Текст книги "Звездная Кровь. Изгой X (СИ)"

Автор книги: Алексей Елисеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Чуть правее и ниже, уступая ветерану ведущую позицию, держалась Витория ван дер Аристер. Её гиппоптер был моложе, легче, резче в манёвре – настоящий сгусток нервов и мышц. И вела она его куда агрессивнее, чем предписывал любой устав: то прижимаясь к самому гребню холма, то резко взмывая вверх. Узнать Ви можно было даже без всякой оптики – по одной лишь манере держаться в седле, по этой вызывающе расслабленной позе, в которой всегда сквозило неизменное обещание скорых неприятностей для всех окружающих.

Имп громогласно, на весь внутренний канал, хмыкнул, сопроводив звук вибрацией по спинке пилотского кресла.

– Биосигнатура объекта «Витория ван дер Аристер» подтверждена с вероятностью 97,2 %. Вероятность дружественного контакта – высокая. Рекомендую не открывать огонь.

– Ты сегодня удивительно прозорлив, – проворчал я в вокс‑канал и, переключив управление на внешние манипуляторы, поднял трёхпалую стальную ладонь в приветственном жесте.

Затем я разорвал нейросопряжение – ощутив привычную лёгкую тошноту – и, откинув фонарь кабины, выбрался на покатое, испещрённое боевыми шрамами плечо своего меха.

Ветер тут же ударил в лицо. Естественно, они меня заметили. Опознали или нет – для меня осталось загадкой, но решили проверить, что за наглец на боевом Импе подаёт им сигналы в этой глуши.

Они сели в полусотне метров от меня, грамотно, с безупречным расчётом выбрав ровную площадку – без лишней пыли, без суеты. Соам спрыгнул первым, как всегда неторопливо, с кряхтящей грацией ветерана, чьи кости помнят сотню сражений. Витория приземлилась следом – лёгким, кошачьим прыжком. Тут же стянула с головы лётный шлем, тряхнула головой – и грива ярко‑рыжих волос рассыпалась по плечам. Она сразу же, без всяких предисловий, выдала своим низким, чуть хрипловатым голосом:

– Ля, я же говорила, что это он! С таким видом только Небесный и встречает Крылатых Кавалеристов. Видал? Будто мы ему задолжали ун…

К этому моменту я уже спустился и спрыгнул с брони нижнего манипулятора. Что я в этот момент почувствовал? Как это ни странно, намного больше, чем во время знакомства с сыном. Чудовищное напряжение последних дней начало медленно спадать с плеч, отпускать стиснутые мышцы лица.

Мы молчали несколько тягучих секунд, просто глядя друг на друга. Три фигуры посреди бескрайнего, равнодушного поля с молодыми пирамидками початков кхеры – на фоне огороженной сельскохозяйственной техникой территории и перепуганных плантаторов, настороженно наблюдавших за нашей встречей.

Потом Соам усмехнулся своей фирменной кривой усмешкой.

– Ну, здравствуй, Кир, – сказал он, и голос его прозвучал так же надёжно и основательно, как он сам. – А я уж решил, что ты либо мёртв, либо забрался так высоко, что брезгуешь якшаться со старым Соамом.

– Второе ближе к истине, – ответил я, чувствуя, как по лицу расползается улыбка. – Рад видеть вас живыми, друзья.

Витория подошла ближе. Её походка – пружинистая, хищная – не оставляла сомнений: передо мной была всё та же фурия из Крылатой Кавалерии. Она смерила меня быстрым, цепким взглядом с головы до ног, словно проверяя, все ли конечности на месте, а затем её внимание полностью переключилось на меха. Она обошла его по дуге; её взгляд профессионала скользил по свежей броне, по заделанным пробоинам, по гладкой поверхности восстановленных манипуляторов. Брови поползли вверх, собирая на лбу морщинки недоумения.

– Небесный! Ты уже Серебро⁈ И… это же тот самый Имп? Я ничего не путаю? – переспросила она, и в её голосе прозвучало такое неподдельное изумление, будто я только что заявил, что намерен взлететь без всякого гиппоптера, просто взмахнув руками. – Или это какой‑то лядский розыгрыш?

– Я что? – Я пожал плечами, позволяя себе кривую усмешку. – Очень похож на шутника, устраивающего представления для местных плантаторов?

