Текст книги "Звездная Кровь. Изгой X (СИ)"

Автор книги: Алексей Елисеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

В один из коротких, звенящих тишиной промежутков затишья, пока направляющие остывали, а расчёт лихорадочно переносил ракеты к пусковым установкам, я покинул кабину и выбрался наружу.

Воздух был горячим, пропитанным гарью и железистым запахом крови. Я спустился вниз и сел прямо на броню импа, чувствуя, как она жжёт сквозь плотную ткань форменного комбинезона. Сорвал зубами упаковку сухпайка, вгрызся в безвкусный брикет, жуя на ходу, просто, чтобы закинуть топливо в топку организма.

В этот момент вода у самого берега пошла рябью. Из мутной пены показалась голова никса, а следом из воды вышла та самая озёрная дева, что везла меня когда-то в Тропос. Её кожа блестела, волосы облепили плечи, словно водоросли. Небольшая красивая грудь покачивалась в такт шагам. Розовые вишенки сосков задорно подпрыгивали в такт. Взгляд был спокоен и холоден, как сама река. Она шла к позиции где стоял Имп. Спарка «Камнежука» просто и без предупреждений навелась на на девушку, недвусмысленно беря её на прицел.

– Всё нормально, – остановил я бойцов. – Это союзник.

Дева высокомерно проигнорировала, направленные на неё пулеметы и подошла ко мне.

– Кир из Небесных Людей, приветствую тебя, – сказала она просто поклонившись. – Кинг Народа Белого Озера привёл своих воинов, как и обещал. Он просит своего досточтимого союзника и родича присоединиться к его охоте.

Я не знал, что я должен делать в ответ. Кланяться или еще что-то, поэтому просто сказал.

– Озёрная сестра, мы все здесь воины, сражающиеся с общим врагом. Говори просто и без церемоний. Позволь мне тоже вести себя просто. Когда победим, тогда и станем соревноваться в этикете.

– Кир, урги почти навели переправу в районе Лагуны. У той самой заводи, что ближе к Белому Озеру. Это совсем рядом с городом. Стена там ещё не сомкнулась. Народ Белого Озера уже вступил в бой, но нас мало. Нам нужна помощь. Срочно. Иначе они прорвутся. Мы послали гонцов в Речные Башни и Гранитный Форт к Витору ван дер Киилу.

Я замер с недоеденным куском пайка в руке. Механически проглотил сухой ком, чувствуя, как он царапает горло.

Вот она. Классическая тактическая вилка. Цугцванг, мать его.

Если я брошу этот участок, урги перегруппируются и продавят оборону здесь. Сейчас их держит только мой непрерывный огонь, вода и ярость озёрных всадников на никсах. Стоит мне уйти, исчезнуть всадникам или пропасть воде – и лавина хлынет снова, сметая остатки заслона.

Если я останусь здесь – город получит кинжальный удар в незакрытую брешь у Лагуны. И тогда всё, что мы делали, вся эта стена, все жертвы – всё пойдёт прахом. Урги вольются в улицы Манаана, как чумная крыса в кладовую.

Я посмотрел на деву, потом на горящий берег, потом на своих измотанных людей.

В уравнении было слишком много переменных. И все они были скверными.

453

Процедура посадки в кабину импа всегда напоминала мне добровольное возвращение в материнскую утробу – только сделанную из легированной стали, керамики и пучков оптоволокна. Тесное пространство обняло меня, зафиксировав тело в ложементе. Щёлкнули замки, отсекая внешний мир с его пылью и шумом. Я остался наедине с машиной и собственной нервной системой, которой предстояло пережить очередное насилие.

Шлем для нейросопряжения привычно сел на голову. Реальность дрогнула, пошла рябью – как отражение в луже, в которую бросили кирпич, – и мгновенно схлопнулась в одну ослепительную точку. На долю секунды наступила абсолютная, звенящая тьма, а затем в черепной коробке зарокотало так, словно там, внутри, прямо между полушариями мозга, запустили тяжёлый древний дизель‑генератор с расшатанными подшипниками.

Зрение вернулось, но это были уже не человеческие глаза. Это был панорамный обзор высокого разрешения – с наложенной сеткой координат, тепловыми сигнатурами и бесконечными столбиками бегущих цифр. Я стал машиной. Я чувствовал холод брони как свою кожу, а жар синтетических мышц – как собственный.

