Текст книги "Казачество в 1812 году"

Автор книги: Алексей Шишов

У местных крестьян отбиралось продовольствие, фураж, скот и лошади с повозками. Такие «громленные» мужики тайно и явно спешили тревожными гонцами к казачьим партиям, которые контролировали развилки дорог, мостовые переправы на Ярославском и Петербургском трактах. Если урядник или хорунжий имел людей недостаточно для налета на грабителей, то тогда на помощь призывался расторопный Иван Иловайский 4-й, который спешил помочь беде селян уже с казачьими сотнями. Когда начинался бой, в ряды донцов становились крестьяне-партизаны из числа местных жителей, вооруженные чем придется.

Поскольку части Великой армии в поисках средств пропитания «расползались» от Москвы в разные стороны, то летучие отряды получили новое приказание. Им предписывалось в случае невозможности отбить французов от своего местоположения, то в таком случае следовало истребить всякие запасы продовольствия и фуража, которые невозможно было вывезти.

Так, когда появилась опасность появления неприятеля у города Клина к северу от Москвы, то генерал-майор Винценгероде приказал Волконскому «истребить винный подвал заранее, чтоб, в случае с бою оставления Клина, не дать повод отступающему отряду к беспорядку». Волконский с несколькими казаками исполнил приказание: у бочек выбили пробки, а штофы с водкой рубили саблями. Винный подвал города таким образом был истреблен, но французы до Клина так и не дошли.

Через пять лет после окончания Отечественной войны 1812 года генерал-майор С. Г. Волконский за свой «антикабацкий подвиг» был призван к ответу Московской казенной палатой «за столь значительный убыток казне». Этот убыток в итоге был списан на войну.

…Неаполитанский король Мюрат, кавалерия которого числом заметно уменьшилась, продолжал действовать наступательно. 17-го числа произошел бой у деревни Чириково. 19 сентября французы вновь атаковали аванпосты Милорадовича, которые отступили, но только на две версты по Старой Калужской дороге. 20-го числа состоялся бой у Воронова. Здесь русский арьергард остановился, выдвинув перед собой метров на 500 казачьи дозоры.

21-го числа маршал Мюрат продолжил наступательное движение. Милорадович отошел к селу Спас-Купля, прикрывшись конными аванпостами. Он расположил свои войска в дефиле, образованном лесными массивами, выходившими к дороге на Калугу. В первой линии встали полки регулярной и иррегулярной кавалерии. У сельца Виньково расположилась пехота. Артиллерия разместилась на батарейных позициях.

Дело при Спас-Купле началось с артиллерийской дуэли, которая закончилась в пользу русских. Двигавшийся к месту боя по обходной дороге 2-й корпус кавалерийского резерва корсиканца генерала графа Ораса Себастьяни де ла Порта при выходе из леса под вечер сразу же натолкнулся на казачьи и гусарские полки. Началась ружейная перестрелка, в ход пошли и кавалерийские пистолеты.

Стороживший Калужскую дорогу в этом месте генерал-адъютант В. В. Орлов-Денисов сразу же отдал боевые распоряжения. Против дороги встали гусарские полки, а на флангах в лесу удачно укрылась казачья конница. На правом фланге затаились в засаде три полка под начальством командира Атаманского полка полковника С. Ф. Балабина 2-го. На левом – четыре полка полковника В. А. Сысоева 3-го.

Генерал Себастьяни, со своей стороны, стал выстраивать для атаки свою кавалерию. Когда в линию встал его третий полк из 2-й легкой кавалерийской дивизии, Орлов-Денисов, заинтересованно наблюдавший вражеское построение, приказал гусарам двинуться на неприятеля рысью.

В своих «Воспоминаниях» В. В. Орлов-Денисов (получивший ранение в этом бою) так описал принятое им решение на бой: имитацией атаки силами двух гусарских полков «обратить на себя внимание его (французов), а казачьим полкам, бывшим в засаде, в то же время броситься неприятелю во фланги. Атака сия исполнена была с такой быстротой и порядком, что неприятель был опрокинут и обратился в совершенном расстройстве по лесу в бегство, преследуемый более трех верст, при чем понес значительный урон убитыми и пленными».