Она фыркнула – коротко, зло, – и в этом фырканье было почти животное удовольствие от осознания абсурдности происходящего.

– Если подумать, то… – начал было Соам, но был безжалостно перебит Ви.

– Ля, мир точно катится в лядскую бездну! А ты всё тот же невыносимый сукин сын!

Витория шагнула ко мне и порывисто обняла, впечатавшись в мою грудь. Я почувствовал аромат чего‑то неуловимо женского, что всегда её сопровождало. Объятие было коротким и крепким, как рукопожатие старого солдата.

Соам молчал дольше. Он не двигался с места, лишь смотрел на меня – внимательно, оценивающе, без всякой сентиментальности. Так опытные кавалеристы смотрят на нового необъезженного гиппоптера, прикидывая его норов, силу и скрытые пороки. Его взгляд задержался на моём лице, потом снова вернулся к безупречному состоянию Импа. Наконец он медленно кивнул, словно вынося вердикт.

– Значит, Серебро, – подвёл итог он, и это прозвучало не как вопрос, а как неоспоримый, хотя и крайне удивительный факт. – И имп восстановлен. Мы тут, выходит, на разведке, а ты уже успел обжиться и пустить корни.

– Не просто обжился, – сказал я и почувствовал, как напряглось тело Витории, всё ещё стоявшей рядом. – Я сейчас командую наёмным отрядом.

Пауза, повисшая между нами, вышла хорошая – тяжёлая, вязкая и долгая. Витория прекратила меня тискать, отстранилась и снова внимательно всмотрелась мне в лицо, словно пытаясь найти там ответ на невысказанный вопрос.

– Вот как? – наконец протянул Соам, и в его голосе не было ни удивления, ни осуждения – только сухой, деловой интерес. – И как у тебя с контрактами?

Я позволил себе кривую ухмылку.

– Постоянный. Дом ван дер Джарн. Не сказать, что особо выгодный, но живём сейчас не хуже, чем в Легионе.

Витория резко, почти истерически рассмеялась.

– Ля! – выдохнула она, хлопнув себя по бедру. – А я‑то всё голову ломала, как эта пигалица ван дер Джарн умудрилась поставить генерала Витора ван дер Киила себе в подчинение! А оно вон как…

Соам медленно, словно нехотя, повернул ко мне свою тяжёлую голову. Взгляд его сделался острым и внимательным.

– Это правда? – спросил он тихо и очень спокойно.

Так спокойно, что по спине у меня пробежал холодок.

– Витор ван дер Киил сейчас служит у меня, – отчеканил я каждое слово. – Он командир в моём наёмном отряде «Красная Рота».

Несколько секунд они оба молчали, переваривая услышанное. Ветер свистнул над равниной, принеся с собой запах грядущего дождя. Потом Соам медленно выдохнул.

– Ну ты и докатился, Кир. И как только дошёл до жизни такой?

Я коротко, без лишних деталей и украшательств, пересказал им всю цепь событий, приведших меня сюда. Когда я закончил, по площадке снова прошёлся порыв ветра – и мне вдруг стало совершенно ясно: это лишь начало долгого разговора.

– Ладно, – сказала Витория, решительно надевая шлем и защёлкивая фиксаторы. – Значит, жив и даже при деле. А с остальным разберёмся, ля. Не впервой.

Соам кивнул, соглашаясь с её прагматичным выводом.

– Тогда пошли? – произнёс он с той самой тяжёлой иронией, за которую я его всегда ценил. – Разведка, я полагаю, может подождать пару часиков. Мы тут пролетали совсем недавно одну весьма примечательную кантину… Обещаю, что выпивка там отвратительная, а компания ещё хуже. В самый раз для нашей компании.

Я усмехнулся и кивнул. Старые друзья, старые привычки.

443

Дорога до той самой кантины, о которой с такой многозначительностью упомянул Соам, заняла у нас менее часа, хотя по внутреннему ощущению времени, растянутого ожиданием и тяжёлыми думами, прошла целая вечность. Боевые крылатые звери кружили вокруг моего механического исполина, словно назойливые мухи вокруг слона. Они шли низко, стелились над самой землёй, едва не касаясь крыльями верхушек деревьев, и их тени, длинные и изломанные, плясали по оврагам. Я же, управляя многотонным импом, вынужден был огибать возделанные поля и редкие, убогие хозяйственные постройки, дабы не превратить скудный урожай местных бедолаг в грязное месиво.

