Текст книги "Звездная Кровь. Изгой X (СИ)"

Автор книги: Алексей Елисеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– ГДЕ ТВОЙ ГОЛОВНОЙ УБОР, ОСТОЛОП⁈ – гремело над площадью, и в этом грохоте слышался лязг затворов и свист шпицрутенов. – НА ЧТО ТЫ КОКАРДУ ВЕШАТЬ БУДЕШЬ, МАБЛАНИЙ СЫН⁈ НА ЛОБ СЕБЕ ПРИКЛЕИШЬ⁈ СОВЕРШЕННО НЕВОЕННЫЙ ВИД… ПОЗОР! ГАУПТВАХТА ПО ТЕБЕ ПЛАЧЕТ, МЕРЗАВЕЦ!

Ополченец, оглушённый, прижатый звуковой волной к будке, лишь судорожно хватал ртом воздух, пытаясь найти упавшую фуражку, пока мой механический цербер продолжал отчитывать его с педантичностью штаб-сержанта Легиона. В этом было что-то комическое и одновременно жуткое – машина, требующая соблюдения формы одежды в преддверии локального конца света. Имп наслаждался своей ролью, фиксируя каждое нарушение, каждую незастёгнутую пуговицу.

После того как ворота открыли я всё же загнал меха в ангар, когда уже древодень полностью вошёл в свои права. Тяжёлые ворота сомкнулись за спиной, отрезая уличный шум. Здесь пахло смазкой. Покинув тесный, пропахший потом кокпит, я спустился по лесенке на бетонный пол. Ноги гудели, спина затекла.

Вздохнув, я стянул перчатки и бросил их на верстак. Магия власти осталась там, за броней. Здесь я был просто человеком, которому не помешало бы отдохнуть, но времени не было.

Относительно ровный пол ангара представлял собой зрелище, способное порадовать глаз любого педанта. Здесь, выстроившись в безупречные геометрические ряды, покоились заготовки. Сотни одинаковых, холодных на вид болванок – тяжёлых металлических чушек, принесённых главным инженером и его подручными ещё до моего возвращения. Работа была сделана добротно, я бы даже сказал, с аккуратностью и без свойственного местным умельцам халтурного блеска и ненужной суеты. Каждая болванка лежала точно на своём месте. Это был лишь материал, глина, из которой мне предстояло вылепить нечто куда более зловещее и совершенное.

Я остановился перед этим металлическим строем, заложив руки за спину. В тишине ангара слышалось лишь моё собственное дыхание. Окинул всё это обширное добро хозяйским взглядом и открыл Скрижаль. Рунный Круг всплыл в воздухе – сложная многослойная структура, сотканная из света и информации.

Мой взгляд безошибочно вычленил в этом хитросплетении знакомый глиф.

Руна Материя.

Серебро.

– Двадцать четыре капли Звёздной Крови.

446

Дороговато. Весьма дороговато для одной манипуляции. Жаба, живущая в душе каждого, кто вынужден считать ресурсы, квакнула и недовольно заворочалась в груди. Однако трата была оправданна. Скупость в вопросах войны обычно оплачивается дырками в собственной шкуре, а этот вид валюты я ценил куда выше любого количества капель Звёздной Крови.

Мир на мгновение дрогнул. Звёздная Кровь уходила тихо, деловито, словно вода в песок.

Воздух над рядами металлических болванок пошёл едва заметной рябью, искажая перспективу. Казалось, пространство само по себе стало плотнее, насыщеннее. В этот момент законы физики, привычные и незыблемые, отступили, уступая место прямой воле. Моей воле.

Твёрдость перестала быть константой. Металл утратил чёткую структуру и потёк. Потёк, как густая вязкая масса, как воск под пальцами скульптора, реагируя на мой ментальный приказ.

Зрелище было завораживающим и, если вдуматься, глубоко противоестественным. Поверхность заготовок зашевелилась, пошла волнами, словно под стальной кожей проснулись и заиграли медленные, тяжёлые мышцы неведомого чудовища. Гладкие цилиндры начали менять очертания, вытягиваясь, заостряясь, обретая хищную аэродинамическую форму.

