Текст книги "Звездная Кровь. Изгой X (СИ)"

Автор книги: Алексей Елисеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

В такие мгновения, когда судьба подбрасывает монету, время всегда ведёт себя прескверно. Оно не тянется и не летит, оно густеет и становится плотным, вязким, как остывающая смола. Мысли, обычно выстроенные в моей голове в аккуратные, дисциплинированные шеренги, вдруг смешались в кучу, устроив безобразный митинг.

Уйти было проще всего, но тогда никто ничего не узнает. Я буду спать спокойно. Ну, почти…

Хотя… Кого я обманываю? Спать я будешь паршиво. Потому что знаю. Эта информация – не просто слух, не сплетня маркитантки, а бомба, заложенная под фундамент всего Поднебесного Аркадона.

Молчание было выбором. Удобным, комфортным, безопасным лично для моей шкуры, которую я ценил. Но оно было слишком похоже на трусость. А трусость, как говаривал один философ, – самый страшный порок. Я уже достаточно видел на своём веку, к чему приводит эта пагубная привычка откладывать правду «на потом», в долгий ящик. Это «потом» имеет скверное свойство наступать в самый неподходящий момент и бить наотмашь с удвоенной силой.

Я убрал руку с двери, и она, освобождённая, поехала закрываться, но я уже развернулся на каблуках.

Шаги по ворсистому ковру кабинета прозвучали глухо. Пипа ван дер Джарн, склонившаяся над картами укреплений, медленно подняла голову. В её движении не было ни удивления, ни раздражения – только усталость и немой вопрос. Она смотрела на меня и взгляд этот был тяжёлым.

– Что-то забыл, Кир? – спросила она голосом, лишённым эмоций. – Смотри, если здесь и здесь установить по минному полю…

Я подошёл к столу вплотную и упёрся руками в столешницу, нависая над картой сектора обороны.

– Доверьте схему минирования Витору ван дер Киилу, – произнёс я, глядя ей прямо в лицо. – Я забыл упомянуть одну деталь, баронесса.

– Я слушаю, – она отложила бумаги. – Только давай быстрее. Сам понимаешь…

Слова застряли в горле комком сухой шерсти. Произнести их – значило необратимо изменить реальность. Но отступать было некуда, позади была только дверь и собственная совесть.

– Мне стало известно наверняка, – выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Император жив.

Я ожидал чего угодно: что она вскочит, что уронит очки, что начнёт кричать о предательстве или, наоборот, о чуде. Я готовился к истерике, к допросу, к неверию.

Вместо этого в кабинете повисла тишина. Слышно было только, как за открытым окном начинает накрапывать дождь, стуча по стеклу редкими каплями.

Пипа не вскочила. Она даже не моргнула. Она устало потерла переносицу и посмотрела на меня так, словно я сообщил ей прогноз погоды.

– Я знаю, – ответила она спокойно.

У меня перехватило дыхание. Я смотрел на неё, пытаясь осознать услышанное.

– Вы… знаете? – переспросил я, чувствуя себя полным идиотом. – То есть как – знаете? Вы понимаете, о чём говорите?

– Я не глухая, Кир, и не слепая, – она усмехнулась, но улыбка эта была горькой, как полынь. – У меня есть свои источники. И они, смею заметить, работают не хуже твоих.

Вот здесь меня и накрыла настоящая тяжесть. Куда тяжелее той, что я нёс от двери. Не от самой новости – к ней я уже привык, – а от осознания того чудовищного факта, что мы оба стоим по одну сторону этой проклятой тайны. Мы – соучастники. С этого мгновения выбор перестал быть абстрактной философской задачей. Он стал личным, грязным делом.

– И вы молчите? – спросил я тихо. – Вы сидите здесь, чертите линии обороны и распределяете пайки?

– А что я должна сделать? – Пипа откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. – Выбежать на площадь и прокричать благую весть? Ударить в колокола?

– Но… Это правда…

– Правда… – она покатала это слово на языке, словно пробовала его на вкус, и тут же выплюнула. – Правда, мой дорогой Кир, это роскошь мирного времени. А у нас война. Давай рассуждать логически, без твоей очаровательной привычки вытащить меч и порубить все проблемы в салат.

Она встала и подошла к окну, повернувшись ко мне спиной.

– Если мы сейчас сохраним секрет, если мы запрём эту правду в самый глубокий подвал и проглотим ключ, что мы получим? – спросила она, глядя на серый город. – Мы выиграем время. Манаан получит шанс. Стена будет достроена, потому что люди верят, что они – последний бастион порядка. Гарнизон будет обучен и готов к бою, потому что страх перед общим врагом объединяет лучше, чем любовь к монарху. Город будет готов к удару.

– А если скажем? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Если скажем… – она резко обернулась. – Если правда выплеснется за стены этого кабинета сейчас, Манаан… Да что там… Весь Аркадон захлебнётся, но не в крови врагов, а в крови собственных подданных. Гражданская война вспыхнет мгновенно, как сухой порох. Каждый удельный князек, каждый барончик возомнит себя спасителем Императора или сторонником Нового Порядка Альтары. Они уже разделились, Кир. Эта новость сработает, как катализатор. Они немедленно бросят всё и пойдут друг на друга. В этом пламени сгорит всё, что мы пытаемся защитить. В том числе и сам Император, в каком бы состоянии ни находился.

Я молчал. Шестерни в голове скрипели, проворачиваясь с трудом. Её логика была безупречна, холодна и жестока. Это была логика палача, который убивает одного, чтобы спасти десятерых. И в целом я понимал Пипу, потому что мыслил схожим образом, но иногда просто необходимо снять с себя хотябы часть ответственности и разделить её с кем-то.

– Но это ложь, – сказал я спокойно. – Мы будем строить наше будущее на лжи. Фундамент выйдет гнилой.

– Лучше гнилой фундамент. Стену потом можно подпереть столбом. Пепелище – намного хуже, – отрезала она. – У нас нет выбора, Кир. Вернее, выбор есть: быть честными мертвецами или лживыми победителями. Извини, я выбираю второе, тебя прошу поступить также.

Она подошла ко мне вплотную. Я видел морщинки у её глаз и раннюю седину в волосах. Это была не железная леди, а уставшая женщина, взвалившая на себя непосильную ношу и тянувшая её уже долгое время.

– У нас много работы, – сказала она почти мягко. – И времени почти нет. Часы и минуты сыплются, как песок сквозь пальцы. Манаан – в приоритете. Сначала мы должны пережить эту угрозу. Выжить любой ценой. А судьбу Поднебесного Аркадона, моральные дилеммы и вопросы престолонаследия будем решать после. Когда доживём, конечно. Давай работать…

Она не приказывала и не давила авторитетом, а просила.

Я вздохнул – коротко, глубоко, загоняя воздух в самые дальние уголки лёгких. Посмотрел на карту, где красным карандашом была очерчена линия смерти.

– Хорошо, – произнёс я глухо. – Сначала город и наше выживание, а после вернёмся к этому разговору.

– Я рада, что мы поняли друг друга, – кивнула она и тут же, без перехода, вернулась к столу, снова став функцией управления. – А теперь иди. Мне некогда. И тебе тоже.

Решение не принесло облегчения. Но оно расставило всё по местам и внесло ясность. Хаос отступил, уступив место мрачному порядку.

Я коротко кивнул баронессе и снова направился к двери. На этот раз я не оглядывался. Теперь дорога была одна, прямая и узкая, как лезвие меча. Дверь услужливо распахнулась передо мной, выпуская в коридор.

450

Я прибыл на строительную площадку в тот самый час, когда пыль уже не висит в воздухе, а становится самим воздухом. Здесь царил грохот, но не тот бестолковый уличный шум, к которому привыкли обитатели базаров, а ритмичный, тяжёлый гул созидания, больше похожий на поступь гигантского невидимого молота. В этом звуке, в скрипе лебёдок, в матерных окриках десятников и звоне кирок о камень чувствовалось злое, сдержанное напряжение. Такое напряжение возникает лишь там, где люди нутром, печёнкой чуют, что времени в песочных часах осталось на самом донышке.

Строили, впрочем, не люди. Люди лишь обустраивали уже построенное. Бестолково бегали, подносили, мерили, ужасались и восхищались. Монументальное защитное сооружение возводили мои Существа. Домен Диких Строителей, вызванный силой Рун, работал с такой пугающей, нечеловеческой скоростью, что людская обслуга за ними попросту не поспевала. Это было похоже на соревнование черепахи с паровозом, где черепаха ещё и пытается на ходу не попадать паровозу под колёса.

Стена росла. Она поднималась из земли не как здание, а как геологическое образование, как горный хребет, вдруг решивший прорасти сквозь городскую брусчатку. В этой кладке не было изящества, свойственного дворцам, или той «красивости», которую так любят архитекторы мирного времени. Камень ложился к камню ровно, плотно, без зазоров, словно они были сродни друг другу с начала времён. Это была архитектура войны. Архитектура, которая поможет нам устоять и выжить в грядущих вихрях близкой войны.

Я остановился у края котлована, наблюдая за работой. Мои расчёты здесь обрели плоть и тяжесть. Фактически выходило даже лучше, чем в теории. Если фортуна не повернётся к нам своим филейным местом, двое суток – и периметр замкнётся. Не идеальный, не парадный, без барельефов и горгулий, но надёжный, как могильная плита. Стена, за которой можно будет выстоять и, дай Единые, отправить на тот свет побольше незваных гостей.

На верхнем, ещё сыром ярусе, незнакомый мне младший офицер из «Красной Роты» менял караульных. Парни выглядели так, словно их пропустили через мясорубку, но забыли провернуть ручку до конца. Усталость въелась в их лица серой маской. Офицер что-то говорил им, размахивая руками, указывая на горизонт, туда, где небо сливалось с землёй в тревожной дымке.

И именно в этот момент, когда я размышлял о прочности человеческих нервов, реальность решила словно подшутить надо мной.

Тень у массивного, грубо отёсанного подножия стены вдруг потеряла свои естественные свойства. Она перестала быть просто отсутствием света, сгустилась, налилась чернотой, словно кто-то невидимый опрокинул на камни ведро с самыми чёрными, самыми густыми чернилами в мире. Воздух в том углу дрогнул, пошёл маслянистой рябью, свернулся в тугую спираль, и из этого пространственного выверта, не торопясь, с достоинством, будто выходя из собственной спальни, появился Чор Комач.

Зрелище одновременно забавное и колоритное.

Невысокий, жилистый зоргх с кожей того неприятного синеватого оттенка, который бывает у плохо ощипанного додо, только что вынутой из ледника. Худой до костяной, болезненной резкости. Жидкая козлиная бородёнка на его лице выглядела так, словно сама не была уверена в целесообразности своего существования и держалась на честном слове. Однако одет этот прохвост был, как всегда, с претензией. Определить истинную стоимость его снаряжения – всех этих ремней, пряжек, кинжалов, спрятанных в самых неожиданных местах, и легкой куртки из непонятной кожи – мог только человек с очень наметанным глазом и очень плохими намерениями.

Он отряхнул невидимую пылинку с плеча, огляделся по сторонам, и его физиономия расплылась в широкой, зубастой улыбке.

– Босс! – воскликнул он радостно, раскинув руки, словно хотел обнять весь этот хаос. – Ну ты и стройку затеял, моё почтение! Прямо скажем – масштабненько. Грандиозно! Я, признаться, зоргх сентиментальный, аж расчувствовался, глядя на такой размах. Хотел даже скупую мужскую слезу пустить, да вовремя вспомнил, что у нас на эти нежности совершенно нет времени.

Я смотрел на него сверху вниз, не разделяя его веселья. Он хоть и шут, но лучшего разведчика в этих краях не сыскать.

– Оставь лирику для мемуаров, Чор, – произнёс я сухо, перекрывая гул стройки. – Докладывай.

Улыбка мгновенно сползла с лица зоргха, словно была приклеена на плохой клей. Он подобрался, сгорбился и стал похож на хищную птицу.

– Времени нет, – повторил он, но уже без тени ёрничества.

Голос его стал жёстким, скрипучим.

– Урги готовы начать форсировать Исс-Тамас. И угадай, где эти милые создания решили намочить свои лапы?

– Где? – спросил я, хотя ответ уже знал. География войны редко балует разнообразием.

– Там, где мы и ждали, Босс. Ни левее, ни правее. Прямо в лоб, по кратчайшей. Упрямые, как… ну, собственно, как урги. Работают быстро, грязно, без всяких там стратегических изысков и обходных маневров.

– Подробности, – потребовал я. – Что у них с переправой?

– Плоты строят, – Чор сплюнул на камни. – Валят лес так, что щепки до небес летят. Вяжут брёвна чем попало – лианами, кишками, ремнями. Живой напор у них такой, что вода вскипает. Мясо гонят вперёд, чтобы своими телами течение запрудить. Река им, конечно, мешает, Исс-Тамас нынче полноводна, но она их не остановит. Задержать – задержит, а остановить – нет…

Я кивнул. Ничего неожиданного. Грубая сила, помноженная на численность и полное пренебрежение к потерям. Классика тактики ургскирх туменов.

– Ты уверен? – спросил я, глядя ему прямо в узкие, вертикальные зрачки. – Ошибки быть не может?

– Босс, – Чор обиженно развёл руками, и в этом жесте было столько экспрессивной скорби, что хоть сейчас на сцену. – Ты меня обижаешь. Я там был. Я у них под носом сидел, в кустах, комаров кормил. Видел всё своими глазами. Каждый топор слышал. Они плоты вяжут в три наката. Ошибки нет и быть не может. Их цель – Манаан. И никуда они сворачивать не будут. Значит, давить будут до упора, пока или мы не кончимся, или они.

Я снова посмотрел на стену. На серый, холодный камень, который казался сейчас единственной реальностью в этом зыбком мире. На людей копошащихся на её гребне.

– Двое суток, – произнёс я, обращаясь скорее к стене, чем к собеседнику. – Нам нужно выгрызть у судьбы двое суток. Иначе нас просто сдует, как карточный домик.

Чор крякнул, почесав свою жалкую бородёнку.

– Ну, если они решат проявить чудеса воспитания и вежливо подождать, то без проблем, – хмыкнул он. – Я могу сбегать, передать им твою просьбу, Босс. Так и так мол, господин Кровавый Генерал просят не беспокоить до послезавтра. Только боюсь, они языка не поймут и сожрут парламентёра.

Он помолчал секунду, внимательно изучая носок своего сапога, и вдруг хитро прищурился.

– Слушай, Босс… – начал он вкрадчиво. – Я тут, пока по теням шастал, да по болотам ползал, понял одну страшную и непоправимую вещь.

– Какую ещё вещь? – насторожился я.

От Чора можно было ожидать чего угодно: от сообщения о новой армии врага до жалобы на качество дым-травы.

– Я пропустил твою свадьбу сразу на семи красавицах, – заявил он с неподдельной скорбью в голосе. – Это же событие века! Выпить, морду кому-нибудь набить, сказать тост, который потом все будут вспоминать как роковую ошибку и краснеть… Эх! Я бы погулял, поплясал и подрался. Я бы так погулял, что весь город бы вздрогнул!

Я смотрел на него и не верил своим ушам. Мир рушится, орда стоит у порога, а этот синекожий хмырь сокрушается о несостоявшейся пьянке.

– Не было свадьбы, – ответил я устало.

– Это как это – не было? – возмутился Чор до глубины души.

Глаза его округлились.

– Я, значит, жизнью рискую, через эту проклятую реку только четыре раза туда-сюда переплыл, чуть жабры не отрастил, в тыл к врагу ходил, как к себе домой, а тут такое? Ты что же, Босс, зажал праздник для своих боевых товарищей? Ай… Стоит только оставить вас ненадолго. Непорядок. Какой непорядок…

– Нас поженил Кинг Народа Белого Озера, – пояснил я, вспоминая тот странный, холодный ритуал. – Там не принято плясать на столах. Без застолий. Всё чинно, благородно, стремительно и немного жутковато.

Чор замер, переваривая информацию.

– Ну… – протянул он наконец, явно разочарованный, но с ноткой уважения. – Кинг – это, конечно, статусно. Это уровень. Но всё равно обидно, маблан его подери! Так нельзя. Традиции нарушать – последнее дело. Надо исправлять, Босс. Душа требует сатисфакции!

– Когда всё закончится, – пообещал я. – Когда выживем в этой мясорубке, устроим такой пир, что Кинг сам приплывёт посмотреть.

Чор тут же оживился, словно ему влили стакан отличного вина.

– Вот! – ткнул он грязным пальцем в воздух, фиксируя момент. – Я это запомнил. Слово не дрейк, а босс слов на ветер не бросает. Свидетели есть!

Он широким жестом обвёл взглядом глухую стену, хмурое небо и воображаемую толпу зевак.

– Все слышали! Стена слышала! Камни слышали! Наблюдатель в курсе…

Я усмехнулся одними губами. Хорошо иметь дело с тем, кто даже перед лицом смерти думает о выпивке. Это вселяет странную надежду.

– А теперь слушай меня внимательно, балагур, – сказал я, и улыбка исчезла с моего лица. – Шутки кончились. Отправляйся в замок Девять Башен. К Ами. Я могу доверять только тебе и быть уверенным, что у тебя все получится.

Чор посерьёзнел окончательно. Вся его напускная дурашливость слетела как шелуха. Перед мной снова стоял профессионал.

– К Ами? – коротко спросил он. – Всё так плохо?

– Всё ещё хуже, чем можно предположить, – подтвердил я веско. – Времени на дипломатические реверансы больше нет. Пусть приходит на помощь Манаану и «Красной Роте». Скажи ей, передай слово в слово: Исс-Тамас больше не граница, которую мы охраняем. Исс теперь – точка отсчёта нашего конца или начала. Пусть берёт всех своих людей. Всех, кто может держать оружие, от мальчишек до стариков. Нам здесь будет нужна любая помощь, каждый штык, каждый меч.

Чор кивнул. Медленно, весомо. Без обычных своих шуточек и прибауток.

– Передам, Босс. Всё сделаю в лучшем виде. Она поймёт.

Он сделал шаг назад. Тень у подножия стены, словно ждала этого момента, жадно потянулась к нему, обнимая его фигуру, размывая контуры. Тьма свернулась вокруг зоргха, будто закрывая за ним невидимую дверь в иной мир. Через мгновение на том месте, где стоял мой разведчик, не осталось ничего, кроме лёгкого, едва ощутимого холодка.

Я постоял ещё минуту, глядя в пустоту. Потом снова повернулся к стене.

Двое суток. Сорок восемь часов. Целая вечность и один миг.

Камни молчали. Люди работали. Существа строили.

Дав последние указания своим Рунам-Существам, чтобы они не вздумали останавливаться ни на секунду, я развернулся и решительным шагом направился в сторону ангара. Пора.

Имп заждался. Он хотел океаны вражеской крови. Пора их ему дать. Снова пора лезть в тесный кокпит импа. Снова пора становиться частью машины, потому что человеческих сил здесь уже явно недостаточно.

451

Мы вышли к месту предполагаемой переправы на исходе древодня. Весь остаток светового времени был безжалостно сожран дорогой, и назвать это перемещение прогулкой мог бы только законченный штабной оптимист. Это была тяжёлая, вязкая, как дурной сон, работа, когда каждый километр пространства приходилось буквально продавливать собой, отвоёвывать у грязи и корней.

Мой имп шагал уверенно, его сервоприводы пели свою песню, но я, сидя в тесном чреве машины, кожей чувствовал, как в металлических суставах накапливается напряжение. Механизмы гудели плотнее, ниже обычного, словно жалуясь на судьбу. Машина была готова к бою, она жаждала разрядки, но мы оба – и пилот, и механизм – понимали с кристальной ясностью, что танец смерти начнётся не здесь и не сейчас. Сцена будет готова лишь к рассвету.

Позади меня, стараясь не отстать от шагающего колосса, ползли паромобили с боезапасом. Несколько тяжёлых приземистых машин, с кузовами, набитыми ракетами под завязку, шли на пределе своей скорости. Белесый пар из стравливающих клапанов стлался по сырой земле, смешиваясь с туманом, гусеницы скрежетали и лязгали о камни, высекая искры, но водители держались. В их позах, в том, как они вцепились в рычаги, читалось мрачное знание, что если отстанут, потеряются в этой лесной глуши, второй попытки догнать колонну судьба им не предоставит.

Замыкал нашу процессию «Камнежук».

Я обернулся, используя внешние камеры, и ещё раз придирчиво окинул его взглядом. Тяжёлый штурмовой паромобиль, широкий, словно жаба, с характерной посадкой корпуса. Гусеницы у него были массивнее обычных, с утолщёнными траками, каждый из которых весил больше, чем пехотинец в полной выкладке. Они были рассчитаны не на лихую скорость и не на изящные манёвры, а на выживание под шквальным огнём, на то, чтобы перемалывать кости и грунт. Спаренный четырнадцатимиллиметровый пулемёт торчал из башенной установки, как упрямый выставленный вперёд кулак, сжатый для единственного сокрушительного удара. Это была машина для тех, кто намерен встать насмерть и не отойти ни на шаг, даже если небо обрушится на землю.

Внутри его бронированного брюха, там, где у живых существ бьётся сердце, работал огнекамень. Медленный, тяжёлый, почти вечный источник тепла и силы. Он просто месяцами угрюмо и ровно тлел, отдавая энергию, словно насмехаясь над человеческой суетой и быстротечностью войны.

Я вспомнил, как лично усиливал броню «Камнежука», когда у нас ещё было время. Я укреплял стандартные пластины, навешивая на них фрагменты панциря Звёздного Монстра, и вплетал в молекулярную структуру корпуса сложный рунный конструкт. Теперь броня жила своей собственной жутковатой жизнью. Медленно, неохотно, с едва слышным хрустом, она восстанавливалась, затягивала раны и каверны, если её не разрывали в клочья мгновенно. Для прикрытия тыла колонны лучшего стража было не придумать.

К густым чернильным сумеркам мы заняли позицию.

Лесистый холм выходил к реке Исс-Тамас под на редкость удачным углом. Это был не отвесный обрыв, с которого удобно падать, но и не пологий склон, приглашающий гостей. Высота позволяла контролировать зеркало реки, а густой подлесок надежно скрывал наши машины до самого последнего, рокового момента. Я загнал имп в чащу, под сень вековых деревьев, приказал паромобилям встать рассредоточенно, с широкими интервалами, чтобы один удачный залп вражеской артиллерии или шальная магия не решили исход дела сразу. «Камнежука» я поставил чуть ниже, на тыловой дуге, в тени оврага. Если урги, в своей звериной хитрости, попытаются обойти нас или выдвинуться пехотой через лес, он встретит их первым и объяснит им всю глубину их заблуждения.

Мы ждали.

Ночь тянулась медленно, издевательски медленно. Это была не та тревожная медлительность, когда сердце колотится у горла, а каждая секунда звенит натянутой струной. Нет, это была вязкая, тяжёлая тишина, похожая на плохо застывший битум, в котором вязнут мысли и чувства. Я почти не двигался в пилотском ложементе, лишь изредка проверял показания сенсоров, переговаривался с экипажами короткими сухими фразами, лишенными интонаций. Люди внизу ели сухпаёк на ходу, давились холодной водой, курили, пряча огоньки, и старались не смотреть на реку слишком часто, словно боялись сглазить эту обманчивую тишину.

Форсировать реку урги начали ещё до рассвета, в самый глухой час, когда сон особенно сладок.

Я понял это не по шуму – урги умеют быть тихими, когда хотят. Их выдала вода. Исс-Тамас изменился. Его поверхность, еще минуту назад гладкая и равнодушная, перестала быть зеркалом. В ней появилась неправильная, злая рябь, ломающая отражения далёких Кругов Жизни. Потом донёсся глухой, рваный гул, будто кто-то огромный бил по воде тупыми предметами, загоняя сваи в илистое дно. Это были не удары молотов. Это были тела, брёвна, щиты и плоты, сбрасываемые в чёрную воду.

В предрассветной серости, разбавленной клочьями тумана, противоположный берег зашевелился. Тёмные фигуры двигались плотно, сплошной массой, без видимого строя, но с единой, пугающей целью. Урги не крались. Они работали. Они таскали брёвна, вязали узлы, толкали друг друга, падали в грязь и вставали снова с упорством муравьёв, строящих мост через лужу. Где-то уже появлялись первые, грубо связанные плоты из сырого леса. Уродливые, но надёжные, как и всё, что делали эти существа войны.

Я не открывал огонь.

Ракет у нас было много. Да, до неприличия много. Но я ждал. Я ждал, пока они соберутся плотнее, пока переправа перестанет быть намерением и станет свершившимся фактом, набитым живой плотью. Имп стоял неподвижно, слившись с холмом, став частью пейзажа. Машина дрожала мелкой дрожью, как гончая перед спуском. Когда первые сотни ургов полезли в воду, и течение понесло их вперёд, я понял – время пришло.

Я дал команду.

Имп рванулся вперёд, ломая кусты и выворачивая молодые стволы с корнем, и встал на край позиции во весь свой исполинский рост. Броневые створки пусковых установок откинулись с резким лязгом.

Первая ракета ушла с шипением, оставляя за собой дымный хвост, точно в геометрический центр скопления плотов. Вторая – туда, где урги сгрудились особенно плотно, создав затор из живых тел. Взрывы расцвели ослепительными бутонами огня, рванув берег, воду и плоть. Грохот ударил по ушам, заглушая все остальные звуки. Исс-Тамас вздыбился, вспенился, будто река решила в одночасье стряхнуть с себя всё лишнее, всё чуждое её природе.

Ни одна ракета не ушла в молоко. Я не имел права на промах.

Противоположный берег полыхнул. Обломки плотов закрутились в воде в безумном хороводе, сталкиваясь друг с другом, перемалывая тех, кто оказался в воде. Урги падали, тонули, захлебывались, цеплялись за всё, что ещё держалось на плаву – за брёвна, за трупы товарищей. Но они не отступали. Вот что было самым жутким. Новые фигуры уже лезли вперёд по горящим обломкам, под огнём, через кровь и щепу, с фанатичным насекомьим упорством.

Я видел всё через оптику импа. Их было слишком много. Ургов и их тауро было как песка в пустыне.

Именно ради этого мы и притащили сюда весь этот арсенал.

В этот самый момент с тыла донёсся характерный, сухой и трескучий звук – заработал «Камнежук». Его спаренный пулемёт заговорил короткими злыми лающими очередями. Не по реке. В лес. Туда, в густую чащу, где ургская легкая пехота уже пыталась притащить ещё плоты к реке. Я слышал, как пули рвут листву и вгрызаются в дерево и плоть.

Я не оборачивался. Там справятся. Первая фаза боя шла по плану, написанному кровью и расчётом. Рассвет только начинался, заливая небо бледным золотом, безразличным к нашей возне. А значит, самое худшее, самое грязное и страшное было ещё впереди.

452

До этого я никогда из импа не стрелял залпами. Знал, что возможность такая имеется, но расходовать боеприпасы было жалко, так как восполнить их было негде. И вот это время пришло. Пятнадцатиметровый боевой робот, встав на одно колено и подавшись корпусом вперёд, вёл залповый огонь. Не теми аккуратными, филигранными уколами, которыми вскрывают оборону умного противника, а щедрыми, размашистыми ударами молота, предназначенными для того, чтобы вбить врага в грунт по самую шляпку. Мы давили противоположный берег тяжёлой поступью огня, превращая пространство по ту сторону Исс-Тамаса в зону сплошного разрушения, где сама концепция жизни становилась абсурдной.

Ракеты срывались с направляющих одна за другой, с глухим, утробным рёвом, переходящим в визг. Вибрация от пусков трясла кабину, вибрация въедалась в кости, резонировала в зубах, пульсировала в висках тупой, ритмичной болью. Металл пусковых установок светился вишнёвым, переходящим в зловещий багровый. Автоматика верещала тревожными предупреждениями о критическом перегреве, рисуя перед глазами красные графики, но я смахивал их не глядя. Пусть плавится. Пусть горит. Всё починим. Сейчас главное, чтобы горели враги.

– НЕПЛОХАЯ ПЛОТНОСТЬ ОГНЯ, МОТЫЛЁК-ОДНОДНЕВКА, – довольно проскрежетал Имп с тем самым своим высокомерно-торжественным оттенком, от которого у меня обычно чесались кулаки, а сейчас появлялось странное, почти родственное чувство единства. – Я БЫ ДАЖЕ СКАЗАЛ – ДОСТОЙНАЯ АПОКАЛИПСИСА МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ. ХОТЯ… МЫ МОЖЕМ ЛУЧШЕ. ВСЕГДА МОЖЕМ ЛУЧШЕ. ДАЙ МНЕ ВОЛЮ, И Я ПРЕВРАЩУ ЭТУ РЕКУ В СУХОЕ РУСЛО!

– Не отвлекайся, – мысленно огрызнулся я, корректируя прицел. – Береги боезапас, философ хренов.

Через внешние камеры я видел людей, обслуживающих нашу позицию. Солдаты «Красной Роты» и приданные им ополченцы выбивались из сил. Потные, серые от въевшейся в поры копоти лица, лихорадочно блестящие глаза. Дрожащие руки уже не подавали ракеты – они вырывали их из ящиков с остервенением обречённых, швыряли на лотки подачи, толкали в направляющие, сдирая кожу и ломая ногти. Один из заряжающих споткнулся, упал на колено, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Его тут же рывком подняли товарищи и поставили обратно в строй. Без слов. Без жалости. Без героических поз. Здесь никто не играл в спасителей мира. Здесь просто работали. Работали до тех пор, пока тело не начнёт отказывать, пока сердце не остановится от перегрузки.

Результат этой каторжной работы был страшен и великолепен. Противоположный берег пылал. Не фигурально, не в переносном смысле, а буквально. Горело всё, что теоретически могло поддерживать горение, и даже то, что гореть не должно по определению. Полыхала сырая древесина наспех сколоченных плотов, чадила жирная прибрежная грязь, смешанная с топливом и останками, горели тела. Вода у берега кипела, вспучивалась грязными пузырями, жадно затягивая в себя обломки, кровь и пепел. Мы щедро сеяли смерть. Я, имп и бойцы имён которых я не знал под началом Брогана.

Насколько я мог судить, ни одна ракета не ушла «в молоко». Я бил по скоплениям, по узлам переправы, по тем точкам, где серая масса ургов сбивалась особенно плотно, будто они сами, ведомые коллективным безумием, подсказывали мне цели.

И всё равно этого было недостаточно.

Урги обходили зону поражения. Урги рассредотачивались, укрывались, но они и не думали отступать. Урги буквально прыгали в огонь. Они шли через стену пламени, не пригибаясь, не закрывая лиц. Лезли по горящим брёвнам, ступали по обугленным телам тех, кто упал секундой раньше. Их не останавливало ничего. Ни чудовищные потери, ни страх, ни сам факт смерти. Это не было мужеством в человеческом понимании, а какое-то ультимативное давление биологической массы. Слепая, безжалостная воля улья, для которого единица – ничто, расходный материал, капля в океане. В это не верилось, но это было.

После полудня, когда несколько особо крупных плотов, чудом миновав огненный заслон, всё же вышли на середину реки, вода внезапно ожила.

Из-под свинцовой поверхности, из тёмной мутной глубины Исс-Тамаса ударили никсы. Стремительные, почти невидимые, они били снизу, как торпеды. Переворачивали тяжёлые плоты одним слаженным рывком, ломали их борта, как гнилые щепки.

Урги, оказавшись в воде, мгновенно теряли всю свою грозную боеспособность. Тяжёлые доспехи и оружие тянули их на дно камнем. Течение лишало опоры. А под водой их уже ждали воины Народа Белого Озера.

Это была настоящая бойня. Широкая река превратилась в кровавый поток. Мелководье окрасилось в багровый цвет. Урги тонули, захлёбывались, цеплялись друг за друга в панических попытках выплыть, но каждый кубометр воды работал против них. Озёрники действовали в своей стихии – быстро, бесшумно, эффективно. Короткий удар гарпуном, рывок на глубину – и ещё одно тело отправляется кормить рыб. Они взыскивали с захватчиков полную цену за попытку играть на чужом поле.