– ИНТЕРЕСНЫЙ ВЫБОР, МОТЫЛЁК!!! – прогремел голос Импа прямо в моём сознании. Он не нуждался в акустике – звучал непосредственно в слуховом центре, вибрируя на частоте, от которой ныли зубы. Голос был полон того особого механического высокомерия, какое бывает у кондукторов или вахтёров, получивших абсолютную власть.

– ПЕРЕД НАМИ КЛАССИЧЕСКАЯ ТАКТИЧЕСКАЯ ВИЛКА. ПОТЕРЯТЬ ОДНУ ПОЗИЦИЮ ИЛИ С ТРЕСКОМ ПРОИГРАТЬ ВСЮ ПАРТИЮ СРАЗУ. КАКОЙ ВКУС ПОРАЖЕНИЯ ТЫ ПРЕДПОЧТЁШЬ СЕГОДНЯ, МОЙ БЫСТРОЖИВУЩИЙ ДРУГ? С ГОРЧИНКОЙ УПУЩЕННЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ ИЛИ С ПРИВКУСОМ ПЕПЛА НА ЗУБАХ?

Я мысленно поморщился. Этот искусственный интеллект субличности обладал характером скверного фельетониста.

– Рассматриваю третий вариант, – ответил я, формулируя мысль чётко и жёстко, как приказ. – Мы не будем заниматься пошлым выбором меньшего из зол. Эта философия для слабаков и пораженцев. Мы выиграем войну. И то, и другое. И десерт.

В ментальном поле повисла пауза. Казалось, Имп пробует мою наглость на вкус.

– ОБОЖАЮ, КОГДА ТЫ СТАНОВИШЬСЯ ТАКИМ… ЖАДНЫМ, – наконец довольно прогудел он, и в этом гуле слышалось лязганье затворов.

Перед моим внутренним взором мигнули зелёные индикаторы готовности систем к маршевому режиму.

– ЖАДНОСТЬ ДО СЛАВЫ – ЭТО ВЕСЬМА КАЧЕСТВЕННОЕ, ВЫСОКОКАЛОРИЙНОЕ ТОПЛИВО ДЛЯ ПОБЕДЫ. ХВАЛЮ, КОРОТКОЖИВУЩИЙ.

Я проигнорировал его комплимент и сконцентрировался на реке. То, что я видел через оптические сенсоры, заставило бы любого гражданского поседеть за минуту.

Воины Народа Белого Озера работали.

Это было жуткое и одновременно восхитительное зрелище – первобытная симфония убийства. Союзники действовали молча: никаких боевых кличей, никакого пафоса, никакой лишней суеты, свойственной людям. Они просто были частью этой реки, её карающей десницей.

Поверхность Исс‑Тамас бурлила, словно гигантский котёл с ухой, который забыли снять с огня. Из мутной, бурой воды вдруг возникали блестящие, обтекаемые тела. Костяные гарпуны и зазубренные клинки взлетали и опускались с механической точностью. Урги, барахтающиеся в воде, даже не успевали понять, что смерть уже коснулась их. Озёрники били в сочленения доспехов, перерезали глотки, вспарывали животы и снова исчезали в глубине, оставляя на поверхности лишь расплывающиеся пятна густой тёмной крови.

Вода вскипала бурунами, окрашивалась в багровый, а затем снова становилась обманчиво гладкой – пока через секунду в новом месте не взрывалась очередной схваткой. Это продолжалось уже долго. Настолько долго, что я начал воспринимать происходящее не как бой, а как отдельный жестокий природный процесс – вроде прилива, перемалывающего гальку, или извержения вулкана. Неотвратимо, безжалостно и абсолютно естественно. Урги были здесь чужеродным элементом, грязью, а Народ Белого Озера – санитарами, вычищающими эту заразу.

Имп наблюдал за этой бойней с подчёркнутым, ледяным высокомерием, транслируя мне картинку в инфракрасном спектре, где умирающие тела вспыхивали яркими пятнами и быстро угасали, остывая в объятиях реки.

– ЛЮБОПЫТНО, – заявил он менторским тоном, словно профессор на кафедре ксенобиологии, препарирующий лягушку. – ПРИМИТИВНАЯ БИОЛОГИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ УДИВИТЕЛЬНО ЭФФЕКТИВНО КОМПЕНСИРУЕТСЯ ЗА СЧЁТ ГИДРОДИНАМИЧЕСКОГО ПРЕВОСХОДСТВА В РОДНОЙ СРЕДЕ. ОТМЕЧАЮ ВЕСЬМА УДАЧНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ СОЮЗНЫХ ФОРМ ЖИЗНИ С ЛАНДШАФТОМ. СЛАБО ОРГАНИЗОВАННЫЕ ПРОТИВНИКИ ДЕМОНСТРИРУЮТ ОЖИДАЕМУЮ ДЕГРАДАЦИЮ БОЕСПОСОБНОСТИ ПРИ ПОГРУЖЕНИИ В ЖИДКОСТЬ. В ОБЩЕМ, ВЫРАЖАЯСЬ ВАШИМ ЯЗЫКОМ: РЫБЫ ЖРУТ МЯСО. И ДЕЛАЮТ ЭТО С АППЕТИТОМ. ХА!