Я протянул руку, пальцы слегка подрагивали от напряжения. Я не касался металла физически, но чувствовал его так же ясно, как если бы мял его в ладонях.

Внутри каждой заготовки происходила сложнейшая метаморфоза, невидимая глазу, но отчётливо ощущаемая разумом. Монолитная структура распадалась и собиралась вновь. Внутренние каналы для подачи топлива прорастали сквозь толщу стали, словно кровеносные сосуды в эмбрионе. Усиливались перегородки, формировались камеры сгорания, возникали посадочные места под боевые блоки и сложнейшую электронику. Там, где секунду назад был грубый, примитивный кусок железа, рождалась сложная, многослойная геометрия смерти.

Симметрия соблюдалась идеально, до микрометра. Человеческая рука могла дрогнуть, резец станка мог затупиться, но Руна не знала усталости и не ведала ошибок. Она не «примерялась», не делала пробных надрезов. Она просто знала, как должно быть, извлекая идеальную форму из хаоса материи.

Материя текла и застывала, покорная моему замыслу. Из простецких чурбанов вытягивались острые носы ракет, формировались стабилизаторы, готовые рассекать воздух, вырисовывались сопла двигателей. Это было производство, лишённое шума, грязи и стружки. Без визга пил, без тяжелого дыхания гидравлических прессов, без неизбежного процента производственного брака. Чистый акт творения. Или, вернее сказать, разрушения, облечённого в форму созидания.

Я работал молча, экономно, стараясь не делать лишних движений. Руки висели вдоль тела, лишь глаза скользили по рядам, контролируя процесс. Один мысленный шаблон, чёткий, как чертёж в голове инженера, – и десятки заготовок менялись разом, синхронно. Серебряная Руна позволяла этот масштаб. За одну активацию, пока действовал эффект, можно было наштамповать хоть легион таких игрушек, лишь бы хватило исходного материала и ментальных сил удерживать образ.

Через несколько минут всё было кончено.

Рябь в воздухе успокоилась и исчезла, словно её и не бывало. Реальность с облегчением вернула себе свои права. Металл вновь стал металлом – холодным, твёрдым, окончательным. Передо мной, там, где раньше лежали грубые болванки, теперь стояли ровные, хищные ряды готовых изделий.

Это была не кустарщина, сляпанная на коленке в полевых условиях. Это были полноценные боеприпасы, идеально соответствующие возможностям пусковой установки моего импа. Гладкие бока ракет тускло поблёскивали в электрическом свете, тая в себе угрозу.

Я подошёл ближе, провёл пальцем по прохладному оперению ближайшей ракеты. Естественно, я не удержался от того, чтобы внести некоторые коррективы в стандартную конструкцию. Начинку боевой части я изменил, руководствуясь своим опытом и здоровым цинизмом. Самую малость, совсем немного добавил ей убойной мощи и нестабильности. В конце концов, гуманизма по отношению к врагу я проявлять не собирался. Если уж бить, то так, чтобы не пришлось повторять.

Удовлетворение от проделанной работы смешивалось с лёгкой усталостью. Голова гудела, словно после долгого спора с глупцом. Но дело было сделано. Арсенал был пополнен, и пополнен качественно. В этом хаосе, где всё рушилось и менялось, приятно было осознавать, что хотя бы здесь, в этом ангаре, царит порядок и железная логика войны.

Я покинул чрево ангара. Утренний воздух ударил в лицо прохладой. После атмосферы мастерской, этот уличный дух показался мне даже приятным.

Манаан просыпался. Делал он это неохотно, без той суетливой бодрости, которая свойственна муравейникам, но и без расслабленной неги курорта. Город ворочался, кряхтел ставнями, гремел первыми повозками по брусчатке, словно старик, у которого ноют суставы перед дождём. В этом сером, предрассветном часе таилась странная, тревожная прелесть.

Мысль о доме, возникшая где-то на периферии сознания, внезапно обрела плотность физического тела. Стала навязчивой и невыносимо приятной. Баня. Горячая, пахнущая распаренным деревом и вениками, раскалённая до того состояния, когда кожа краснеет, а мысли плавятся и стекают вместе с потом. Мне необходимо было смыть с себя не только грязь, но усталость и холодную математику убийства.