Деревянное здание возникло перед нами внезапно, как это всегда и бывает в подобных местах, где пространство имеет свойство скрадывать расстояния. Казалось, что это строение и не возводили вовсе человеческие руки, а просто кто-то, обладающий весьма дурным вкусом, забыл убрать гигантскую, сколоченную из гнилья детскую игрушку. Потемневшие от времени и дождей брёвна, напоминающие рёбра давно сдохшего голиафа, перекошенная вывеска, на которой уже невозможно было разобрать ни единой буквы, вросшие в жирную землю ступени крыльца. Крыша просела, словно под тяжестью грехов всех, кто когда-либо пил под ней, а навес держался на честном слове и двух кривых столбах, покрытых лишаем. Кантина эта жила не благодаря своему внешнему виду, а вопреки ему, вопреки законам физики и здравому смыслу.

Появление двух гиппоптеров произвело на местную публику эффект, сравнимый разве что с падением метеорита или явлением пророка. Люди высыпали наружу, точно тараканы из щелей, когда на кухне выключают свет. Кто с жестяной кружкой, кто с деревянной ложкой, а кто и просто так, бессмысленно вытирая грязные руки о ещё более грязные штаны. Крылатая Кавалерия здесь, в этом захолустье, была зрелищем редким, почти сказочным, сродни цирку уродов или королевскому кортежу. Шум поднялся мгновенно и повис над округой бестолковым гвалтом. Один старик открывал и закрывал рот, бабы, прикрывая рты ладонями, пятились назад, мальчишки тыкали пальцами в небо, визжа от восторга и ужаса.

Когда же над всей этой мышиной суетой, заслоняя собой серое небо, вырос, лязгая сервоприводами, угловатый силуэт боевого импа, шум оборвался. Его словно отрезали тупым ножом. Наступила та звенящая, ватная тишина, которая бывает перед казнью или перед грозой.

Пятнадцатиметровая стальная махина остановилась чуть поодаль, даже не стараясь выглядеть мирно. Земля под ногами людей дрогнула, передавая вибрацию тяжёлого меха в самые их печёнки, ветхий навес жалобно, по-старчески скрипнул. Хозяин кантины – коренастый, седоватый мужик с лицом, на котором застыло вечное выражение глубокого недовольства мирозданием – замер в дверях. Кровь отлила от его лица, превратив его в маску из несвежего теста. Он пошатнулся и медленно, неловко опустился на колени прямо в дорожную пыль. И было в этом движении не расчётливое подобострастие, не желание угодить сильным мира сего, а чистый, животный, искренний ужас перед неведомой силой. Он так и остался стоять, превратившись в соляной столб, пока остальные посетители, придя в себя, понемногу, бочком, стали рассасываться, исчезая в кустах и за углами.

Мы спешились. Витория, стянув шлем и встряхнув волосами, окинула строение быстрым, брезгливым взглядом. Она сморщила свой аккуратный нос с благородной горбинкой – тем самым фирменным жестом, после которого обычно начинались крупные неприятности для окружающих.

– Вот ля-а-а-а… – протянула она, и в голосе её слышалось искреннее страдание аристократки, вынужденной ступать по навозу. – Я в этот клоповник не сяду. Даже если меня сюда силком затащат и прикуют цепями. Там же воняет безнадёгой и кислым потом.

– Разумно… – буркнул Соам, поправляя перевязь. – Внутри наверняка душно, да и блохи там, пожалуй, размером с матёрого маблана.

Мы устроились под навесом снаружи, выбрав место, где ветер хоть немного разгонял застоявшийся запах перегара и гнили. Старые, рассохшиеся столы, испещрённые ножевыми порезами и непристойными надписями, лавки с выбитыми сучками, грозящие занозами. Ветер гулял здесь свободно и доносил обрывки разговоров и напряжённое перешёптывание из недр заведения.

Хозяин, всё ещё бледный как полотно, наконец смог подняться с колен и подошёл к нам на ватных, подгибающихся ногах. Руки его тряслись мелкой дрожью, и он прятал их за спину, словно нашкодивший школяр.

