжка догнал его, и завязалась драка. Федор мог одним ударом уложить хорунжего наземь, если бы не его верткость. Еще и темнота – не разбежишься. Так и прыгали по двору, пугая соседских собак.

– Ворюга! Душепродавец! Все равно ведь убью!.. – рычал Федор.

А в ответ:

– Успокойся-ка, старшина! Не бери грех надушу! Давай лучше поговорим…

Вконец устав, казаки опустились на землю. Сидят друг против друга и злобно сопят.

– Чего это ты вдруг сдурел, Фимка? – глядя исподлобья на Веригу, спросил Федор. – Был казак как казак, а тут на тебе… – покачал головой мужчина.

– Тоска меня гложет, Федя… – сказал Ефим.

– Да не тоска, а дурь! – воскликнул Федор. – Завидуешь всем – вот и маешься, – резко заметил он.

Верига как-то судорожно вздохнул и проговорил:

– Нет, не понять тебе больную душу казака, не понять… – И вдруг жалобно протянул: – Федь… Прости меня. Не знаю, как все и получилось. Видно, бес попутал. Ты же знаешь, верой и правдой я служил нашему казацкому делу – и с татарами воевал, и с турками. Сколько разных разбойников порубил я за свою жизнь – не счесть! Тут на тебе… Ум, что ли, за разум зашел? И то: испытай с мое – не такое будет. Всю семью, всех родных людей своих потерял – ты слышишь?

Федор презрительно фыркнул:

– Кто знает – может, ты и про семью-то свою нам врал.

– Семью мою не трожь! – грозно зарычал Верига. – Семья – святое. Как, впрочем, и прошлая моя жизнь. Здесь – да, виноват. Духом, видно, после всего пережитого ослаб – вот и полезло из меня дерьмо… Хорьку последнему готов был позавидовать! Думаю, вот живут же люди без проблем, тогда как на меня все беды валятся. Отсюда и ненависть ко всем на свете, и эта боль неистребимая… – Он вдруг судорожно вздохнул. – Вот такие, Федя, дела. Теперь, если можешь, казни меня, но только на суд людям не отдавай. Совестно мне, бывшему лихому рубаке, в глаза им смотреть. Дай умереть человеком. Ну же, прошу тебя, Федор…

Опарин молчит. Не знает, как ему поступить.

– Эх, Ефим-Ефим… Ты же старый казак! На турецкие пули шел грудью, жизни своей не жалел, а тут… Я тебя в пример всем ставил. Человек столько натерпелся, но не сдался, а тут на тебе… Братьев своих казаков решил погубить!.. Видно, и впрямь бес в тебя вселился.

– Бес… бес… он самый! – согласился Верига. – Ты давай-ка, Федь, всыпь мне сотню плетей, может, и изгонишь его из меня… Если не удастся – тогда руби, не обижусь…

Федор растерялся. Уж больно растрогали его Ефимовы слова. Особенно по поводу детей. Сразу маленького Степку вспомнил…

– Так поступим… Давай-ка вынимай свой нательный крест, клянись перед Богом, что теперь поганые дела творить не будешь… Или ты не крещеный?

– Как же, крещеный!.. – расстегивая ворот рубахи и показывая свой серебряный крестик, скромно блеснувший в неясном свете молодого месяца, произнес Верига. – Еще маленького поп крестил…

– Тогда клянись! – приказал ему старшина.

Тот глубоко вздохнул, поднял к небу глаза и произнес:

– Господи, перед твоими очами клянусь, что никогда больше не стану делать людям зла! Если я нарушу эту свою клятву, пусть меня поразит молния… Довольно? – обратился он к Федору.

– Ладно… – проговорил тот. – Вот тебе еще на прощанье, Ефим, мой совет. Учись доброму – худое на ум не пойдет. Теперь иди…

– Как быть с убитым? – поднялся с земли Ефим.

– Отнеси его на кладбище и там похорони по-христиански… Он хоть и бандит, но человек-то был православный. Мы люди, а не звери какие-нибудь…

– Если его хватятся?.. – спросил Верига.

– Пусть думают, что убежал, – ответил Федор. – Еще… Если опять начнешь идиотничать – убью! Ты меня понял?

– Тяжело бьешь, старшина! – зазвучал в темноте голос Ефима.

– Иначе не умею, – спокойно ответил Федор.

3

Верига быстро забыл о своей клятве. Слишком сильно хотел стать атаманом. Такие неуемные притязания и жадность до чинов нередко отравляют человеку жизнь. Вот подобное несчастье и случилось с Ефимом. Он уже и забыл о радостных днях. Живет, а мысли лишь об одном – как навредить Черниговскому.

Надо нерчинскому приказчику пожаловаться на атамана, – в результате решил он. Вроде как тот против властей народ настраивает. Мол, смутьян и преступник, а поэтому надо гнать злодея, а лучше судить царским судом.