А потом – еда. Нормальная и обильная, человеческая еда, поданная на чистой тарелке, а не то, чем я привык набивать желудок на бегу. Кусок мяса, истекающий соком, свежий хлеб, от которого идёт пар… Желудок предательски заурчал, подтверждая правоту моих фантазий.

Ну и жёны, разумеется. Мой тихий омут в этом бушующем океане безумия. Пора уделить им толику внимания, пока война окончательно не превратила меня в бронзовый памятник. Человеку нужна передышка. Краткая, как выстрел, пауза, после которой можно снова надевать на лицо непроницаемую маску лидера, застёгивать душу на все пуговицы и идти смотреть, как растёт стена. Работа никуда не денется. Человек же, лишенный передышки, лишённый простых радостей плоти и духа, стремительно вырождается. Он превращается в функцию. В придаток к собственному мечу или, в моём случае, к боевому меху. А функции не живут – они лишь функционируют. Потом ломаются, а неисправная функция никому не нужна.

Я шёл, разминая затекшие плечи, и уже прикидывал в уме, стоит ли тратить драгоценный ресурс на вызов Аспекта или же пройтись пешком, когда тишину разорвал резкий, гортанный окрик:

– Кир из Небесных Людей!

Я остановился, чувствуя, как внутри мгновенно натягивается невидимая пружина. Рука рефлекторно дёрнулась к поясу, но я вовремя одернул себя.

У края вымощенной булыжником площади, там, где старое дерево раскинуло свои узловатые ветви, обнаружился уже знакомый мне вестовой. Он восседал верхом на цезаре. Птица выглядела свежей и бодрой. Однако животное нервничало. Цезарь переступал мощными когтистыми лапами, царапая камень, и то и дело косил угольным, лишенным белка глазом на ветку платана.

Там, в серой дымке, слегка покачивался на ветру труп. Тот самый взяточник, с которым я разобрался накануне. Вид мертвеца, посиневшего и вытянувшегося, действовал на благородную птицу не лучшим образом. Животные чувствуют смерть острее нас, они не умеют прикрываться цинизмом.

Сам вестовой, молодой лопоухий парень с обветренным лицом, держался в седле собранно. В его осанке не было ни подобострастия, ни наглости – лишь профессиональная выправка человека, который прекрасно понимает, с кем имеет дело. Он знал, что перед ним не генерал диванной артиллерии, а тот, кто действительно способен решать вопросы. И решать их жёстко.

– Баронесса Пипа ван дер Джарн вызывает вас… – доложил он, чеканя слова.

Голос его звучал ровно, но я уловил в нём нотки напряжения.

– Желает получить отчёт по ситуации с плантаторами. Немедленно.

Я посмотрел на него снизу вверх. Птица издала глухой клекот, щёлкнула клювом, способным перекусить руку.

Я кивнул. Спокойно. Без суеты.

– Передай баронессе, – произнёс я ровным, не допускающим возражений тоном, – что проблема с плантаторами решена. Пока это всё, что ей нужно знать.

Вестовой выждал паузу. В его взгляде читалось ожидание продолжения, ибо явиться к баронессе с таким куцым ответом было бы верхом неосмотрительности для простого служаки.

– Я явлюсь лично, – добавил я, смягчая тон, но не меняя сути. – Посвящу её во все детали. Но сначала я намерен привести себя в порядок и немного отдохнуть. Это не затянется.

Вестовой принял ответ без лишних комментариев. Он не стал напоминать мне о субординации или срочности – видимо, слухи о моём характере уже расползлись по гарнизону. Он коротко кивнул, приложив руку к козырьку шлема.

– Считайте, что уже сделано.

Он тронул поводья. Цезарь, только и ждавший этого момента, резко развернулся на месте, едва не выбив искры из камней, и мощными прыжками понёс седока прочь от проклятого дерева с мертвецом. Через несколько секунд они растворились в утреннем тумане и движении просыпающегося города, оставив после себя лишь легкий запах птичника.

Я не стал терять времени на пешую прогулку. Ноги гудели, требуя покоя, а душа – высоты. Потому и потянулся сознанием к Аспекту.