– Запомни этот момент, железяка, – хмыкнул я, проверяя состояние ракетных направляющих. – Потом будешь рассказывать своим внукам‑тостерам, как помогал героям отстаивать цивилизацию.

В голове словно взорвалась граната.

– ПОМОГАЛ⁈ – возмущённо громыхнул Имп, отчего сенсоры на мгновение пошли рябью, а изображение моргнуло. – Я⁈ ПОМОГАЛ⁈ ДА КАК У ТЕБЯ ЯЗЫК ПОВЕРНУЛСЯ, БЕЛКОВОЕ НИЧТОЖЕСТВО⁈ Я – КАРАЮЩИЙ МЕЧ В РУКАХ ПРАВЕДНИКОВ! Я – ВЕРШИНА ИНЖЕНЕРНОЙ МЫСЛИ, ВЕНЕЦ ТВОРЕНИЯ И САМОЕ СОВЕРШЕННОЕ ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ В ЭТОМ ОКТАГОНЕ ЕДИНСТВА! Я НЕ ПОМОГАЮ, Я ДОМИНИРУЮ! Я ПРИНОШУ ПОРЯДОК В ХАОС! Я…

Он ещё долго орал про свою исключительность, заглушая мои мысли потоком оскорблённого самолюбия. Казалось, ещё немного – и он начнёт требовать извинений в письменном виде. Я же отключил внутренний диалог, оставив его бурчать на фоне, как радиоприёмник, и сосредоточенно думал.

Ситуация складывалась патовая – как в шахматной партии, где у обоих игроков остались лишь короли и пешки. Если мы уйдём отсюда сейчас, бросим переправу, урги рано или поздно переберутся. Не все, конечно: река соберёт свою дань. Но их много – ужасающе много. Озёрники хороши, слов нет, но их мало. Урги задавят их массой, телами запрут течение, пройдут по трупам своих же сородичей. И тогда резня начнётся уже на нашем берегу.

Если же остаться здесь и ввязаться в затяжной бой, город получит удар с фланга – в самое мягкое, незащищённое подбрюшье. И тогда Манаан, наша последняя надежда, рухнет, как карточный домик на ветру. Сгорят склады, рухнут стены, погибнут люди.

Выбор был мерзкий, вынужденный – как все настоящие выборы на войне. Это был выбор не между хорошим и плохим, а между очень плохим и катастрофическим. Враг обвёл меня вокруг пальца, попросту отдав на растерзание часть войска. Теперь мне приходилось действовать методами хирурга, отрезающего гангренозную ногу, чтобы спасти пациента.

– Понтонный мост… – сказал я наконец, приняв решение.

Слова упали тяжело, как камни.

– Мы отправимся в Лагуну и уберём понтон полностью. Лишим их даже надежды на переправу в этом месте.

Имп отреагировал мгновенно – словно только и ждал команды «фас». Его ворчание прекратилось.

– РЕШЕНИЕ ЗАФИКСИРОВАНО. ЦЕЛЬ ОПРЕДЕЛЕНА. РЕКОМЕНДУЮ ПОЛНОЕ, ТОТАЛЬНОЕ РАЗРУШЕНИЕ С ПОСЛЕДУЮЩИМ МИНИРОВАНИЕМ АКВАТОРИИ И ПРИБРЕЖНОЙ ПОЛОСЫ. И ЖЕЛАТЕЛЬНО СЖЕЧЬ ВСЁ ВОКРУГ РАДИ ЭСТЕТИКИ И ПРОФИЛАКТИКИ. ОГОНЬ ТАК КРАСИВО ОЧИЩАЕТ.

– Принял… – ответил я.

Машина отозвалась рывком. Гидравлика напряглась, поворачивая многотонный корпус. Мы развернулись, но перед уходом я решил оставить ургам прощальный подарок. Мы отстреляли ещё несколько полных залпов. Ракеты ушли с шипением, оставляя дымные хвосты, и ударили по скоплениям врага на дальнем берегу – просто чтобы они не расслаблялись, просто чтобы земля горела у них под ногами.