– Что у вас есть? – спросила Витория без лишних церемоний, глядя не на него, а сквозь него.

Он судорожно сглотнул, и кадык на его жилистой шее дёрнулся.

– Карза… только карза, госпожа. Ни вина, ни крепкого. И каша из кхеры. Мяса нет. Поставки… сами понимаете, война, разруха…

Витория закатила глаза к небу и громко фыркнула.

– Прекрасно. Просто прекрасно… Карза. Пойло для свиней.

Справедливости ради, нужно сказать, что я этот забродивший сок голубых ягод недолюбливал тоже. Но большинство местных его пили и не жаловались. Соам молча поднял тяжёлую руку, прерывая её тираду.

– Три чистые кружки, – сказал он спокойно, но веско. – И можешь не суетиться, любезный. Просто принеси тару. И чтоб чистая была, а не как твоя совесть.

Когда хозяин, кланяясь и бормоча извинения, исчез в дверном проёме, Соам повернулся к нам. Он двигался медленно, без спешки, как большая гора. Его широкая ладонь легла на стол, и доски жалобно скрипнули. Пальцы сжались в кулак и разжались.

– Кир, так ты, выходит, теперь магистрат? – спросил он так буднично, словно интересовался видами на урожай. – И что? Реально сейчас управляешь кризисами в Манаане?

Я пожал плечами, чувствуя на себе их внимательные взгляды.

– Можно сказать и так. Вот, буквально при вас, решил продовольственный бунт с местными плантаторами. Начал со взяточниками бороться. Методы, правда, пришлось применить радикальные. Повесил одного взяточника. Прямо на суку дерева возде ангара, на старой верёвке. Публично. Но Слава до сих пор капает по единице – две. Заключил союз с Народом Белого Озера. Пока, признаться, не вошёл в курс дела полностью, но жёсткую метлу уже взял в руки.

Витория присвистнула, и в этом звуке было уважение пополам с недоверием.

– Ты, я смотрю, лядского времени зря не теряешь. Вешаешь, договариваешься, строишь. Прямо отец народов, не иначе…

Соам кивнул, принимая информацию к сведению без лишних комментариев. В этот момент он коротким, почти ленивым движением дотронулся до шляпки своего Стигмата на запястье, а через секунду выбора нужной Руны, воздух над столом на мгновение пошёл рябью, закрутился и опал вихрь Звёздной Крови, и, с глухим, приятным стуком на столе материализовался бочонок тёмного пива. Он возник из ниоткуда, будто всегда здесь и стоял, ожидая своего часа.

Хозяин, в этот момент выглянувший из-за двери с кружками в руках, побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно, и едва не выронил ношу. Необычные гости ещё и Восходящими оказались.

Соам принял у трясущегося трактирщика кружки и, сорвав пробку с бочонка, принялся разливать пиво. Густая, тёмная жидкость лилась аккуратно, без спешки, образуя плотную шапку белоснежной пены.

Я, прикрыв глаза, сделал первый глоток. Плотное, горьковатое, с нотками жжёного сахара. Настоящее. Такое, какое варили на родине моего друга.

– Параллельно я занят укреплением «Красной Роты», – сказал я, не отрываясь от кружки и глядя, как пена оседает на стенках. – Сначала это будет орудие Пипы и щит Манаана. А потом – независимая сила. Сила, с которой придётся считаться всем.

Витория посмотрела на меня внимательно, прищурившись, словно целилась, но смолчала, а я продолжил.

– Впереди война, – продолжил я, понизив голос. – И осада Манаана. Это известно наверняка. Я готовлю город к внешней угрозе, и времени у нас мало. Катастрофически мало.

Повисла пауза, нарушаемая лишь свистом ветра в щелях навеса.

– Переходите ко мне, – сказал я прямо, устав ходить вокруг да около. – В «Красную Роту». Вы мне пригодитесь. Мне нужны не просто солдаты, мне нужны офицеры и настоящие проверенные друзья.

Соам молчал, разглядывая муху, ползущую по краю стола, и прикладываясь к кружке.

Витория фыркнула, с шумом отставила кружку, расплескав немного драгоценного напитка.