Отклик последовал мгновенно. Внутри черепной коробки на долю секунды возникло знакомое, специфическое давление, словно при резком наборе высоты в скоростном лифте. Уши слегка заложило. Звёздная Кровь пошла в расход. Мир вокруг словно подтянулся, сжался, стал плотнее и резче. Реальность на миг истончилась, пропуская в наш мир иное.

Стальной Гиппоптер просто шагнул из небытия в бытиё, соткавшись из вихря Звёздной Крови. Я привычно, одним слитным движением запрыгнул в седло и мы рванули вверх, почти вертикально.

Город мгновенно провалился вниз, став похожим на сложную, расчерченную карту. Черепичные крыши, мокрые от росы, узкие улочки-ущелья, по которым уже ползли первые повозки, дымки очагов, поднимающиеся вертикально в безветренное небо – всё это осталось подо мной.

Я летел низко, бреющим полётом, едва не задевая флюгеры и печные трубы. Это был голый расчёт. Высота требует энергии, а Звёздная Кровь – валюта слишком дорогая, чтобы тратить её на панорамные виды. Я экономил каждую каплю, скользя над крышами, как хищная тень.

Через несколько минут стремительного полёта над черепичным морем я уже начал снижение. Мой квартал, тихий и респектабельный, приближался. Особняк, который я теперь называл домом, встретил нас молчанием. Задний двор, огороженный высоким забором, был пуст.

Едва коснувшись земли, я спрыгнул на траву, тут же, без промедления, разрывая ментальную связь. Аспект просто растворился в воздухе, исчез так же буднично, как и появился. Материя развоплотилась, вернув мне обратно в резерв неизрасходованную Звёздную Кровь. Я постоял минуту, слушая, как стучит собственное сердце, и направился к черному входу, предвкушая тепло и покой, которых оказывается мне так не хватало.

447

Мой поход в баню преследовал одну-единственную, исключительно утилитарную цель – привести расшатанный механизм собственного организма в рабочее состояние. Мною двигало отнюдь не желание понежиться в облаках пара или порадовать плоть праздным омовением. Задача была куда более прозаичная и суровая, мне нужно было вернуть телу управляемость, но самое главное – мысли – былую остроту, счистить с души нагар последних дней. За эти тягучие древодни я слишком часто ловил себя на скверном ощущении, что двигаюсь как бы по инерции, словно заведённая кукла, расходуя остатки адреналина и запасы холодной, расчётливой злости.

Это был дурной и откровенно порочный режим. Накопившаяся психологическая усталость рано или поздно заставит совершать ошибки. В таком ритме люди долго не живут – перегорают. Да, я уже не совсем человек, но и мне необходим отдых. Мозг, превратившийся в перегретый реактор, в котором вот-вот расплавятся стержни, требовал немедленной, аварийной перезагрузки. Иначе я просто взорвусь. Или, что ещё хуже, впаду в апатию.

Винтовая лестница, уходящая в каменное чрево особняка, гулко отзывалась на мои шаги. Несколько витков вниз, в прохладу подземелья, и вот она – тяжёлая, окованная потемневшей медью дверь. Ручка её была отполирована до блеска. За этим порогом лежало моё маленькое убежище, мой личный лазарет для души. Мир пара, воды и благословенной тишины.

Стоило мне приоткрыть створку, как горячий пар ударил в лицо плотной, почти осязаемой стеной, словно я заглянул в глотку дракона. Воздух внутри был густой, влажный, напоенный ароматами смолы копейника, распаренного дерева и терпких, горьковатых масел. В огромной чугунной печи глухо, утробно потрескивали камни, перешёптываясь на своём древнем, геологическом языке и отдавая накопленный за протопку жар. Дверь за моей спиной закрылась с глухим, окончательным стуком, отрезая суетный, безумный внешний мир и оставляя его где-то там, наверху.