Атаку казаков и гусар удачно поддержала артиллерия, которая своим метким огнем только «усилила» стремление неприятельской кавалерии как можно быстрее скрыться в лесу. Естественно, что оказавшись в спасительном лесу, кавалерия Себастьяни расстроилась еще больше, чем при бегстве по полю боя.

О той атаке русской конницы остались воспоминания немецкого врача Генриха Рооса, в 1812 году главного хирурга 3-го Вюртембергского конно-егерского полка «Герцог Луис» корпуса генерала Ораса Себастьяни. Его мемуары «С Наполеоном в Россию. Записки врача Великой армии» дополняют картину кавалерийского боя у села Спас-Купля:

«В тот день мы проехали очень много; люди и кони устали и почти обессилели от трудов и лишений. Сколько ни пришпоривали коней, они шли только шагом. Уже вечерело, когда мы приблизись к лесу близ Спаса-Купли, влево от дороги, ведущей из Москвы в Тарутино. «Что же, и лес проезжать?» – ворчали наши солдаты. Узкой тропой Себастьяни повел нас в него.

Задние ряды дивизии еще не успели достигнуть входа в лес, как передние уже вступили в бой с казаками. Пришлось ускорить движение; малолюдные полки построились в линии и принялись стрелять из ружей и пистолетов по русской коннице, построенной между этим лесом и деревней…

Вдруг со всех сторон раздались громкие крики: «Коли, ура! Коли, ура!» Оказывается, позади нашего фронта с обеих сторон из лесу появились большими массами казаки с пиками наперевес; они обходили нашу дивизию, а впереди оба фронта вступили в рукопашную. Стрельба и крики «Коли! Коли!» становились все сильнее, бежавшие смешались с преследователями; свои и враги приближались с боевым шумом и криком, а я стоял у узкого входа в лес, который был для всех нас единственным входом к бегству и спасению».

Главный хирург полка вюртембергской кавалерии решил не испытывать судьбу. Да и к тому же он не был строевым бойцом, а находился на положении военного чиновника. Вид атакующих казаков и гусар так подействовал на него, что он, повернув коня и пришпорив его, понесся к выходу из леса, стремясь оказаться на спасительной (как казалось Генриху Роосу) лесной тропе, по которой его полк только-только вышел на опушку. Последующие события мемуарист описывал так:

«Оглядываться было некогда, однако я заметил впереди и около себя пруссаков, французов, русских, поляков и своих. Кругом кололи, рубили, падали и стаскивали с коней; на дороге валялись всякие предметы, потерянные теми, которые уже ускакали вперед. Молодой прусский офицер, уже раненый несколько раз, прокричал около меня: “Пардон!”

Только появление польских войск 5-го корпуса заставило казаков прекратить преследование и вернуться к исходной позиции…»

Однако этот разгром 2-й легкой кавалерийской дивизии казаками и гусарами генерал-адъютанта В. В. Орлова-Денисова не остановил движение авангарда Великой армии. Маршал империи Иоахим Мюрат вывел свои войска к Спас-Купле и расположился там на ночлег.

Генерал от инфантерии М. А. Милорадович мог с радостью доложить главнокомандующему о состоявшемся победном кавалерийском бое. В донесении говорилось, что «по словам пленных, истреблено 7 полков кавалерийских: 4 французских, 2 польских и один вюртембергский». В плен было взято 10 офицеров и более 150 рядовых».

Речь в рапорте шла, в первую очередь, о разгроме 2-й легкой кавалерийской дивизии генерала К. П. Пажоля, в состав которой входили полки конных егерей, гусар и улан (французы, поляки, вюртембергцы, саксонцы, бранденбургцы). Мемуарист Генрих Роос вспоминал, что после того боя в его 3-м Вюртембергском конно-егерском полку в строю осталось немного более тридцати человек, и что полк, городость армии Вюртемберга, лишился пяти офицеров.