– Ля, Кир… – сказала она, и голос её неожиданно смягчился. – Предложение, конечно, заманчивое. Но… Пока мы живы, присягу не нарушим. Мы давали клятву. Мы будем сражаться за Магду Стерн. Ты же знаешь наши законы. Честь – это не то, что можно снять вместе с грязными сапогами.

Я кивнул. Отказ был ожидаем, но попытка не пытка.

– Понимаю. Честь есть честь. Но ваша помощь всё равно не помешала бы в грядущей заварухе. Хотя бы как союзников.

Соам медленно, словно взвешивая каждое движение, поднял свою кружку. Сделал глоток. Вытер пену с губ тыльной стороной ладони.

– И тебя тоже связывает присяга, – сказал он тихо, глядя в сторону, на бескрайнюю серую степь. – Ты боевой офицер Легиона, а не манаанский магистрат.

– Был боевым офицером, присяга связывала, – спокойно поправил его я. – Со смертью Императора я свободен. Мой сюзерен мёртв, и мои обязательства ушли вместе с ним в могилу. Теперь я сам по себе.

– Магда – его наследница…

– Соам, так и Поднебесный Лорд Альтара наследник покойного Императора Лотара. Или я где-то ошибаюсь?

Соам пожал плечами. Поставил кружку на стол с глухим стуком. Повернул голову и посмотрел на меня своим тяжёлым, пронзительным взглядом. Так смотрят перед тем, как ударить ножом или сказать что-то, что перевернёт мир с ног на голову.

– А что, если я скажу тебе, Кир, – произнёс он очень тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало, как булыжник, – что Император Лотар вовсе не покойный? Что если я скажу, что его не убили? Что Император всё ещё жив? Что он просто находится в плену у Поднебесного Лорда Альтара?

Слова эти легли между нами тяжело, давящей плитой. И ветер под навесом вдруг стал ледяным, пронизывающим до костей, и показалось, что даже негасимый игг-свет на миг померк, скрывшись за свинцовыми тучами. Мир, который я только начал выстраивать заново, снова пошатнулся.

444

Под дощатым, тронутым гнилью навесом стало тесно. Тесно не от наших тел, хотя мои товарищи в меховых лётных комбинезонах занимали немало места, а от нахлынувших слов, воспоминаний и громкого солдатского смеха, способного, казалось, расколоть эти ветхие столбы. Разговор наш, поначалу настороженный, ещё какое-то время катился сам собой, без усилий, попадая в старую, наезженную дружбой общую колею. По ней идти было удобно, не глядя под ноги, не опасаясь оступиться в яму недопонимания или напороться на острый сук обиды.

Соам Уа, устроившись вполоборота на скамье, которая жалобно скрипела под его весом, лениво, с той особой, тягучей интонацией бывалого рассказчика, повествовал байку про недавний разведвылет над Великими Солончаками. История эта, должно быть, случилась совсем недавно, ибо в голосе его ещё жило эхо пережитых волнений, тщательно замаскированное иронией.

– Идём мы, значит, на бреющем, – гудел Соам, покручивая в огромной лапе кружку, которая казалась в его пальцах напёрстком. – Высота – метров десять, не больше. Соль внизу блестит так, что слезы из глаз вышибает, чистое зеркало. И тут мой «Старик», чтоб его Хитрейший отодрал, видит внизу какую-то тень. Может, рыба там плеснула в рассоле, а может, просто глюк от жары. И этот крылатый идиот, забыв, что он боевой гиппоптер, а не чайка помойная, решает нырнуть.

Он сделал паузу, отхлебнул пива, давая нам возможность представить картину.

– Я тяну поводья на себя, да так, что жилы трещат, а он, скотина, складывает крылья и камнем вниз! Ветер свистит, вода, то есть рассол этот проклятый, несется навстречу. Я уже вижу, как мы сейчас превратимся в соленое мясо. У меня вся жизнь перед взором пронеслась, и картина это была нескучная. В самый последний момент, когда я уже мысленно попрощался с Копьём, этот упырь раскрывает крылья. Удар воздуха такой, что у меня позвоночник захрустел. Брызги во все стороны, мы чертим брюхом по воде, поднимаем волну и выходим свечой вверх. А в зубах у него – пучок гнилых водорослей. Охотник, тьфу!