Когда я опустился на нижний полок в парной, тело отозвалось почти болезненным стоном. Каждая клетка кожи вспыхнула тысячами невидимых иголок, мышцы, привыкшие быть в постоянном тонусе, свело короткой, злой судорогой. Дыхание на миг сбилось, лёгкие обожгло. Я заставил себя сидеть неподвижно, сцепив зубы, принимая этот первый термический удар как должное. Нужно было перетерпеть. И тогда, спустя минуту или две, внутри что-то тяжёлое, зажатое в стальной кулак где-то под рёбрами – наверное, сама душа, – наконец дрогнуло. И разжалось. Я медленно, со свистом выдохнул, опуская плечи, позволяя беспощадному жару делать своё дело – выгонять из пор въевшуюся пыль дорог и усталость, а из головы – рой назойливых мыслей.

Когда я, пошатываясь, как пьяный, вышел из парной в мыльное отделение, две из моих жён уже были здесь.

Лиана Шёпот Волны и Нейла Чёрная Вода. Две из моих жён.

Они стояли у кромки небольшого бассейна с ледяной водой, обнажённые, и в полумраке, разбавленном светом масляных ламп, казались ожившими статуями из забытых античных храмов. Их нагота была естественна и лишена пошлой стыдливости. Это была красота стихийная, древняя и дикая.

Лиана, с кожей цветом напоминавшей топлёное молоко или дорогой фарфор, или, быть может, слоновую кость поцелованную солнцем, двигалась с той плавной, текучей, ленивой грацией, что свойственна лишь женщинам из Народа Белого Озера. Её волосы, влажные и тяжёлые, лежали на плечах тёмным плащом, прикрывая высокую полную грудь с набухшими от жара сосками. Капли конденсата скатывались по изгибу её бедра, очерчивая линию, совершенную в своей геометрии.

Нейла же была иной. Гибкая, смуглая, словно отлитая из бронзы, она таила в себе хищную грацию пантеры. В каждом повороте её головы, в том, как она откидывала мокрую прядь с высокого лба, сквозила скрытая сила. Её чуть раскосый взгляд из-под полуопущенных ресниц был пронзителен и тёмен, как омут. Живот был плоским и твёрдым, а бёдра – крутыми, обещающими не покой, но бурю. Взгляд этой супруги, томный и глубокий, скользил по мне, изучая, оценивая степень моего изнеможения с практичным интересом.

В их наготе не было пошлости, лишь древняя, языческая естественность. Они не прикрывались, не жеманились. Они знали, зачем они здесь.

Без суеты, без единого лишнего слова, они занялись мной. Им не нужно было ничего объяснять, не нужно было просить или направлять. Женская интуиция, помноженная на опыт, подсказывала им лучше любых слов, что нужно мужчине, вернувшемуся с охоты, где стать дичью он сам имел не нулевые шансы. И дело тут было вовсе не в примитивной похоти, а в ритуале возвращения к жизни и восстановлении их супруга.

Я опустился на тёплый каменный лежак, отполированный и твёрдый. Лиана зачерпнула подогретой воды из кадки и плеснула на меня. Вода пахла травами. Затем их нежные и мягкие, но удивительно сильные руки легли на моё тело.

Лиана опять зачерпнула воду из деревянной шайки и плеснула мне на спину. Вода была горячей, с пеной душистого мыла. Её ладони, мягкие и скользкие, заскользили по моим плечам, смывая пыль дорог и копоть пожарищ. Я чувствовал, как её грудь иногда касается моей спины – мимолётно, дразняще, и от этого прикосновения по позвоночнику пробегал электрический разряд.

Нейла занялась ногами. Её пальцы, сильные и цепкие, впились в икры, находя узлы боли. Она разминала мышцы безжалостно, но умело, и в этой боли было высшее наслаждение. Я закрыл глаза, отдаваясь ощущениям.

Пар поднимался волнами, оседая на наших телах. Я чувствовал запах их кожи – мускус, влага, цветы и женское. Руки Лианы спустились ниже, к пояснице, круговыми движениями расслабляя струну напряжения. Она навалилась на меня всем телом, используя свой вес, и я ощутил упругость её живота и мягкость бёдер, прижавшихся к моему боку.

– Тише, мой господин, тише, – прошептала она, и голос её был подобен шелесту прибоя. – Отдай нам всю свою усталость и тяжесть.