Утром следующего дня маршал Мюрат, несмотря на понесенную неудачу, двинул свои войска на русские позиции, напористо сбив конные аванпосты противника, которые, отстреливаясь, отошли к своим главным силам, стоявшим за Спас-Куплей. Подошедшие французы увидели там построенную для конного боя кавалерию русского авангарда. За ней просматривались ряды пехоты. Артиллерия батареями была распределена по всему фронту на поле предстоящего столкновения.

Мюрат перешел в атаку, сумев потеснить противную сторону, но не настолько, чтобы русские стали отступать в беспорядке. Пехота их батальонами перешла на другой берег реки Чернишни, имевшей местами крутые берега, и обосновалась на новой, более сильной позиции. Кавалерия Милорадовича, не теряя строя, медленно отходила назад, а смелость казаков заставила французов и их союзников «предположить стойкое сопротивление».

Казачьи полки раз за разом поворачивали «вдруг» своих коней, завязывали с преследователями ружейную перестрелку, а затем вновь начинали отступать. Генералам Неаполитанского короля стало казаться, что их заманивают в ловушку, и потому они старались быть предельно осторожными: «как бы беды не случилось».

К 11 часам русская кавалерия прекратила отход и стала выстраиваться в линии за селом Богородским, перекрывая Старую Калужскую дорогу. Со своей стороны, король Неаполитанский Мюрат тоже стал выстраивать войска для фронтальной атаки. Маршал сказал одному из батальонных командиров Вислинского легиона, которого знал лично: «Ну вот, мы как в Египте».

Французский авангард, перестроившись, возобновил наступательное движение. 2-й полк Вислинского легиона (Легиона Вислы) получил приказ пройти лес и выйти на берег реки Чернишни. Выйдя из леса, поляки неожиданно увидели перед собой казачью конницу, которая «отошла поспешно и демаскировала до 40 орудий, которые с другого берега реки открыли по нам (полякам) сильнейший огонь». Иными словами говоря, казаки увлекли за собой польских легионеров-вольтижеров и подвели их под разящий огонь своих батарей.

Все же маршалу Мюрату удалось в нескольких местах перейти Чернишню и закрепиться на ее противоположном берегу. Русские снова отошли, но недалеко. Их батареи снялись с позиций под прикрытием конницы. Всего в тот день войска генерала от инфантерии М. А. Милорадовича с боем отошли от Спас-Купли по Старой Калужской дороге на 4 километра. Казачьи полки «пресекали» любые попытки неприятеля совершить фланговые обходы.

Капитан Генрих фон Брандт, будущий прусский генерал от инфантерии, в 1812 году служивший во 2-м полку Вислинского легиона, автор опубликованных в России мемуарных «Записок», описал боевой эпизод, в котором казаки подвели под огонь скрытой батареи французскую пехоту:

«Когда мы дебушировали из долины, (русская) кавалерия снова отошла и снова демаскировала многочисленную артиллерию, открывшую жестокую канонаду в ту самую минуту, когда 94-й французский полк в первой линии и 2-й и 3-й польские полки во второй выдвинулись из речной долины на несколько сотен шагов.

Батальон 94-го полка, бывший впереди нас, терпел сильно и начал колебаться. Командир его делал все возможное для приведения людей в порядок; но в то мгновение, когда он мог надеяться на успех своих стараний, одного офицера, бывшего верхом, граната подняла на воздух в буквальном смысле слова; батальон побежал на наш полк, и обе эти части могли быть устроены уже на окраине долины Чернишни.