Витория, сидевшая напротив, фыркнула, едва не поперхнувшись пеной. Она перебивала, язвила, вставляла свои «пять копеек», добавляя деталей, превращая и без того красочный рассказ в фарс.

– Ля, Соам, ты забыл добавить, что ты при этом визжал как старая дева, завидевшая паука! – хохотала она, откидывая голову назад. – Я же ведомым с ним шла и слышала всё! Там такие рулады были, что оперные кастраты удавились бы от зависти!

Соаму оставалось только криво усмехнуться, признавая поражение перед женским коварством, и молча прикладываться к кружке.

Я слушал их, этих людей, ставших мне ближе, чем многие кровные родственники, и чувствовал, как внутри разжимается пружина, скрученная напряжением последних недель. Иногда я вставлял слово, иногда просто кивал, поддерживая ритм беседы. Мы говорили о всякой сущей ерунде – о капризной погоде; о местных трактирах, в которых подают пойло, способное, кажется, растворить даже броню импа; о старых, выживших из ума кавалерийских гипопптерах, которых ещё и к новобранцам приписывали. Ирония текла рекой, шутки ложились точно в цель, без натуги. Так говорят люди, прошедшие вместе через огонь и воду, которым не нужно ничего доказывать друг другу, не нужно казаться лучше, умнее или храбрее. Мы знали цену друг другу, и цена эта была высока. Но к разговору о присяге и императоре мы больше не возвращались.

В какой-то момент Витория, прищурившись и став похожей на хищную птицу, вдруг ткнула пальцем, обтянутым перчаткой, в сторону моего импа. Громада машины возвышалась над нами безмолвным стражем, отбрасывая длинную тень на пыльную дорогу.

– Всё-таки, ля, скажи… Только честно, Кир, без твоих обычных увиливаний. Он так и орёт на тебя? – спросила она, и в голосе её прозвучало странное сочетание любопытства и суеверного опасения. – Даже после того, как ты его починил? Или ля стал шёлковым?

Я посмотрел на меха.

– Орёт, – подтвердил я со вздохом, в котором, впрочем, не было сожаления. – Ещё как орёт. Критикует мои тактические решения. Иногда даже по делу.

– Вот видишь! – Витория удовлетворённо кивнула и хлопнула ладонью по столу. – Значит, некоторые вещи в этом мире не меняются. Стабильность, ля! С другой стороны… Если бы он вдруг начал с тобой сюсюкать, называть «хозяином» и предлагать тапочки – вот тогда бы я действительно насторожилась.

Соам хмыкнул и покачал своей тяжёлой, как мельничный жернов, головой. Взгляд его стал задумчивым, устремлённым куда-то сквозь меня, сквозь время.

– Серебро… Магистрат… Командир собственного отряда, – пробормотал он, словно пробуя эти слова на вкус, и вкус этот был ему странен. – Результат вроде перед глазами. Вот ты сидишь, живой, целый. Пьём нормальное пиво, а не эту местную кислятину, от которой сводит скулы. А всё равно… не верится. Слишком резкий взлёт, Кир. От изгоя до Серебра.

Я ухмыльнулся, глядя на янтарную жидкость в своей кружке.

– Титулы – это пыль, Соам. Сегодня ты на цезаре, завтра цезарь на тебе. Для вас я таким и останусь, друзья.

Слова эти повисли в воздухе, но они не тянули вниз. Они не были ложью или пустой бравадой. Они просто обозначили момент, зафиксировали его в вечности, как муху в янтаре. Мы знали цену словам и цену молчанию.

Отведённое время подошло к концу. Первыми поднялись они. Без пафоса, без долгих, слезливых прощаний и театральных жестов. У кавалеристов это вообще не принято – прощаться так, будто видишься в последний раз, дурная примета. Витория натянула шлем и сразу превратилась из весёлой собутыльницы в смертоносную валькирию. Она быстро наклонилась ко мне и коротко обняла.

– Береги свою задницу, Кир, – шепнула она мне на ухо, и в этом шёпоте было больше заботы, чем в сотне молитв. – Она у тебя вечно ищет неприятности.

Соам встал, расправил плечи, и тень его накрыла полстола. Он крепко хлопнул меня по плечу.