Нейла перешла к рукам. Она массировала предплечья, каждый палец, ладони, огрубевшие от рычагов управления и рукояти меча. Её прикосновения были контрастом – жёсткость и нежность, лёд и пламень. В какой-то момент её рука скользнула по внутренней стороне бедра, опасно близко к паху, но не переступила черту. Это была игра на грани, танец на лезвии бритвы, призванный разбудить во мне жизнь, а не просто желание.

Боль уходила. Мышцы под их ладонями плавились, теряли свою каменную, неестественную твёрдость, превращаясь снова в человеческую плоть. В голове, затуманенной жаром и негой, всплывали и тут же лопались, как мыльные пузыри, обрывки мыслей – о стене, что должна вырасти до небес, о гарнизоне, ждущем приказа, о Пипе с её картами и о плантаторах, и ещё тысяче и одной проблеме. Всё это растворялось в обволакивающем тумане и ритмичном давлении чутких, нежных рук.

Я молчал. Слова были излишни, они лишь разрушили бы магию момента. Когда жар окончательно спал и тело стало ватным, послушным, словно заново отлитым, я в свою очередь уделил внимание супругам и… Кто из нас остался более довольным совместно проведённым временем можно было только догадываться.

Когда я уже одетый поднялся в гостиную, прохлада обдала разгорячённую кожу, заставив её покрыться мурашками. Здесь, за столом, уже всё было готово. Еда стояла простая, обильная, без вычурных аристократических изысков, которыми любят пускать пыль в глаза. Огромное блюдо с кусками жареного мяса, истекающего прозрачным соком, гора свежего, ещё теплого хлеба, от которого шёл умопомрачительный дух, миски с овощами и запотевший кувшин с холодным морсом, в котором плавали кисловатые ягоды карзы.

Семья была в сборе. Мои жёны сидели вдоль стола, их негромкие разговоры сливались в уютный гул, слышался смех, звенела посуда. Пахло домом.

На мгновение, всего на один краткий, предательский миг, возникло опасное ощущение покоя. То самое сладкое чувство, которое заставляет воина опустить щит и забыть, что за толстыми стенами этого особняка мир готовится рухнуть в бездну. Что этот уют, свет ламп, смех – лишь крошечный, эфемерный островок в бушующем океане хаоса, и существует он лишь до тех пор, пока я держу над ним небо, как мифический Атлант.

448

Я автоматически, по привычке, сел во главу стола. Взял нож и вилку. Я ел медленно, основательно, пережёвывая каждый кусок, возвращая телу потраченную энергию. Я не смаковал, а заправлялся. Почти не слушая обрывки их фраз, кивал невпопад, отвечал односложно, стараясь не разрушить их иллюзию нормальности.

И тогда Дана Быстрый Плавник, сидевшая от меня по правую руку и взявшая на себя обязанность подкладывать мне в тарелку куски повкуснее и пожирнее, отложила салфетку и посмотрела на меня.

– Господин… – её голос прозвучал тихо и мягко, без упрёка, но в этой мягкости таилась обида. – Вы не собираетесь сегодня уделить время семье? По-настоящему? Хотя бы день. Мы все без вас чувствуем себя сиротам.

Внутри что-то неприятно сжалось. Словно ледяная рука коснулась сердца, но это была не злость и даже не раздражение, а холодное и ясное, как сталь клинка, осознание цены. Цены, которую плачу не только я, но и они. И они платят, пожалуй, дороже, ибо живут в неведении. Они вынуждены довериться мне и просто ждать.

Я поднял тяжёлый взгляд от тарелки. Посмотрел в её лицо, открытое и ждущее, перевёл взгляд на лица других жён. В их глазах читалась надежда. Надежда на то, что война где-то далеко, что их супруг вернулся, что можно будет посидеть у камина и поговорить о пустяках.

– Позже, – ответил я ровно и голос прозвучал глухо. – Всё у нас будет хорошо… Лучше всех, но позже, Дана. Позже…

Слова упали в тишину повисшую в гостинной тяжелыми камнями. Решение окончательное и обсуждению не подежит. Как приговор трибунала. Нужно ли им что-то объяснять? Говорить, убеждать, доказывать, что каждая минута этого благословенного покоя, каждый кусок мяса в их тарелках куплены чужой кровью и моим риском? Что если я сейчас позволю себе расслабиться, снять броню с души и стать просто мужем и отцом, то завтра этого стола, этого дома, их самих может не стать? Что их разорвут, изнасилуют и сожгут те, кто стоит у ворот?