Осколок гранаты сорвал с моей головы кивер с такой силой, что одна чешуя лопнула, а сам я, во время бегства, был сброшен с лошади…»

Бой под Спас-Куплей длился до захода солнца. Маршал Мюрат уже в вечерних сумерках предпринял последнюю попытку отбросить противника прочь и «открыть для себя» Старую Калужскую дорогу. Но в итоге этой последней схватки сторонам пришлось отойти на прежние позиции: русская пехота ружейным огнем отбила атаку двух полков французской линейной пехоты. Бой завершился кавалерийской стычкой. М. А. Милорадович мог доложить в Главную квартиру о том, что его войсками «место было удержано».

Казачьи полки генерал-адъютанта В. В. Орлова-Денисова показали под Спас-Куплей примерную доблесть, ни в чем не уступая легкой регулярной кавалерии короля Неаполитанского. Они не раз заманивали ее под картечные залпы своих батарей, смело идя привычной лавой в рукопашный бой. Об этом писали не только мемуаристы – ветераны Великой армии.

Бои у села Спас-Купля шли два дня – 21 и 22 сентября. В отечественной историографии они называются еще и как бои у села Винково (Виньково) Боровского уезда Калужской губернии. Бой «у сельца Виньково» 22-го числа длился около десяти часов. Генерал-фельдмаршал М. И. Голенищев-Кутузов в донесении императору Александру I писал, что состоялось «дело столь важное, которое, конечно, назвать баталиею заслуживает».

Генерал А. П. Ермолов в знаменитых «Записках» отметил значимость результата первого серьезного столкновения сторон после занятия французами Москвы:

«Около вечера неприятель отступил на всех пунктах и неподалеку расположился лагерем. В продолжение войны обстоятельства, возлагая на нас горькую необходимость отступления, облегчали неприятелю достижение его намерений. Здесь, в первый раз безвозмездны были его усилия!»

Бой под Спас-Куплей закончился. Казаки вернулись к исполнению своих походных обязанностей: их партии на измотанных за день конях (столь же устали и всадники) ушли в ночь в сторону вражеского лагеря недремлющими сторожевыми дозорами. Те, что остались заночевать на голой земле, среди кустарника и на лесных опушках у небольших костров, держали расседланных коней поблизости на случай тревоги. Седла ложились под головы, оружие было под рукой.

Приходилось стеречься и мюратовским дозорным кавалеристам: они легко могли стать казачьими «языками», за которые полагалась награда, которой могло быть и похвальное слово полкового командира. Казаки пикетов в ночи, под покровом непогоды, ориентируясь по огням вражеского стана, дерзко подбирались к его аванпостам, кидались на него с пиками наперевес или внезапно обстреливали из ружей и пистолетов.

«Степные осы» жалили авангард Великой армии столь часто, что давали немало поводов для беспокойства самому императору французов, в те дни сидевшему в Московском Кремле. Наполеон не раз высказывал огорчение по поводу неудачных действий армейской легкой кавалерии, которая пасовала перед бесстрашием в атаках русских казаков. Сыны Дона оказались для французов страшнее египетских мамлюков.

В те дни произошли столкновения сторон и в других местах. Примером может служить бой иррегулярной конницы близ города Серпухова. Здесь отряд донского полковника Е. И. Ефремова (его именной полк, полки Андреянова 2-го, 1-й Башкирский и Симферопольский конно-татарский) 14 сентября при селе Вишневском разбили на Серпуховской дороге крупный отряд наполеоновских войск. Неприятель был наголову разбит, в плен попало 500 офицеров и нижних чинов, взяты «мелким ружьем» богатые трофеи.

Только одна эта цифра говорит о том, что французы шли по Серпуховской дороге в значительных силах. Нападение для них четырех полков легкой конницы оказалось действительно внезапным, и потому за оружие успели схватиться далеко не все: в сентябре наполеоновцы еще не «шли толпами» в плен, чтобы в нем обрести надежду спасения от голода, холода и… казаков.

Уже спустя десять – двенадцать дней после вступления наполеоновской армии в Москву, в штаб-квартиру Бонапарта стали поступать все более тревожные день ото дня известия, что прямая дорога на Москву – Старая Смоленская – стала небезопасна не только для императорских курьеров, но и обозов с, казалось бы, надежной охраной и небольших воинских отрядов.