– Пора нам, – прогудел он басом, от которого, казалось, завибрировала посуда. – Разведывательный маршрут сам себя не пролетит. Служба не ждёт, да и гиппоптеры застоялись. Береги себя, Кир.

Они направились к своим зверям. Гиппоптеры, почуяв хозяев, встрепенулись. Могучие мышцы перекатывались под кожей, крылья с шелестом расправлялись, поднимая вихри пыли. Я смотрел, как они ловко, с привычной грацией взлетают в сёдла. Звери присели на лапах и мощным толчком, от которого дрогнула земля, взмыли в серое небо.

Соам задержался на мгновение дольше, уже в воздухе развернув зверя. Он посмотрел на меня сверху вниз. Внимательно. Так смотрят перед очередным боевым вылетом в зону плотного зенитного огня, когда ещё можно что-то сказать, что-то важное, главное, но уже не нужно, потому что всё и так понятно. Он заложил крутой вираж, ушёл в сторону горизонта, догоняя Виторию.

Я остался один под покосившимся навесом в компании пустого бочонка и ветра, который теперь казался ещё холоднее. Когда шум крыльев растворился в сыром воздухе, навалилось одиночество. Не то, чтобы резкое, как зубная боль, и не то, чтобы болезненное, как удар под дых. Оно было вязким, тягучим, словно болотная жижа. Я вдруг со всей ясностью осознал, что за моей спиной больше не стоит военная машина Легиона и больше нет неисчерпаемых запасов всего Поднебесного Аркадона. Исчезла та незримая, но ощутимая стальная стена из знамён, прокуренных штабных карт, бесконечной цепочки приказов, уходящей в заоблачные выси.

Осталось лишь моё Копьё – острое, опасное, но одинокое. Как же нам ещё далеко до того же Копья ван дер Кронка. Ещё в активе наёмный отряд «Красная Рота». Были люди, живые, тёплые люди, решившие почему-то поверить мне. Это почти семья. По крайней мере, на сегодняшний день. Казалось бы, я не один, вокруг кипит жизнь, лязгает металл, слышна брань. Я ни в ком из них не сомневался. И всё же…

445

Хватит ли сил этой горстки, когда на нас нахлынет настоящая приливная волна? Когда история решит перевернуть страницу, и кровь пойдёт не ручейками, а сплошным багровым потоком, заливая горизонт? А когда накроет девятым валом, сметая и правых, и виноватых?

Насколько мне было известно, баронесса Пипа ван дер Джарн, женщина железная и, пожалуй, лишённая инстинкта самосохранения в его примитивном понимании, эвакуацию не планировала. Да и куда бежать с тонущего корабля, если вокруг лишь океан враждебности? Город Манаан либо выстоит, вцепившись зубами в эту каменистую землю, либо утонет, захлебнувшись в собственной крови и чужой ненависти. Третьего не дано.

Мои размышления, тяжёлые и мрачные, прервал шорох. Осмелевший хозяин кантины, тот самый, что трясся и падал на колени, наконец решился выйти из своего укрытия. Он подошёл ко мне, но не прямо, а как-то бочком, крадучись, согнувшись в три погибели, будто опасался, что я вдруг сорвусь и укушу. Лицо его, помятое и серое, выражало сложную гамму чувств: от подобострастия до хитрого расчёта.

– Сударь… Ваше высокородие… – заискивающе, слащавым тенорком начал он, теребя край засаленного фартука. – А не изволите ли… не принести ли вам чего-нибудь эдакого? Настоящего? Может, закусить чем бог послал? Или выпить стопочку для сугреву? У меня и ветчина имеется, и самогон на жемчужных ягодках, своя, не покупная…

Я медленно, словно поворачивая тяжёлую башню орудия, поднял на него взгляд.

– Ты же утверждал, любезнейший, – произнёс я сухо. – что у тебя в закромах шаром покати. Что, кроме этой помойной карзы, ничего и нету. Или память мне изменяет?

Он заулыбался, закивал торопливо, мелко и глазки его, маленькие, маслянистые, забегали.