Нет. Это было бы просто оправданием. Жестоким, правдивым и совершенно бессмысленным. А мне оправдываться не в чем. Они не поймут всей глубины бездны. Да и не должны понимать. Незачем. Их дело – хранить очаг, моё дело – хранить их от того, что ползёт из окружающей наш очаг тьмы.

Прав я был или нет, но ужин закончился в тягостном молчании.

В просторном холле первого этажа меня уже ждал Локи. Он стоял, вытянувшись в струну, подобный изваянию бога войны. На нём была новая, с иголочки, форма «Красной Роты» – тёмно-серый, почти чёрный прочный материал, матово поблескивающие сегментированные пласталевые бронеэлементы на груди и плечах. Всё чистое, идеально подогнанное, без единой лишней детали, способной помешать в неподходящий момент или зацепиться в бою.

В его руках покоился такой же комплект, предназначенный для меня. Новенькая форменная одежда и начищенные до блеска доспехи, приведённое в идеальный порядок оружие. Это было хорошо, но я чувствовал, как дом, с его теплом и запахами, остаётся за спиной, превращаясь в воспоминание. А вместе с ним тает редкая, почти призрачная возможность быть просто человеком из плоти и крови. Я вновь становился командиром, символом и знаменем.

Я начал переодеваться. Привычно, быстро, на отработанном годами автоматизме. Каждая застёгнутая пряжка, каждый затянутый ремень возвращали меня в другой мир. В мир, где нет места теплу и покою, где сантименты считаются слабостью, а слабость карается смертью. В мир, где есть только цель и страшная цена её достижения.

Локи подал мне нагрудник. Он не задавал лишних вопросов, не лез с разговорами. Мой тесть действовал, как идеальный оруженосец, всё понимая без слов, и читая по моим движениям.

Щелкнули замки брони. Я проверил, как сидит иллиумовый меч в ножнах и как «Десница» покидает кобуру. Всё было исправно.

Мы молча вышли из особняка в прохладу ночи и направились к резиденции баронессы. Город вокруг жил собственной повседневной суетной жизнью, но это впечатление было обманчивым. То здесь, то там нам попадались прохожие в военной форме и при оружии. Дома носили следы укрепления, а в нескольких местах мы увидели вполне себе основательные, хоть и деревянные стены отсекающие жилые кварталы. Горожане тоже готовились отражать штурм, даже если придётся драться в городских кварталах. Это обнадёживало.

Кабинет Пипы ван дер Джарн в Речных Башнях встретил меня тишиной и рабочим творческим беспорядком, который бывает только в штабах перед катастрофой. Огромный стол был погребён под ворохом бумаг. Развёрнутые карты Манаана и прилегающих территорий, придавленные пресс-папье, и стопки документов, исписанные листы с логистическими расчётами, сухие отчёты разведки с пометками Матриарха Дома на полях.

Баронесса тоже не сидела сложа руки. Война уже была здесь, в этой комнате, она пряталась в тенях по углам, шуршала пергаментом и пахла чернилами и жёлтой тростниковой бумагой. Пипа ван дер Джарн встретила меня в том состоянии сосредоточенной неподвижности, какое свойственно людям, привыкшим воевать не оружием, а решениями. Кабинет жил собственной жизнью. Надвигавшаяся на город война здесь не грохотала залпами орудий, а шелестела жёлтыми бумажными листами, и этот шелест был опаснее звуков артиллерийской дуэли.

Пипа не обернулась, когда я вошёл. Голос её прозвучал ровно, будто вопрос был задан заранее и теперь просто извлекался из памяти, как нужный документ из папки.

– Кир, вот и вы. Как прошло с плантаторами?

Я остановился у стола, не подходя ближе. В таких разговорах расстояние тоже имело своё значение.