Уже первые такие вести о действии русских партизанских, казачьих отрядов впечатляли. Так, 22 сентября казаки захватили артиллерийский парк, двигавшийся под защитой двух кавалерийских эскадронов, а 25 сентября взяли в плен 80 гвардейских драгун. «Парижская эстафета» (почта Великой армии) тоже оказалась под ударом: партизаны не раз захватывали ее, о чем пишет Денис Давыдов в своих «Записках». Письма из Москвы в Европу захватывались целыми ящиками.

Для французских фуражиров Смоленка таила в себе смертельную опасность уже в версте от нее. Коленкур записал в те дни в своем «Дневнике»: «Тогда как в нашем штабе мечтали о переговорах и о мире, казаки нападали на наших фуражиров и каждый день захватывали их почти у самых ворот города. Они появились также между Можайском и Москвой».

Император Наполеон под впечатлением действий летучих казачьих отрядов вокруг Москвы и на Смоленке был очень озабочен и стал говорить «о польских казаках, которых он ожидал и собирался противопоставить русским (казакам)».

…Армейское партизанство быстро набирало свою силу. Денис Давыдов в «Записках» так начал рассказ о действиях вверенного ему летучего отряда, своего легкоконного партизанского отряда:

«Получа пятьдесят гусар и вместо ста пятидесяти – восемьдесят казаков и взяв с собой Ахтырского гусарского полка штабс-ротмистра Бедрягу 3-го, поручиков Бекетова и Макарова и с казацкой командой – хорунжих Талаева и Григорья Астахова, я выступил чрез село Сивково, Борис-Городок – в село Егорьевское, а оттуда на Медынь – Шанский завод – Азарово – в село Скугарево.

Село Скугарево расположено на высоте, господствующей над всеми окрестностями, так что в ясный день можно обозревать с нее на семь или восемь верст пространства. Высота сия прилегает к лесу, простирающемуся почти до Медыни. Посредством сего леса партия моя могла скрывать свои движения и в случае поражения иметь в нем убежище. В Скугареве я избрал первый притон.

Между тем неприятельская армия стремилась к столице. Несчетное число обозов, парков, конвоев и шаек мародеров следовало за нею по обеим сторонам дороги, на пространстве тридцати или сорока верст. Вся эта сволочь, пользуясь безначалием, преступала все меры насилия и неистовства. Пожар разливался по сей широкой черте опустошения, и целые волости с остатком своего имущества бежали от сей всепожирающей лавы, куда – и сами не ведали…».

Денис Давыдов

«Партизан» (отрывок)

 
Умолкнул бой. Ночная тень
Москвы окрестность покрывает;
Вдали Кутузова курень
Один, как звездочка, сверкает.
Громада войск во тьме кипит,
И над пылающей Москвою
Багрово зарево лежит
Необозримой полосою.
 
 
И мчится тайною тропой
Воспрянувший с долины битвы
Наездников веселый рой
На отдаленные ловитвы.
Как стая алчущих волков,
Они долинами витают:
То внемлют шороху, то вновь
Безмолвно рыскать продолжают.
 
 
Начальник, в бурке на плечах,
В косматой шапке кабардинской,
Горит в передовых рядах
Особой яростью воинской.
Сын белокаменной Москвы,
Но рано брошенный в тревоги,
Он жаждет сечи и молвы,
А там что будет – вольны боги!
 
 
Давно не знаем им покой,
Привет родни, взор девы нежный;
Его любовь – кровавый бой,
Родня – донцы, друг – конь надежный.
Он чрез стремнины, чрез холмы
Он важно всадника проносит,
То чутко шевелит ушами,
То фыркает, то удил просит.
 