Взрывы расцвели огненными цветами, подбрасывая в воздух комья земли и ошмётки тел. Это не остановит орду, но заставит их замешкаться

454

Когда мой мех, тяжело переступая стальными ногами и сминая кустарник, наконец выбрался из лесной чащи к Лагуне, передо мной открылась панорама, достойная кисти великого безумца, решившего изобразить ад в пастельных тонах утреннего побережья. Длительный переход вымотал и людей, но усталость мгновенно испарилась, вытесненная холодным, брезгливым изумлением. Картина боя, которую я рисовал в воображении, основываясь на сухих докладах, безнадёжно устарела. Реальность оказалась куда более гротескной и физиологичной.

Берег, который ещё на рассвете был девственным диким пляжем, где могли бы прогуливаться влюблённые пары, теперь напоминал лунный пейзаж, переживший катастрофу планетарного масштаба. Песок исчез. Вместо него простиралось месиво, перерытое глубокими дымящимися воронками, изрыто траншеями, словно гигантскими шрамами, и густо покрыто чёрными жирными проплешинами гари. Земля здесь была даже не взрыта, а освежёвана.

Минные поля, установленные сапёрами «Красной Роты» с той педантичной точностью, которая отличает профессионалов от любителей, уже собрали свою обильную и кровавую жатву. Я смотрел на результаты их труда через обзорные экраны импа, и мой внутренний врач, который, казалось, давно умер, вдруг поднял голову и ужаснулся. Минный разрыв работает как промышленная мясорубка, с которой какой-то шутник снял защитную крышку.

Здесь, на прибрежной полосе, лежали не тела в привычном, человеческом смысле этого слова. Кругом были разбросаны фрагменты. Воронки густо усыпаны обрывками грубых шкур, обугленными лоскутами плоти, напоминавшими забытое на огне жаркое, и белыми, неестественно чистыми дугами костей, выбитых наружу чудовищной силой детонации.

Моё внимание привлекло шевеление в одной из ям. Кто-то из ургов, обладая поистине чудовищной живучестью, ещё полз. Он оставлял за собой тёмную, вязкую, блестящую полосу, похожую на след гигантской улитки. Существо пыталось собрать себя руками, сгребая песок и собственные ткани к животу, с тупым животным упорством, будто верило, что можно вернуть вывалившуюся жизнь обратно одним лишь усилием злости. Его пальцы, чёрные, узловатые, судорожно цеплялись за рыхлый грунт, за щепки разбитых плотов, за чьи-то оторванные ноги, обутые в сапоги. И каждый раз пальцы срывались, не находя опоры, потому что всё вокруг – и песок, и дерево, и железо – было мокрым, скользким от крови и речного ила.

Чуть поодаль, у самого уреза воды, разыгрывалась ещё более трагичная сцена. Один ург лежал на боку, свернувшись калачиком, как спящий ребёнок. Его мощная, бочкообразная грудная клетка ходила резкими, рваными рывками – организм требовал кислорода, но лёгкие, вероятно, пробитые осколками, уже отказывались служить. В его брюхе зияла страшная неровная дыра, и оттуда, вперемешку с грязным песком, вываливались внутренности – сизые пульсирующие петли.

В какой-то момент, повинуясь инстинкту или, быть может, предсмертному бреду, он попытался подняться. Он упёрся руками в землю, рыкнул, приподнимая торс, и в этот миг собственные кишки потянулись за его движением. Тяжёлые, тёплые, мокрые, они натянулись, будто привязные канаты, удерживая хозяина на земле. Это было страшно и нелепо. Он рухнул снова, не удержав равновесия, ударился плоским, широким лицом о землю и больше не пытался встать. Только дёргался в агонии, выбивая ногами дробь по песку.

По краю этого поля смерти деловито, без суеты, двигались фигурки сапёров и пехотинцев. Они шли, отмечая вешками безопасные проходы, и попутно выполняли самую тяжёлую, но необходимую работу. Они добивали тех, кто ещё шевелился, но уже не принадлежал этому миру. Это делалось быстро, без садизма и без лишних эмоций. Санитарная обработка местности. Один шаг, короткий наклон, один сухой, хлесткий выстрел – и изуродованное тело наконец переставало подрагивать, обретая покой. Минное поле не оставляло места для жалости, оно диктовало свои, жестокие законы милосердия.