В следующий раз, когда албазинцы, собрав для царской казны ясак, стали решать, кому из них везти его в Нерчинск, Ефим первым вызвался идти в поход. Тяжелая дорога, где могло приключиться всякое, его не страшила. Страшило другое… Вдруг все хлопоты Ефима напрасны? Вот возьмет тамошний приказчик и прикажет засечь Веригу до смерти за ложь.

Такая мысль всю дорогу его мучила, но боярский сын Павел Шульгин, незадолго до этого прибывший из Тобольска на традиционное кормление, выслушав лжеца, тут же велел усадить его за стол и угостить брагой.

– Говоришь, смутьян ваш Черниговский? – наблюдая за тем, как жадно Ефим глотает куски курятины и запивает еду крепким алкоголем, переспрашивает Шульгин, невысокого роста, плотный и далеко еще не старый человек, одетый в стеганый татарский кафтан. В Нерчинске Павел был всего-то без году неделя, но уже успел со всеми рассориться. Люди заметили, что новый приказчик все под себя гребет, вот и начали возмущаться, а он им по мордам. Албазинского же атамана он сразу невзлюбил, хотя никогда даже в глаза не видел. Услышал только о его строптивости и отрицательном отношении к ворам, – и все…

– Так, так, батька… – проглотив очередной кусок и запив его брагой, кивнул головой Верига.

– А что народ?

– Да боятся все его, оттого и слушают, – сказал Ефим.

– Под присягой сможешь это подтвердить?

– Да хоть к присяге, хоть под присягу пойду!.. И крест поцелую, и Евангелие, – не к месту усмехнулся Ефим. – Как будто первый раз Бога в свидетели призывать! – добавил он.

– Ну-ну… – заподозрив неладное, медленно произнес Шульгин. – Уж не на его ли место ты метишь? – настороженно спросил он.

Верига едва не подавился костью, услышав подобное. Долго он кашлял, сотрясаясь всем телом, пока не пришел в себя.

– Да я не прочь, но не в моей этой власти… – признался он. – Если б меня поставили атаманом – уж я, будь уверен, батька, порядок-то навел! А Никифор?.. Тот в глаза одно говорит, а за глаза и воевод, и самого государя на все лады ругает. Подать-ясак посылает, только чтобы не навлечь на себя царский гнев. Иначе не видать казне ни амурских соболей, ни иной мягкой рухляди. Знайте теперь, с кем вы дело имеете. При случае не забудьте отблагодарить того, кто вам глаза-то на все это открыл, – горделиво закончил Верига.

Теперь атаману не сносить головы! – после разговора с Шульгиным решил Ефим, но тут же его охватили сомнения. Вдруг напрасно он все затеял?.. Вот возьмут да пришлют им вместо Никифора чужака. Будет ли подобное справедливо?.. Ведь кто, как не он, Ефим, выказал свою преданность государю? Да и албазинских людей он наперечет знает, кто из них чем дышит. Лучшего человека для приказного дела не сыскать.

Ефиму не повезло.

В январе 1674 года по велению государя Албазинский острог был приписан к Нерчинску, а уже 12 февраля по распоряжению Павла Шульгина данной ему властью Никифор Черниговский был смещен с должности албазинского приказчика, и вместо него был назначен нерчинский боярский сын Семен Вишняков.

Заметались души казаков, загудели возмущенные голоса. Вот и пришел конец нашей вольнице! – в ожидании нового приказчика говорили они. За что так Никифора-то?.. Неужели плохой атаман? Ведь вон сколько сделал для Руси. Поглядеть – возродил практически все разрушенные маньчжурами поселения, и Амур крепко держит в руках, не давая врагу опоганить русскую землю. Сколько добра он уже в Москву отправил! Оно, конечно, не все туда дошло – больше половины чиновники по пути растащили, и все же… Говорят, с Шульгиным не сжился – ничего, ведь тот подлюга и вор. Албазин, видите ли, решил прибрать к рукам. Видно, в Москве у Шульгина имеются свои люди. Если так, тогда понятно, почему он ни Бога, ни черта не боится, и такое творит… «Большая Русская земля, а правды в ней как не было, так и нет», – вздыхали люди.

На морозе много не наговоришь, поэтому албазинцы решили все последние новости обсудить в избе для сборов. Народу набилось – не продохнуть, но это лучше, чем стоять на лютом февральском ветру.

– Что будем делать, казаки? – спросил товарищей Федор Опарин.

Те молчат и только плечами пожимают.

– Да откуда ж нам знать! – наконец подал кто-то голос из задних рядов.

– Верно… – вторил ему другой.

– Братцы, неужели мы встанем под нового приказчика? – начал горячиться Игнашка Рогоза.

У казаков сомнение в глазах. Не признают ли их после всего этого смутьянами и бунтовщиками?

– Кто же, интересно знать, придумал такое, чтобы нерчинские люди нами верховодили? – тяжело ворочая желваками, гудел диакон Иона, никогда не отделявший себя от казаков.

– Кто-кто, царь, конечно… – высказался Карп Олексин.

– Может, воевода какой?.. – усомнился Гридя Бык.

– Пойди их сейчас разбери, – тяжко вздохнул Семен Онтонов.

– Эх!.. Заставь дурака Богу молиться – он и лоб расшибет. Чего плохого наш атаман им сделал? Вроде верой и правдой царю служил, а его вот этак… – вслух высказался Федор Опарин.

– Ха!.. Сначала Никифора убрали, а потом и за нас возьмутся, – недобро усмехнулся Игнашка Рогоза.

– Да, возьмутся!.. – согласился кто-то из старых казаков.

Сам атаман, опустив голову, угрюмо сидел за столом и молчал.

Вокруг плотной стеной стояли бородатые казаки и с надеждой глядели на него. Дескать, Никифор – мудрый человек. Он обязательно что-то придумает, но молчание главного смущало людей.

– Почему молчишь, Никифор? Скажи что-нибудь… – обратился к нему Васюк Дрязгин.

Тот поднял глаза, и все увидели затаившуюся в них боль.

– Чего я вам скажу? Царская воля…

– Не может быть! Видно, кто-то напел на тебя, атаманушка! – зазвучал с задних рядов чей-то простуженный голос.

Никифор усмехнулся и сказал:

– В этом краю вроде соловьев нет.

– Соловьев нет, но есть волки! – сказали хором казаки.

Атаман вздохнул:

– Чем же я перед волками провинился? Есть ли среди нас волки?

В избе для сборов на миг воцарилась тишина. Все начинают усиленно ломать голову, вспоминая, кто мог нагадить их вожаку.

«Уж не Ефимовых ли это рук дело?» – неожиданно подумал Федор. Он помнил, как тот рвался в Нерчинск и насколько обрадовался, когда в прошлый раз атаман дозволил ему сопровождать обоз с податью. Не забыл старшина и то, в каком веселом расположении духа Ефим вернулся с Шилки. Он попытался отыскать его глазами, но в избе потемнело от количества народа, а тут еще казаки запалили свои трубки, окутав дымом все вокруг… Не дай бог узнаю – убью! – дал себе суровую клятву Опарин.

Долго в тот день не расходились казаки, все пытаясь найти какой-то выход. Кто-то хотел отправить челобитную в Москву, умоляя царя отменить свое решение, а кто-то даже предлагал учинить бунт. Были и иные предложения. Так, к примеру, братья Романовские убеждали всех уйти за Амур. Дескать, по слухам, у верховного правителя маньчжур есть диковинное войско, куда принимают иностранцев. Мол, люди живут и в ус не дуют. У них и жалованье хорошее имеется, и хоромы, а главное – их не донимают наглые московские чиновники.

Слова братьев смутили казаков. Вдруг маньчжуры пожелают Русь завоевать? Тогда мы своих братьев станем бить? Чего же здесь хорошего? Нет, к маньчжурам не пойдем, а лучше уж в разбойные люди подадимся.

Так ни о чем и не договорившись, казаки разошлись по домам. С той поры началась открытая вражда между двумя населенными пунктами. Албазинцы прямо заявили нерчинскому приказчику, что перестанут подати для казны собирать, если им не вернут Черниговского. Из Нерчинска казакам в ответ сыплются угрозы. Албазинцев стращают расправой и велят выдать зачинщиков волнений, как раз в то время, когда с юга, со стороны Китая подули недобрые ветры, и Русь замерла в ожидании исхода…

– В Москву надо ехать, царю-батюшке в ноги упасть, а то эта ругань с нерчинскими так и будет продолжаться! – снова заговорили в народе.

Такая мысль не случайно родилась в стенах населенного пункта, так как все челобитные, посланные якутскому и енисейскому воеводам, остались без ответа.

Вот и старец Гермоген, почуяв неладное, заговорил о стольном граде. Даже сам собирался туда ехать, но его отговорили. Стар, мол, ты, батюшка, а путь неблизкий.

Собрали войсковой круг, до которого не допустили прибывшего в Албазин нерчинского ставленника, где и решили снарядить послов в Москву. Возглавить посольский поход поручили сомолитвеннику Гермогена, священнику Максиму Леонтьеву.

Провожать того вышли всей казачьей общиной, а потом полгода ждали, когда тот вернется из белокаменной, но святой отец вернулся ни с чем. Даже близкий к патриарху Московскому и всея Руси Иоакиму архимандрит Новоспасского монастыря Игнатий Римский-Корсаков, к которому на правах старого товарища он обратился за помощью, не смог убедить царя восстановить Никифора в должности. Ваш Черниговский все подати с дикарей не для казны, а для себя собирает! – принимая Леонтьева, повторил царь слова воевод. Ложь это, батюшка государь, истинная ложь! – пытался убеждать его посланец. Если, мол, кто и крадет добро в виде податей, так только не он. Ты пошли своих людей – пусть они хорошенько потрясут воров, а их у тебя на всем податном пути целое войско. Это и воеводы твои, и приказчики, и служивые… Если каждый из них возьмет по соболю, то целая казна выйдет.

Царь больше верил своим воеводам и в конце концов отослал Леонтьева назад, на Амур. Мол, вы, святые отцы, лучше заботьтесь о душах мирян, а уж о делах государственных я сам позабочусь…