 
Еще их скок приметен был
На высях за преградной Нарой,
Златимых отблесков пожара,
Но скоро буйный рой за высь перекатил,
И скоро след его простыл…
 

Летучий отряд Дениса Давыдова действовал в своих лихих налетах на редкость удачно, чем не раз радовал главнокомандующего. И тот решил усилить сравнительно немногочисленный армейский партизанский отряд целым донским казачьим полком Попова 13-го, который прибыл к Давыдову 31 сентября. Отрядный командир сразу же устроил «практическое» обучение новоприбывшим бойцам:

«Сей полк, невзирая на усиленные переходы от самого Дона, представился мне в отличнейшем положении и усилил партию мою пятью сотнями доброконных казаков. Тогда я перестал опасаться нападения искавшего меня отряда и взял намерение самому атаковать его. Но прежде сего мне хотелось и наметить и натравить сии новые войска, составлявшие большую половину моей партии. К тому же, если малочисленным отрядам можно было управлять, так сказать, разбойнически, без предварительного устройства, а братски и крутою строгостью, то сего не можно было уже продолжать с семьюстами человек.

Итак, до 3 октября я принужден был заняться образованием постановлений внутреннего управления партии, показанием лучшего, по моему мнению, построения оной в боевой порядок. Сделав несколько тактических примеров для нападения, отступления и преследования, я в первый раз испытал рассыпное отступление, столь необходимое для партии, составленной из одних казаков, в случае нападения на нее превосходного неприятеля.

Оно состояло, во-первых, чтобы по первому сигналу вся партия рассыпалась по полю, во-вторых, чтобы по второму сигналу каждый казак скакал сам из вида неприятеля, в-третьих, чтобы каждый из них, проехав по своевольному направлению несколько верст, пробирался к предварительно назначенному в десяти, а иногда и в двадцати верстах от поля сражения сборному месту».

В день вступления наполеоновской армии в Москву – 2 сентября казаки и гусары летучего отряда Дениса Давыдова (о том в отряде еще не знали) праздновали первую победу, которая стала «знаковой» для крестьян Юхновского и Вяземского уездов, взявшихся за оружие в необъявленной народной войне против французов. Давыдов так рассказывал о первом бое своих легкоконных партизан:

«Узнав, что в село Токорево пришла шайка мародеров, мы 2 сентября на рассвете напали на нее и захватили в плен девяносто человек, прикрывавших обоз с награбленными у жителей пожитками. Едва казаки и крестьяне занялись разделением между собой добычи, как выставленные за селением скрытые пикеты наши дали нам знать о приближении к Токареву другой шайки мародеров. Это селение лежало на скате возвышенности у берега речки Вори, почему неприятель нисколько не мог нас приметить и шел прямо без малейшей осторожности.

Мы сели на коней, скрылись позади изб и за несколько саженей от селения атаковали его со всех сторон с криком и стрельбою, ворвались в середину обоза и еще захватили семьдесят человек в плен….»

Эти две победы дали армейским партизанам не только более чем полторы сотни пленных, но и почти такое же число ружей, не считая оружия холодного и пистолетов, немалого числа патронов. Денис Давыдов раздал все это местным крестьянам, дав им наставление, как действовать в случае нового появления французов у Токарево. В крайнем случае, если мародеры были многочисленны, сельскому старосте предписывалось срочно слать конных гонцов (всегда готовых к тому трех – четырех парней) по разным дорогам и тропам в летучий отряд за помощью.

Денис Давыдов, как кавалерийский офицер сметливый и любознательный, был хорошо знаком с казачьей тактикой в бою, их походном движении, устройстве дозорной службы на войне. Поэтому командир летучего отряда стал воевать в тылу у французов чисто по-казачьи. Вся партизанская жизнь напоминала действия казачьих отрядов в Дикой степи, на вражеской территории, когда от донцов требовалась полная мобильность, круглосуточная готовность к неожиданной схватке с врагом, походному маршу, защите своей стоянки.