– Задача закрыта, баронесса, – ответил я, положив дадонь на стальное яблоко меча, выполненное в форме черепа. – Я договорился, что мой человек будет посредником в их отношениях с городом. Основой виновник всей этой истории – магистрат Каспиэл Акилла. Он спровоцировал бунт, приказав изымать у них всё до последнего зёрнышка.

Я говорил спокойно и даже сухо, хотя перед внутренним взором до сих стояла сцена недавних переговоров на фоне баррикады из сельскохозяйственной техники, пыльные дороги и тяжёлые шаги импа.

Пипа наконец повернулась. Она выслушала меня так, как слушают неприятный, но необходимый доклад. Без эмоций, без попытки смягчить услышанное.

– Значит, я ошиблась, – произнесла она и кивнула, словно делала отметку в собственном сознании. – Приму это как урок.

– Примите, баронесса, – пожал плечами я. – Сделайте милость…

Она помолчала, затем задала следующий вопрос, и в нём уже не было любопытства, только забота человека, который смотрит на город как на живой организм и пытается понять, выдержит ли тот ещё один удар.

– Ты успеешь закончить стену?

Внутри у меня что-то неприятно шевельнулось. Не злость, а раздражение на то, что меня продолжают отвлекать от важной работы в самый неподходящий момент.

– Если бы меня дергали реже, – ответил я, не смягчая интонацию, – я бы уже знал точный ответ. Вместо докладов я отправился бы на стену, прошёлся по участкам, посмотрел, как движется строительство. Стена не возводится на бумаге.

Слова повисли в воздухе. Пипа не обиделась. Она умела отличать упрёк от делового замечания.

– Хорошо, что тебе я могу доверять… – сказала она после паузы.

Я едва заметно пожал плечами.

– Доверие вещь хорошая, – произнёс я. – Только сейчас оно мало что решает. Нужны руки. Издайте указ. Пусть все мужчины из вассальных Благородных Домов выходят на стены в случае осады. Пусть идут впереди городского ополчения.

Баронесса нахмурилась. Взгляд её стал тяжёлым.

– Мой Дом всегда был торговым и административным. Мои вассалы купцы, чиновники, клерки. Они привыкли воевать перьями и печатями.

Я выдержал паузу, давая словам улечься.

– Горожане тоже не рождались солдатами, – ответил я. – У них нет ни опыта, ни подготовки. Они учатся на ходу, часто ценой собственной крови. Благородные хотя бы не станут пушечным мясом. Их с детства учили обращению с оружием. С каким-нибудь рядовым ургом они справятся. Кроме того, их следует обязать пройти ускоренное обучение в форте Сорок Седьмого Легиона. Строй и дисциплина помогут против численного превосходства и дикости. Никаких других вариантов у нас нет.

Пипа снова повернулась к столу. Пальцы её скользнули по краю карты, словно она на ощупь проверяла прочность нарисованных линий.

– Хорошо, – сказала она. – Я издам указ.

– И не откладывайте, – добавил я. – Время сейчас дороже золота.

Я развернулся, собираясь уйти. За спиной раздался её голос.

– Кир, куда ты?

Я остановился и обернулся, позволив себе тень удивления.

– На стену, – ответил я. – А куда же ещё?

449

Автоматическая дверь уже поехала в сторону с тихим шелестом, открывая мне путь в коридор. Там, снаружи, кипела жизнь штаба: сновали адъютанты с папками, пахло остывшим эфоко и тянуло запахом дым-травы, а главное – там было всё просто и понятно. Там была стройка и ясный, как устав караульной службы, враг. А здесь, за моей спиной, в кабинете баронессы Пипы ван дер Джарн, оставалось то, что проще было бы унести с собой, зашить в подкорку памяти и похоронить в молчании до скончания веков.

Я замер на пороге. Нога, занесённая для шага, опустилась обратно на ковёр.

– Ну и чего ты встал, как соляной столб? – прошептал я себе под нос, глядя на пустой коридор. – Иди.

Я остановился, так и не переступив незримой черты. Дверь, не дождавшись движения, деликатно, но настойчиво попыталась закрыться, ткнувшись мне в плечо мягким пластиковым ребром. Я придержал её рукой.