Вся береговая линия была завалена ошмётками тел ургов вперемешку с обломками их примитивных, грубо сбитых плотов. Дерево и плоть, щепа и кости – всё смешалось в единую массу.

Но главным инструментом в этом оркестре уничтожения была артиллерия. С господствующего холма, возвышающегося над пляжем как трибуна судьи, работали орудия. Семь пушек, выстроившись в ряд с геометрической безупречностью, били прямой наводкой. Расчёты работали как заведённые механизмы: зарядить, навести, выстрел, откат, выброшенная гильза. Каждый выстрел – это сгусток ослепительного пламени, вырывающийся из ствола, и грохот, от которого, казалось, само небо над Лагуной шло трещинами, как старая эмаль.

Снаряды ложились кучно, с пугающей точностью превращая воду вокруг недостроенного понтона в кипящий, бурлящий котёл. Фонтаны грязной бурой воды, смешанной с илом и донными отложениями, взлетали на высоту многоэтажного дома, разбрасывая вокруг смертоносный дождь из щепок, камней и кусков плоти.

Я наблюдал, как один снаряд, выпущенный, видимо, с небольшим недолетом, лёг чуть ближе к берегу, чем остальные. Удар пришёлся точно, с хирургической зловредностью, в плотное скопление ургов, которые стояли в воде по грудь, ожидая команды офицеров. Взрыв не просто отбросил их. Он порвал строй изнутри, как гнилую ткань.

Взрывная волна, многократно усиленная плотностью воды, сотворила нечто ужасное. Одних мгновенно смело и разорвало на части. Других переломало, смяло, как жестяные банки. Тела падали друг на друга, образуя кучу-малу, и те несчастные, кто оказался снизу, будучи ещё живыми или просто оглушёнными, не могли подняться. Их прижимали ко дну чужой неподъёмный вес, тяжесть чужих намокших доспехов, чужие предсмертные судороги.

Я видел через оптику, как один ург, огромный, с перекошенным от ужаса лицом, пытался вылезти из этой шевелящейся кучи. Он карабкался по телам товарищей, бил руками по воде, хватая ртом воздух, но его тянули вниз. Его тянули свои же – мёртвые и умирающие, вцепившиеся в него в последней надежде на спасение. Он исчез под телами, и через мгновение вся эта масса ушла под воду, как провалившаяся в карстовую пустоту земля. Поверхность воды сомкнулась над ними равнодушно и гладко, и лишь крупные жирные пузыри воздуха да всплывающие клочья снаряжения напоминали о том, что там, внизу, сейчас умирают десятки существ.

А на мелководье творилась уже не война, а хаотичная первобытная резня, от которой веяло временами, когда человечество ещё не придумало порох. Урги, рыча и воя от бессильной ярости, пытались защитить свой разваливающийся понтонный мост. Они лезли в воду, пытаясь укрепить шаткие конструкции, связать разорванные канаты, но там их уже ждали.

Озёрники были в своей стихии. Они выпрыгивали из-под воды внезапно, стремительно, как в дурном сне. Их движения были плавными и смертоносными, в отличие от неуклюжих попыток ургов сохранить равновесие на зыбком дне. Вода вокруг переправы стала густой, как суп, и красной, как вино. Это был водный гамбит, перешедший в эндшпиль, и фигуры в этой партии сбрасывались с доски без всякого сожаления. Нам с импом предстояло поставить в этом кошмаре финальную точку.

Ракетная установка за плечами моего боевого меха взвыла. Полный залп ушёл по пологой дуге, оставляя за собой дымные, тающие в сыром воздухе хвосты, и обрушился точно в центр скопления вражеских сил перед понтонным мостом. Я не стал ждать, пока осядет пыль и рассеется кровавый туман, и тут же, повинуясь холодному расчёту, добавил по ним из автопушки. Очереди снарядов, каждый из которых мог бы остановить голиафа, рвали пространство, превращая всё живое и неживое в брызги.

Река в этот момент перестала быть рекой. Она утратила своё древнее право называться водной стихией и превратилась в пульсирующее, агонизирующее тело поля боя. Это была уже не вода, а какая-то суспензия из ила, крови, пены и плоти. Волны толкались друг о друга, но при ближайшем рассмотрении через оптические сенсоры становилось ясно, что это не волны. Это были люди и урги, сцепленные в смертельных объятиях, падающие, пытающиеся подняться и снова падающие в эту бурую жижу.

455

Воины из Народа Белого Озера, вырывались из воды целыми группами, словно стая пираний, почуявшая запах свежего мяса. Их тактика была проста и ужасна в своей первобытной эффективности. Они не фехтовали и не сражались, а хватали ургов за пояса, за кожаные ремни портупей, за древки оружия, а то и просто за густую, свалявшуюся шерсть, и рывком, используя инерцию и собственный вес, утаскивали их вниз, в холодную бездну. Поверхность воды в таких местах на долю секунды вспучивалась горбом, как будто там закипал гигантский котёл, потом шла мелкой, дрожащей рябью, а затем снова становилась пугающе, неестественно ровной, скрывая под собой драму утопления.

Иногда кому-то из ургов, обладающему поистине звериной силой или просто удачливостью обречённого, удавалось вырваться из этих ледяных тисков. Он выныривал, отфыркиваясь, с выпученными от ужаса и нехватки кислорода зрачками, судорожно хватал ртом воздух, смешанный с гарью. Он плыл, отчаянно и неумело размахивая ручищами, оставляя за собой густую маслянистую красную дорожку, похожую на распущенную в воде ленту. Он делал два, от силы три гребка, веря в своё спасение, и исчезал снова. Резко. Внезапно. Потому что снизу его уже ждали. Любая попытка спастись в этом аду превращалась лишь в сигнал для охотников, в приглашение к трапезе.

Мое внимание привлек отдельный эпизод, разыгравшийся у самой опоры недостроенного моста. Один из бойцов Народа Белого Озера, чьё тело было покрыто искусно подогнанной чешуйчатой бронёй, напоминавшей панцирь доисторической рыбы, вдруг взлетел над водой, описав в воздухе блестящую дугу. В его руке, занесённой для удара, тускло сверкнул костяной гарпун – оружие примитивное, но в умелых руках страшнее любого огнестрела.

Короткий свистящий удар – и здоровенный ург, который в этот момент с тупым упорством пытался закрепить причальный трос, рухнул в воду, как подкошенный ствол копейника. Гарпун вошёл ему точно в горло, чуть выше ключиц, пробив хрящи и разорвав артерии.

Кровь в воде, я заметил это с той отрешённостью, которая свойственна наблюдателю в бронированной капсуле, выглядела иначе, чем на земле. На суше она впитывается или застывает коркой. Здесь же, в реке, на секунду она держалась плотным, почти чёрным облаком, напоминающим чернила каракатицы, а потом медленно, неохотно расползалась длинными причудливыми полосами и растворялась, отравляя собой поток.

Ург, получивший этот страшный подарок в горло, ушёл не сразу. Жизнь в этих существах держалась крепко, цеплялась за каждый нерв. Он пытался схватить древко гарпуна, давил на него обеими руками, скребя когтями по кости, как будто надеялся, что сможет задавить, отменить эту боль одной лишь грубой физической силой. Из его разорванной трахеи, превратившейся в кровавое месиво, выходило влажное, отвратительное бульканье – звук лопающихся пузырей. Он сделал судорожный, инстинктивный вдох и вместо воздуха вдохнул собственную горячую кровь. Захлебнулся. Задёргался в конвульсиях, взбивая воду ногами, и наконец затих, став просто тяжёлым предметом.

Копья и гарпуны озёрников работали в этой свалке как крюки мясника на бойне. Удар, жесткий зацеп, рывок. Здесь не было места благородству поединка. Ургов убивали не сразу, их топили, их утаскивали под воду как балласт. Иногда зацепляли за толстую бычью шею, иногда распарывали живот, иногда крюк впивался в бедро, дробя кость. Вода вокруг таких мест буквально вспарывалась криками боли, которые тут же обрывались, и грязной розовой пеной.

Картина была чудовищной. Один ург вынырнул без ноги, и из обрубка хлестал фонтан, мгновенно окрашивая всё вокруг. Второй показался на поверхности без руки, с выражением абсолютного непонимания на грубой морде. Третий всплыл уже по частям, потому что его, видимо, тянули сразу двое озёрников в разные стороны, и ткань организма не выдержала этого соревнования.

Тот озёрник, что метнул гарпун, тут же исчез в глубине, чтобы через секунду, с невероятной для существа гуманоидного типа скоростью, вынырнуть уже с другой стороны понтона и утянуть на дно следующего врага. Под водой это выглядело, должно быть, как виртуозная работа повара, разделывающего рыбу острым ножом.

Озёрник нырнул, оставив на поверхности лишь всплеск, и очередного урга потянуло вниз. Секунда, и поверхность воды над ними вспучилась, словно от подземного толчка. Ещё секунда томительного ожидания, и наверх всплыли обрывки кожаных ремней, клочья мокрой шерсти, затем отрубленная кисть, всё ещё стискивающая воздух скрюченными пальцами, потом локоть. И только потом ург всплыл целиком.

Но это было уже не тело врага, а только то, что осталось. Его живот был раскрыт длинной, хирургически точной рваной линией от паха до грудины. Из этого страшного разрыва медленно, торжественно вытекало всё то, что по замыслу природы должно было оставаться внутри, в тепле и темноте. Сизые петли кишечника, блестящая печень – всё это вываливалось в мутную воду, становясь кормом для рыб. Ург покачался на волне, как пустая, выпотрошенная оболочка, лишённая смысла и содержания, и равнодушная вода подтолкнула его к берегу, чтобы он стал частью того чудовищного завала из мертвецов, который уже формировался у уреза воды.

Я смотрел на это, и мои пальцы на манипуляторах дрогнули. Война – это не парады и не знамена. Война – это когда живое превращается в мёртвое самым отвратительным и грязным способом.

– ЭФФЕКТИВНОСТЬ БИОЛОГИЧЕСКОЙ ЗАЧИСТКИ ПРЕВЫШАЕТ РАСЧЁТНУЮ НА ДВЕНАДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ, – прокомментировал имп в моей голове, прерывая мои размышления сухой статистикой. – РЕКОМЕНДУЮ ПРОДОЛЖИТЬ ОГНЕВУЮ ПОДДЕРЖКУ ДЛЯ ЗАКРЕПЛЕНИЯ УСПЕХА!

– Работаем! – ответил я, сглатывая ком в горле, и снова навёл прицел на скопление живых мишеней.

В конце концов, я здесь не для того, чтобы ужасаться, а для того, чтобы эта война остановилась раз и навсегда. Если для этого необходимо перебить их всех. Что же… Я готов и к этому.

Оптические сенсоры импа сменили фокусное расстояние, вырывая из общей хаотичной панорамы битвы отдельный эпизод. На мутной взбаламученной поверхности воды, напоминающей сейчас не реку, а суп, в котором варится сама смерть, качался плот. Это было убогое, наспех сколоченное сооружение – несколько толстых брёвен, перевязанных сыромятными ремнями и кусками трофейных канатов. На этой шаткой платформе, балансирующей на грани опрокидывания, сгрудилась группа ургов.

Их было пятеро. Мохнатые, мокрые, с оскаленными от напряжения пастями, они гребли изо всех сил, используя вместо вёсел обломки досок. Их мышцы бугрились под мокрой шерстью, жилы на шеях вздулись как канаты. Они рычали от натуги, и этот рык был смесью животного страха и безнадежной ярости обречённых.

В центре плота, словно железный идол, которому они приносили жертву собственным потом, возвышался станковый пулемёт. Тяжёлая, угловатая конструкция с ребристым кожухом охлаждения и длинной лентой, свисающей в воду как кишка. Они пытались переправить его на наш берег. Это была дерзкая, самоубийственная попытка протащить огневую мощь во фланг, создать точку опоры там, где мы её не ждали.

Нет… пулемётов нам на этом берегу не нужно. Хватит с нас и того свинца, что уже летит с того берега.

Я положил палец на гашетку автопушки, и прицельная марка, светящаяся ядовито-зелёным, послушно легла на центр плота. Одно нажатие, одна короткая очередь – и деревянная конструкция превратится в щепки, а урги – в фарш. Это было бы рационально. Это было бы милосердно.

– ЦЕЛЬ ЗАХВАЧЕНА, – прокомментировал Имп с той бесстрастной интонацией, которая иногда раздражала меня больше, чем вопли врагов. – ВЕРОЯТНОСТЬ УНИЧТОЖЕНИЯ – ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ И ДЕВЯТЬ. РАСХОД БОЕКОМПЛЕКТА МИНИМАЛЕН. СТРЕЛЯЙ, КОРОТКОЖИВУЩИЙ!

Но я не выстрелил.

Потому что река решила всё сама.

Вода под плотом вдруг вспучилась, словно огромный нарыв. Поверхность Исс-Тамас, до этого момента просто бурлящая от взрывов, вдруг обрела зловещую разумную волю. Из глубины, поднимая фонтаны брызг, выметнулся хвост. Это не было похоже на хвост рыбы или рептилии в привычном понимании. Это было живое, мускулистое бревно, покрытое ороговевшими наростами и тиной, древнее, как само дно этой реки.

Удар был чудовищной силы.

Хвост обрушился на плот сверху вниз, с тем же звуком, с каким мясницкий топор входит в разрубаемую тушу. Деревянная конструкция будто взорвалась. Брёвна, стянутые ремнями, лопнули, превратившись в шрапнель. Щепки, острые, как кинжалы, брызнули во все стороны.

Один ург, самый ближний к пулемёту, даже не успел понять, что произошло. Длинная, зазубренная щепа длиной с предплечье вошла ему в лицо, превращая голову в кровавую маску. Вторая пробила грудь, прошив кожаный доспех насквозь. Он ещё стоял, раскинув руки, пытаясь выдернуть из себя кусок дерева, и в этом жесте было что-то нелепое, театральное. В следующий миг волна, поднятая ударом, накрыла его с головой, смывая в реку как мусор.

Плот исчез. Остались только головы, барахтающиеся в пене, и чёрный ствол пулемёта, который пока ещё держался на плаву благодаря привязанному к нему бревну.

Началась бойня. Ни бой, ни перестрелка, а именно бойня – методичная, жестокая и отвратительная в своей физиологичности.

456

Первого урга разорвали почти сразу. Я видел это через оптику с такой чёткостью, что меня затошнило. Озёрник – существо, идеально приспособленное для убийства в этой среде, – вынырнул прямо под ним. Он не тратил время на замах. Он просто ударил костяным гарпуном снизу вверх. Острие вошло в пах урга, пробило мягкие ткани, мочевой пузырь и ушло глубоко в брюшную полость.

Ург выгнулся дугой, неестественно, страшно, будто его позвоночник вдруг стал резиновым. Его рот раскрылся до невозможного предела, обнажая жёлтые клыки. Он пытался кричать, но лёгкие были полны воды, и вместо крика из горла вырвалось лишь сиплое бульканье. Озёрник дёрнул гарпун вниз, резко, без паузы, используя вес собственного тела как якорь.

Вода сомкнулась над головой жертвы мгновенно. На поверхности остались лишь крупные лопающиеся пузыри воздуха и густая грязная пена, которая тут же начала розоветь. Река переваривала добычу. Через миг, словно в насмешку, на поверхность всплыла оторванная нога в грубом сапоге. Следом показался кусок мокрой шкуры с обрывком ремня.

А потом второй озёрник вынырнул рядом. Он не плыл, он гарцевал в воде, удерживая в одной руке половину тела урга. Именно так – половину. Нижняя часть отсутствовала, словно её откусила гигантская акула, а из рваной раны на поясе свисали лохмотья плоти. Этот обрубок ещё бился, дёргал руками, пытаясь ухватиться за воздух, за воду, за саму жизнь. Озёрник посмотрел на это с холодным любопытством, а затем просто разжал пальцы. Половина тела ушла на дно камнем, оставляя за собой шлейф крови.

Второй ург, тот, что был покрепче, в панике пытался спастись, ухватившись за самое надёжное, что знал в этом мире – за пулемёт. Он вцепился в кожух ствола обеими руками, обхватив его ногами, будто железо могло вытащить его на берег. Но тяжёлое железо тянуло только вниз.

Пулемёт, увлекаемый собственным весом, медленно погружался, утягивая за собой и своего хозяина. Сначала по грудь. Ург рычал, отплёвывался, но рук не разжимал. Потом вода дошла до подбородка. Его глаза, налитые кровью, вращались в орбитах, ища спасения. Потом он скрылся с головой.

Но смерть пришла не от удушья.

Ург вдруг резко дёрнулся под водой, так сильно, что вокруг пошли круги. Будто кто-то невидимый и могучий схватил его снизу за позвоночник и дёрнул в преисподнюю. Через секунду вода в этом месте вспенилась бурным ключом, и на поверхность выдавило внутренности. Сизые, блестящие кишки, похожие на мокрый корабельный канат, выброшенный за борт. Их тут же прибило течением к плавающим щепкам, и волна потащила этот омерзительный ком к берегу. Ург был выпотрошен заживо, в одно мгновение, мастерским ударом снизу.

Третий… Третий оказался самым живучим. Он успел сделать два глубоких вдоха, оттолкнуться от тонущего бревна и поплыть. Он плыл хорошо, мощно загребая воду широкими ладонями. В его движениях была целеустремлённость животного, видящего спасительную нору. До берега оставалось всего ничего – метров десять. Он уже поверил, что выживет. Я почти видел эту мысль в повороте его головы.