Легендарный поэт-гусар из «грозы 12-го года» рассказывал в «Записках партизана» об отрядной жизни во французском тылу: «Партия моя, быв тридцать часов беспрерывно в походе и действии, требовала отдохновения, почему она до вечера 4-го числа оставалась на месте. Для облегчения лошадей я прибегнул к способу, замеченному мною на аванпостах генерала Юрковского еще в 1807 году.

Исключив четыре казака для двух пикетов и двадцать – для резерва (который хотя должен был находиться при партии, но всегда был в готовности действовать при первом выстреле пикетов), остальных девяносто шесть человек я разделил надвое и приказал в обеих частях расседлывать по две лошади на один час для промытия и присыпки ссадин и также для облегчения. Через час сии лошади вновь седлались, а новые расседлывались; таким образом в двадцать четыре часа освежалось девяносто шесть лошадей.

В тот же день, по просьбе резерва, я позволил и оному расседлывать по одной лошади на один час…»

Действительно, у прирожденного гусара Юрковского, выходца «из венгерских дворян греческого исповедания», было чему поучиться. Анастасий (Анастазий) Антонович участвовал в штурме крепостей Очакова (получил два сабельных удара по голове) и Измаила. В 1807 году шеф Елисаветградского гусарского полка показал себя «примерным» кавалерийским начальником, получив в тот год свой второй орден Святого Георгия 3-й степени за бой под Бартенштейном (первый – 4-й степени был пожалован ему императрицей Екатериной II за ее вторую Турецкую войну). Отечественную войну 1812 года дважды георгиевский кавалер закончил с Золотым оружием (саблей) с надписью: «За храбрость» и украшенной алмазами.

Воюя в екатерининскую эпоху против турок в Причерноморье, Юрковский блестяще освоил казачью тактику действий, применив ее и при изгнании наполеоновской армии из пределов России. Он сперва командовал отдельным казачьим отрядом, затем кавалерийской бригадой в армейском авангарде генерала от инфантерии М. А. Милорадовича. Так что у Дениса Давыдова был хороший учитель ведения малой (партизанской) войны по-казачьи.

Удачные действия давыдовского летучего отряда дали генерал-фельдмаршалу М. И. Голенищеву-Кутузову веское основание усилить его… сразу двумя казачьими полками. 11 сентября вечером в село Знаменское, которое стало временной базой армейских партизан, прибыли 1-й Бугский и Тептярский полки. Но в первом числилось всего 60 конных бойцов, а казаков со Среднего Зауралья – 110 человек. Остальные люди оказались «раскассированными» по Калужской губернии отдельными командами, несшими кордонную службу.

Вместе с ополченцами они противостояли появлявшимся со стороны Смоленской дороги «шайкам» мародеров из рядов французской армии. На кордонах в Калужской губернии местные ополченцы, казаки и отряды местной самообороны за три месяца войны (август – октябрь) уничтожили более двух тысяч наполеоновских солдат и офицеров, взяв в плен 1400 человек.

То есть летучий отряд численно вырос немногим более чем вдвое. Теперь его можно было с полным на то основанием назвать казачьим, усиленным полуэскадроном гусар-ахтырцев. Полки прибыли к Денису Давыдову «по его требованиям и предписанию начальника калужского ополчения» отставного генерал-лейтенанта В. Ф. Шепелева.

Командир летучего отряда так назвал неожиданное умножение его сил: его «разбойничья шайка» превратилась «в наездническую партию» в триста с лишним сабель. О наездническом искусстве казаков – донцов, бугских и тептярей дискуссировать не приходилось даже французам. И даже самому императору французов Наполеону I Бонапарту.

Будущий генерал войн на Кавказе восторженно встретил казачье пополнение его летучего отряда. Потом он напишет о новых своих возможностях: «На 12 (сентября) я предпринял поиск к самой Вязьме. Сердце радовалось при обзоре вытягивавшихся полков моих. Со ста тридцатью всадниками (до этого) я взял триста семьдесят человек и двух офицеров (в плен), отбил своих двести (военнопленных) и получил в добычу одну фуру с патронами и десять провиантских фур…

Тут же я командовал тремястами всадников: какая разница! какая надежда!..»

Денис Давыдов, подлинный герой Отечественной войны 1812 года, не преминул в «Записках партизана» дать штрихи к портретам и гусарских, и казачьих офицеров, с которыми ему пришлось пройти партизанскими путями до самой государственной границы России. Он знакомил своих будущих читателей с «частными начальниками» наезднической партии из числа казаков в таких словах:

«…Первого Бугского полка сотник Ситников, шестидесятилетний старец, и Мотылев, молодой офицер. Оба отличной храбрости и неутомимой деятельности офицеры.

Хорунжий Талаев и Григорий Астахов (в том же чине) – офицеры обыкновенные.

Иловайского 10-го полка урядник Крючков (получивший за войну производство в хорунжие. – А.Ш.) – молодой парень, ездок отличный и неутомимый, храбрости чистой, сметливости черкесской…

Урядники Донского войска, кои остались у меня в памяти, были: Тузов, Логинов, Лестов; казаки: Афонин, Антифеев, Волков, Володька. Сожалею, что забыл остальных, ибо большая часть из них достойны быть известными».

Донцами в отряде Дениса Давыдова командовал Попов 13-й, лучшими офицерами которого были сотник Бирюков, хорунжие Персиянов и Александров. Донские казаки отличились при разгроме батальона 4-го Иллирийского полка, захвате обоза 1-го Вестфальского гусарского полка с обмундированием и обувью стоимостью в 17 тысяч франков, в ночном бою на берегах реки Уды (здесь пало четыре казака и было ранено 15), захвате фуражиров генерала Ожеро…

…Москва в дни занятия ее наполеоновскими войсками очень скоро стала напоминать осажденный город. Летучие казачьи отряды и местные партизанские отряды делали жизнь врага в городе трудно выносимой. Особенно доставалась фуражирам, которые посылались в окрестные селения за сеном и соломой для лошадей. Голландский генерал ван Дедем в своих записях жалуется на то, что казаки захватывают коней на пастбищах на городских окраинах, и экипажи на дорогах. Он замечает, что те немногие москвичи, оставшиеся в городе, живущие в постоянном страхе перед бесчинством «наших слуг», «бегут просить помощи у казаков».

Пехотный офицер Франсуа в своих мемуарах рассказал о том, как на их колонну, следовавшую к Москве, при входе в лес напала «шайка казаков». Ехавший впереди отряда адъютант князя Понятовского и трое польских гусар сразу же оказались взятыми в плен. Авангард колонны был смят и почти весь перебит вышедшей из леса казачьей лавой. Пехота, следовавшая по дороге плотной колонной, ружейными залпами отразила нападение. Казачий отряд повернул обратно в лес и перебил там тех неприятелей, которые уцелели от истребленного отрядного авангарда.

Самого Франсуа спас от гибели добрый конь, который пронес его живым и невредимым сквозь строй казаков. Новых ран он не получил, зато открылась старая рана с потерей много крови. Офицера, который не мог держаться в седле, доставили в Москву в обозном фургоне. В полку товарищи встретили Франсуа как настоящего героя. Каждый сделал на радостях ему подарок «из предметов, найденных ими среди дымящихся развалин» города. Это были: серебряный столовый прибор, слиток сплавившегося золота, разливательная ложка из серебра, подбитая горностаем шуба. Мемуарист констатировал: «все это составляло значительную сумму денег».

…Во время преследования бегущей из российских пределов вражеской армии казаки захватили немало архивов штабов Наполеона. Среди этой добычи оказались и бумаги французского разведчика капитана де Лонгерю, адъютанта посла Парижа в Санкт-Петербурге Ж. А. Лористона. Первый (личный) секретарь императора Бонапарта барон Агатон Фэн в своих мемуарах писал: «В России казаки захватили у нас коляску, где находились наши книжки об их армии…»