– Так то ж кавалеристы… – зашептал он заговорщицки, кивая в небо, где уже скрылись мои друзья. – Народ лихой, лютый и наглый… Летают, понимаешь, воздух сотрясают, дерутся за непонятное что-то. Сегодня они здесь, завтра там. А от них, кроме пыли да зуботычин, и ждать нечего. Заплатят уну, а гонору – на сотню. А по вам сразу видно – нашенский. Основательный. Свойский. Мы, конечно, к войне готовимся, времена нынче суровые…

– И? – я с любопытством наблюдал за этой проституцией духа, за тем, как ловко, словно уж, извивается его когнитивная активность в поисках выгоды.

– Запасы делаем, стало быть… – он понизил голос до шепота, оглядываясь по сторонам, не подслушивают ли доски. – Припрятываем кое-что от лихого глаза. Сами понимаете, придут, ограбят, и имени не спросят.

– Это правильно, – похвалил я без тени улыбки. – Запасливость – добродетель мещанина.

– Во-во! – обрадовался он поддержке. – А для Восходящего, для защитника нашего, который этих наглых плантаторов, кровопийц эдаких, в чувство приводит, уж чего-нибудь да сыщем. Для вас и погребок открыть не жалко. Вы ж теперь власть. Вы ж теперь закон.

Эта метаморфоза была столь отвратительна и одновременно естественна, что я даже испытал нечто вроде восхищения. Настолько всё плохо, что даже хорошо. Маленький человек всегда ищет, к чьему сапогу прильнуть, чтобы не раздавили. И сейчас самым большим сапогом в округе был я… Ну и да, мой имп.

Я усмехнулся – криво, одними губами. Полез в карман, нащупал холодный металл. Достал уну – плату за аренду кружек, которыми мы пользовались, и с силой, так, что побелели костяшки пальцев, вдавил её в рассохшуюся столешницу. Доски жалобно, протяжно скрипнули, принимая плату. Монета вошла в дерево, как в масло, оставив глубокую вмятину.

– В другой раз, – сказал я веско, поднимаясь со скамьи. Моя тень упала на трактирщика, и он невольно отшатнулся. – После победы. Если она будет, эта победа. И если ты, душа моя, сохранишь свою ветчину до того светлого дня.

– Так вы ж обороните нас?…

– А если нет – урги нагрянут. Сожрут и ветчину, и… – я ушёл недоговорив.

А внутри общего душного зала кантины уже гудели. Страх прошёл, уступив место привычному пьяному угару. Смех, пьяные голоса, звон битой посуды, чья-то разухабистая песня. Люди пили, ели, спорили и жили, совершенно не ведая и, главное, не желая ведать, что где-то там, в недосягаемых высях, Император, возможно, жив и томится в плену. Что его дочь Магда Стерн собирает сторонников. Люди не догадывались, что их привычный мир трещит по швам, как старый мешок, и нитки уже лопаются. Для них ровным счётом ничего не изменилось. Игг-Древо начало светить, Игг-Древо перестало светить, а в кружке плещется карза. И так древодень за древоднём. Блаженное неведение скота, идущего на бойню.

Я вышел из-под навеса прямо под дождь. Холодные струи ударили в лицо, смывая липкое ощущение от разговора с трактирщиком. Я прогнал тяжёлые мысли, как назойливых мух, и молча пошёл к своему импу. Громада машины стояла неподвижно, ожидая меня. Впереди был город. Стена. Работа. Долг, от которого нельзя уклониться.

Обратная дорога запомнилась лишь шумом дождя и мерным гудением реактора. Я слился с машиной, став её мозгом, её нервом, её волей. Мы шагали по раскисшей дороге, оставляя за собой глубокие воронки следов, наполнявшиеся мутной водой.

А через день, когда серое утро едва коснулось шпилей Манаана, боевой мех уже стоял у городских ворот. Гарнизонная жизнь, расхлябанная и ленивая в мирное время, столкнулась с железной дисциплиной, воплощённой в металле. Часовой, молодой парень с расстёгнутым воротником, имел неосторожность выйти на пост в неподобающем виде, полагая, что в такую рань начальство спит.

Но я/мы среагировали мгновенно. Внешние динамики, настроенные на максимальную мощность, рявкнули так, что эхо, отразившись от каменной кладки стен, ударило по перепонкам, заставляя птах взмыть в небо в панике, а штукатурку сыпаться с карнизов. Это был не голос человека, а глас оскорблённого устава: