Текст книги "Звездная Кровь. Изгой VIII (СИ)"

Автор книги: Алексей Елисеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

367

В голове кружились осколки боли, обрывки стратегий и призрачные надежды, но среди этого хаоса оставалась одна ясная мысль – обод. Последний, третий проклятый обруч-стабилизатор на этой рунной машинерии, удерживающий анимы внутри Чёрной Сферы. Он должен быть уничтожен. Не просто сломан, а разрушен до основания. Иначе все наши жертвы, вся пролитая кровь, все утраченные жизни станут лишь пустым эхом в этом бескрайнем Единстве. Роршаг восстановится, и тогда нам не поможет никакая небесная канцелярия, если таковая вообще существует в этом безбожном мире. Цель была проста, как воинский устав, и так же недостижима, как те звёзды, среди которых мы когда-то летали.

Мир вокруг превратился в дурной спектакль, поставленный безумцем, чьи мысли были отравлены ядами забвения. Чор, верный синекожий зоргх, отбросив бесполезный гаусс-карабин – его иглы закончились – бросился к конструкту с десантным ножом в руке. Свирепый боевой клич, древний и первобытный, звенел в ушах. Храбрый идиот. Он бежал на стену плоти с перочинным ножом, и в этом было столько отчаянной, безнадёжной красоты, что я почувствовал, как внутри меня что-то ломается. Как будто я снова стоял на берегу той самой реки с удочкой, где отец учил меня, что иногда нужно идти навстречу смерти, чтобы дать другим шанс на жизнь.

Когда к нему устремилось щупальце, с явным намерением размозжить голову, Комач шагнул сквозь тень. В одно мгновение он оказался по ту сторону от Роршага, словно тьма приютила его в своих объятиях и сейчас отпустила.

Соболь стоял между нами и копошащейся массой щупалец, как непреодолимая стена. Он использовал телепортацию, не чтобы уворачиваться от ударов, а наоборот – чтобы оказываться в местах наибольшей опасности. Каждый его шаг был продуман, как ход в игре «Рани». Техномеч пел свою смертоносную песню, но я видел, что старый капитан устал. Каждый взмах давался ему с усилием, как поднятие якоря с морского дна. Он был волнорезом, о который разбивалась самая грозная волна этого некро-шторма. И всё же даже волнорезы со временем разрушаются под натиском бесконечного моря. Когда щупальца пробьют его непоколебимую стойкость – только вопрос времени.

А я… я был бесполезен. Списанный со счетов актив. Нога, наскоро залатанная Руной Исцеления, снова превратилась в мешок с битыми костями после последнего удара. Каждое движение отзывалось такой симфонией боли, что впору было выть, да только сил на это уже не оставалось. Иллиумовый меч лежал в паре метров от меня, его лезвие тускло отсвечивало в фиолетовом мареве Сферы. Он будто смеялся надо мной. Добраться до него сейчас – всё равно что доплыть до того берега через реку, кишащую голодными змееглавами. Роршаг, хоть и ослабленный, медленно, но верно стягивался регенерируя. Он тоже знал, что время играет на него. Время было его союзником.

Надеяться на лучшее – скверная привычка, от которой следовало бы давно избавиться. Но если надеяться на лучшее и готовиться к худшему, то шанс выжить хотя бы минимальный остаётся. Собрав в кулак остатки воли, я использовал Руны Исцеления и Живой Плоти, и пополз, не до конца осознавая свои действия. Сантиметр за сантиметром, оставляя за собой липкий, кровавый след, как фруктовый слизень. Каждый дюйм был пыткой. Мышцы кричали от боли, сломанная кость хрустела, срастаясь, аккомпанируя моему движению. Мир сузился до рукояти меча. Вот она. Почти. Пальцы, дрожащие и непослушные, коснулись холодного металла. Есть!

Я подтянул меч к себе, перевернулся на спину, упёрся здоровой ногой в базальтовый пол. Рывок. Боль взорвалась фейерверком в голове, выжигая остатки сознания, но я уже стоял, качаясь, на одном колене. Взмахнул мечом, вкладывая в удар всё, что у меня было. Всю ярость. Всю боль. Всю ненависть. Удар!

В этот самый момент Роршаг, собрав последние силы, изрыгнул из своей бесформенной пасти непонятную, но едва ли цензурную фразу. И ладно бы только это, но меня ударила телекинетическая волна. Она была невидима, но я ощутил её всем телом, как удар бетонной плитой. Меня вновь швырнуло назад. Голова ударилась о базальт с отвратительным, влажным треском. В ушах зазвенело, но сознание удержалось. Меч, вылетев из ослабевшей руки, отлетел в сторону и со звоном упал где-то в темноте.

Я лежал, глядя в теряющийся во мраке потолок. На последнем ободе осталась лишь глубокая зазубрина. Не сломан. Не уничтожен. А гора копошащейся плоти, медленно, но неотвратимо начала принимать прежнюю форму. Всё было зря. Занавес.

В голове наступила звенящая, вязкая тишина. Знаете, такая бывает после оглушительного взрыва, когда мир на мгновение замолкает, прежде чем обрушиться на тебя снова. Боль ушла. Страх ушёл. Осталась лишь холодная, липкая, как могильная глина, уверенность в том, что это конец. Комедия окончена.

Я видел, как Чор, почти добежав до цели, застыл, увидев мою неудачу. Его лицо, обычно непроницаемое, как маска, исказилось отчаянием. Соболь обернулся, и даже через киберимплант я почувствовал взгляд воина, понимающего, что последний рубеж пал. Лис издала тонкий, сдавленный крик, похожий на писк мыши, попавшей в капкан. А у стены шевельнулась Ами. Она пришла в себя. Приподнялась на локте, посмотрела на меня, и в её взгляде было столько боли и бессилия, что мне захотелось закрыть глаза и больше их не открывать.

Вот так, значит. Все мои планы, вся стратегия, вся воля – всё разбилось о равнодушие этого мира. Мы были просто насекомыми, пытающимися прогрызть дыру в гранитной стене. Забавно. И немного грустно. Вспомнился отец, берег реки, удочка. Белый шум вместо имени. Может, оно и к лучшему, что он не узнает, что меня покроет позор сокрушительного поражения.

Но потом тишина кончилась. Маленький, дотошный бухгалтер, сидящий у меня в мозгу, очнулся от шока и принялся щёлкать счётами. Варианты. Всегда есть варианты, даже когда кажется, что их нет.

Вариант первый: попытаться снова добраться до меча. Самоубийство в чистом виде. Роршаг уже почти восстановился. Его щупальца лениво шевелились, словно разминаясь перед тем, как прикончить нас. Нечего и думать, что как только я предприму активные действия, они метнуться ко мне. Я не сделаю и двух шагов.

Вариант второй: влить последние капли Звёздной Крови в Руну Исцеления. Залатать себя. Встать на ноги. И что? Чтобы встретить смерть здоровым? Глупо. Обе исцеляющие Руны всё ещё действуют, но у меня нет возможности ждать пока они завершат свою программу и вылечат меня. За то время, что потребуется на исцеление, Роршаг полностью восстановится, и тогда нам не поможет уже ничего.

Хороших ходов не было. Только плохие и очень плохие. Какой из них выбрать, чтобы хотя бы сохранить лицо. Открыв Скрижаль, я выбрал Руну Ледяной Звезды и атаковал ей Роршага. Ожидаемо, его хоть и замедлило, но видимого вреда не принесло. В следующий момент со стороны Ами с гудением в кошмарный комок щупалец попал Огненный Шар. И это подействовало. Экстремальная смена температур заставила пласты плоти поплыть, а затем и потечь мерзкой вонючей жижей. Эта атака дала возможность Чору подобраться ближе к Сфере, чем это удавалось мне. Нужно было отвлечь от него внимание.

489 капель Звёздной Крови.

Я призвал из Руны плазменную винтовку «Копьё» и выстрелил. Энергетический болт оставил зияющий кратер в плоти, но увы, не поставил точку в этом противостоянии. Бросив мощное оружие болтаться на ремне, призвал Зирдиновое Копьё.

Это не был план. Это был жест отчаяния, последний бросок костей на стол, где все ставки уже проиграны. Я не мог добраться до меча. Я не мог сломать обод физически. Но я мог создать возможность. Для своей команды.

Собрав волю в кулак, я проигнорировал собственную боль, вливая всё, что осталось от моей Звёздной Крови, не в исцеление, а в атаку.

Руна Великий Щит Обжигающего Света!

Руна Сияние!

Таранный Рывок!

Яркая вспышка Игг-света взорвалась передо мной, ударив по Роршагу. Это не причинило ему серьёзного вреда, но ослепило, заставило отшатнуться, инстинктивно втянуть щупальца. Это дало мне секунду. Одну драгоценную секунду. Я влетел тараном в кратер, оставленный плазменным болтом. Чудесный материал копья с хлюпанием погрузился в некроплоть по самую пятку древка.

В хаосе безысходности всплыли слова Лис. Как спасательный круг в ледяной воде. «Руну нужно применять к повреждённому конструкту!»

Мысль была острой и ясной, как укол ледяного стилета в сердце.

– ЛИС! – мой ментальный крик прозвучал хриплым карканьем, но в нём была вся моя вера. Вся моя надежда, эта скверная, но такая живучая привычка.

– НАРУШЕНИЕ СВЯЗЕЙ! В ОБОД! СЕЙЧАС!

Я не видел, что Чор уже рубанул обод керамитовым десантным ножом, и Лис не колебалась. Она поняла. Её рука взметнулась вверх, и серебряная сфера, сотканная из Звёздной Крови, сорвалась с её ладони, устремляясь не в копошащуюся массу некроплоти, а в ту самую зазубрину на последнем обруче, которую я оставил, а углубил Комач.

В тот же миг раздался оглушительный треск, как будто реальность раскололась надвое. Механизм, удерживающий Чёрную Сферу, задрожал, как раненый зверь, завибрировал. Пульсация, исходившая от артефакта, стала хаотичной, неровной. Роршаг издал псионический вопль, щупальца отступили, корчась от боли. Боль затопила сознание, вымывая всё, кроме инстинкта. Я пошатнулся, кровь из раны в боку хлестала, заливая одежду и капая на базальтовый пол липкими, темными каплями. Враг не пал. Его форма искажалась, растягиваясь, и я увидел, как новые отростки тянутся к нам.

Но это было уже не то же самое. Впервые за всё время боя Роршаг выглядел уязвимым. Впервые за всё время боя у нас появился шанс. Не победы – ещё не победы, но шанс. И этого было достаточно, чтобы продолжать бороться. Даже если бы это стоило мне жизни. Даже если бы это стоило нам всех жизней. Иногда шанс – это всё, что остаётся у человека, когда он уже готов сдаться. Шанс – это последний луч света в кромешной тьме, который заставляет тебя идти вперёд, даже когда ноги отказываются повиноваться.

Я посмотрел на своих друзей, на тех, кто остался со мной до конца. На Соболя, который стоял, как скала, несмотря на усталость. На Лис, которая нашла в себе силы действовать, когда всё казалось потерянным. На Ами, которая встала, несмотря на раны. На Чора, который бежал в бой с одним лишь десантным ножом в руке. И в этот момент я понял, что мы не обычная команда. Мы уже были чем-то вроде семьи. И семья не сдаётся. Семья борется до конца.

Собрав последние силы, я поднялся на ноги. Боль была всё ещё сильной, но я научился жить с болью. Боль – это напоминание о том, что ты ещё жив. И пока я чувствую боль, я ещё могу сражаться. Я ещё могу бороться. Я ещё могу надеяться.

– К бою! – прорычал я, перекрикивая гудение, исходящее от Сферы.

Голос звучал чужим, сорванным.

– Алексей, держи центр! Чор, фланги! Ами, со мной! Лис, используй Нарушение Связей по откату!

Битва продолжалась. И пока мы дышали, пока мы сражались, пока мы надеялись, эта битва не была проиграна. Пока сердце бьётся в груди, пока рука может сжать оружие, пока разум может строить планы – битва продолжается. И в этой битве нет места для сомнений. Нет места для страха. Есть только здесь и сейчас. Только этот миг. Только этот удар. Только эта победа.

368

Я бросился вперёд с Зирдиновым Копьём в руках. Оно прошло сквозь тело Роршага, как сквозь туман, но в глубине этой туманной массы что-то дрогнуло – ни плоть и ни кость, а сама суть его существования, та чёрная нить, на которой держалась его воля.

Алексей бросился вперёд, его техномеч сверкал в воздухе, рассекая щупальца, которые метнулись ко мне. Каждый взмах был точным и смертоносным, как удар ассасина. Соболь был движением. Его техномеч, раскалённый до белого свечения от перегрузки энергоячейки, врезался в бок Роршага с яростью парового молота. Воздух вокруг вспыхнул озоновой синевой. Каждый удар капитана был точен – его клинок словно выгрызал и выжигал. Раскалённый металл не резал некроплоть, он расплавлял её, превращая щупальца в дымящиеся, обугленные лохмотья. Из них сочилась густая, чёрная субстанция, шипевшая на базальтовом полу, как концентрированная кислота. Алексей не кричал, не ругался – он дышал коротко и ритмично, сберегая дыхание. Его движения были экономны, без лишних жестов, без театрального пафоса. Каждый удар – не искусство фехтовальщика, а выверенное движение корабельного механика, знающего, по какой заклёпке нужно бить, чтобы развалился весь корпус. Он просто делал своё дело – разбирал врага на запчасти. Что было правильно. Наш противник живым не был.

Ами напала с другой стороны. Её сабли – Медвежья, гудящая от заключённой в ней силы, и обычная стальная – двигались в идеальной, смертоносной гармонии, как два крыла хищной птицы. Она не рубила наотмашь, не тратила силы впустую. Её техника была чиста и безжалостна, как высшая математика: каждый выпад – выверенный вектор, каждый уход – просчитанный манёвр.

Ами следовала за ним, её сабли сверкали в воздухе, как молнии в ночи. Она рубила щупальца с такой яростью, что казалось, будто она сражается с собственными демонами. Её лицо было искажено болью и ненавистью, но в её движениях была грация, как у танцовщицы на грани предвидения. Её клинки касались щупалец за долю секунды до того, как те успевали обрести окончательную форму, разрезая их в момент самого зарождения. Я видел, как одно из щупалец, ещё не до конца выросшее из спины монстра, разлетелось на три подрагивающих куска от одного её неуловимого движения – не потому, что она была нечеловечески быстра, а потому, что она знала, где оно появится в следующий момент. Кочевница сражалась инстинктом, выкованным в сотнях боёв и выстраданным в пепле её сожжённого племени.

Чор бежал по кругу, его синяя кожа лоснилась от пота. Он использовал Руну Теневая Плеть, и пуповина сотканная словно из тьмы, как скальпель хирурга пластала и полосовала тело немёртвого врага.

Из разрыва в плоти Роршага словно вырвался вакуум. Беззвучный коллапс реальности. Как будто из мира вырезали кусок, и за ним осталась только чернота, втягивающая в себя свет, звук и саму материю.

В тот же миг Лис подняла руку. Её пальцы не дрожали. Её лицо было спокойно, как поверхность озера в штиль перед рассветом. В её взгляде не было ни страха, ни ненависти – лишь холодная, абсолютная концентрация. Она активировала Руну Большое Нарушение Связей. Серебряная сфера, сотканная из Звёздной Крови и чистого отрицания, сорвалась с её ладони. Она устремилась не к Роршагу, а к последнему ободу – к той самой зазубрине, которую я оставил своим мечом.

Сфера, похожая на слезу мёртвого бога, вошла в металл.

И мир вздрогнул. Словно кто-то провёл бритвой по холсту реальности. Послышался низкий, вибрирующий гул, который рождался не в воздухе, а прямо в костях, в зубах, в каждой клетке тела. Это была нота, на которой ломается мироздание.

Роршаг застыл. Его тело начало распадаться и оплывать, как восковая статуя под воздействием дождя из кипятка. Щупальца растворялись, как дым в ветру.

На месте, где он стоял, остался лишь пустой постамент. И над ним – Чёрная Сфера. Она дрожала. Трещала и вибрировала. Из трещин начало пробиваться белое сияние – не яркое, не ослепительное, а живое, как первый луч Игг-Древа после тысячелетней ночи.

Меня вытащили из-под груды щупалец и плоти. Я лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя, как кровь стекает по боку, как сломанная нога пульсирует болью. Первым делом я обвёл взглядом своих товарищей.

Соболь стоял неподалёку, его техномеч лежал на полу и остывал. Его лицо было покрыто царапинами, одежда изорвана, но он держался прямо, как капитан, который не сдаёт корабль даже в последней битве. Цел.

Лис сидела на корточках, её руки дрожали, взгляд усталый. Она смотрела на Сферу – не с тревогой, а с пониманием и интересом. С ней тоже всё было в порядке.

Чор стоял рядом неподвижно и скалился. Его синяя кожа была покрыта потом. За спиной висит «АКГ-12», на поясе в ножнах десантный нож и его Руна-Предмет Стальной Короткий Меч. В руках зоргх сжимал карабин «Найторакс». Этот тоже в норме.

Ами стояла, опираясь на Медвежью саблю. Её левое плечо было разорвано – глубокая рана, из которой сочилась кровь, стекавшая по руке, но она не держала её. Она просто стояла. И смотрела на меня.

Стало ясно, что тяжелее всех досталось мне и ей, если не вспоминать Укоса. Я поднялся на ноги, игнорируя боль, и подошёл к ней. Положил ладонь на её плечо и активировал Руну Исцеления.

Она покачала головой – медленно, как будто это было последнее движение, которое ей осталось.

– Нет, – сказала она. – Ты должен спасти Укоса.

Я кивнул и похромал к нашему проводнику.

Он лежал на полу, его тело было холодным, но не мёртвым – оно было пустым. Его глаза – необычные, с вертикальными зрачками, как у кошки – смотрели вверх. Не в потолок, не в небо, а в то, что он видел. В них не было страха. Не было боли. Только покой.

Он был мёртв. И давно. Я опустил веки на его ясные и глубокие даже в смерти глаза.

Лис подошла ко мне, ступая бесшумно среди обломков и застывших луж некро-слизи. Её голос был тихим, но в оглушительной тишине, наступившей после боя, он прозвучал, как удар колокола в пустом храме.

– Мы не можем позволить этому так завершиться.

Мой мозг, всё ещё работающий в режиме «убей или умри», с трудом переключился с тактики на стратегию.

– Что? – выдавил я, пытаясь сесть. Боль в ноге была тупой, но всеобъемлющей.

– Сфера. Она освобождает анимы слишком быстро. Процесс дестабилизирован. Это не освобождение, это аварийный сброс.

– И? – Я всё ещё не понимал.

Мы победили. Ублюдок мёртв. Какая теперь разница, с какой скоростью души отправляются неизвестно куда. Но взгляд боевой подруги был тяжёлым, как взгляд врача, сообщающего плохие новости.

– И они стремятся раствориться в Грани…

– Разве не так должно всё и быть?

– Так. В идеале анима, как фотография, опущенная в кислоту. Как тень, которую пожирает полдень. Без якоря в нашем мире, она стирается из самого уравнения бытия. Они не умирают во второй раз, они просто… уходят.

– Лис, я правда ничего не понимаю…

– Сейчас миллиарды аним за мгновенье устремятся в Грань. Мы должны это предотвратить.

Я помолчал переваривая. Миллиарды душ, за которые мы, в том числе тоже, только что дрались, освободятся. Это закономерно. Но что в этом плохого?

– А если не остановить?

– Тогда А-энергия вырвется. Неконтролируемый выброс Азур такого масштаба схлопнет реальность. Весь Октагон превратится в А-зону. В раковую опухоль на карте мироздания. Здесь не останется ни одного живого существа. Даже если будем уходить на всех парусах, «Золотой Дрейк» спасёт нас едва ли.

Ами, опираясь на саблю, как на костыль, тяжело кивнула. На её лице застыла смесь копоти, крови и смертельной усталости.

– Она права. Я чувствую, что нарастает смертельная опасность.

Это вывело меня из ступора. Одно дело – проиграть бой. Совсем другое – выиграть его и всё равно уничтожить целый октагон Единства по неосторожности. Интересно, как на такое отреагирует Наблюдатель?

Я поднялся, хромая, и подошёл к Сфере. Она вибрировала, издавая низкий, скорбный гул. Трещины на её поверхности расширялись, из них сочился уже не фиолетовый, а слепящий белый свет. Над постаментом мерцал рунный интерфейс – пять точек света, расположенных по кругу на каменной плите. Не задумываясь, я шагнул на площадку управления.

369

Фиолетовое сияние схлопнулось и сменилось ослепительным, нестерпимым белым светом. Светом без источника, заливавшим зал, выжигавшим тени и саму идею о них. В моём мнемоинтерфейсе, словно экстренное обновление, навязанное чужой, древней волей, побежали глифы. Это были ни символы и ни буквы, а целые концепции, объёмные слепки понятий, что врывались в сознание, минуя глаза и логику. Я не читал их в привычном понимании этого слова. Я вспоминал, как вспоминают забытый сон, как рука старого солдата помнит вес винтовки, давно сданной в арсенал. Моего скудного знания языка Кел, едва хватало, чтобы уловить суть, как моряк ловит далёкий огонь маяка в штормовой ночи. Городом-артефактом управляли пятеро. Требовалось пять операторов. Пять воль, сведённых в один контур.

– Конечно… – пробормотал я, и эхо моего голоса показалось чужим и неуместным в этой стерильной тишине. Оказывается, я сказал это вслух.

Соболь, капитан «Золотого Дрейка», не нуждался в пояснениях. Он был человеком, привыкшим читать не слова, а ситуацию. Он шагнул на вторую площадку, и камень под его сапогом отозвался мягким свечением. Его лицо, изрезанное морщинами и старыми шрамами, было непроницаемо. Он просто занял свой пост, как занимал его сотни раз на капитанском мостике.

– Как удобно-то, босс, – хмыкнул Чор. Он вытирал с ножа чёрную, вязкую дрянь, оставшуюся от Роршага, и выглядел так, будто проспал неделю в угольном мешке. – И нас как раз пятеро. Это всё больше похоже не на случайное совпадение, а на ловушку. Мабланобойка, как есть мабланобойка.

– Ты всегда видишь ловушку там, где находится дверь, зоргх, – отрезала Ами.

Она с усилием выпрямилась, опираясь на саблю, и заняла свою точку. Плита под её ногой вспыхнула, и в этом свете её лицо показалось высеченным из слоновой кости. Взгляд её был устремлён на Сферу, и в нём не было ни страха, ни надежды, только холодная оценка противника.

– Это не ловушка, – добавила Лис, вставая на третью платформу. Её голос был спокоен, голос учёного, констатирующего факт. – Это последний шанс. Последняя страница в инструкции по эксплуатации, вырванная и брошенная на пол.

Чор Комач пробормотал тихонько зоргское ругательство и молча шагнул на последнюю свободную плиту. Он не задал лишних вопросов, только тяжело вздохнул, и этот вздох сказал больше, чем любые слова. Вздох человека, который снова вынужден ставить на кон всё, что у него есть, подчиняясь чужой, непонятной игре.

Когда пятая позиция была занята, мир изменился. Пространство наполнилось гулом, который ощущался не ушами, а костями. Я почувствовал, как из Сферы готовится вырваться цунами – миллиарды аним, душ, рвущихся на свободу после тысячелетнего заточения. Это была не просто энергия; это была совокупность воль, надежд, страхов и воспоминаний. А ещё чувствовал катастрофическую нестабильность. Некоторые потоки уже начали распадаться, не исчезать, а рассыпаться на первоэлементы, как старая рукопись, обратившаяся в пыль на ветру. Я ощущал их затухающий ужас, их растерянность, их окончательное угасание.

– Я не до конца понимаю, что они сделали с А-генератором, – голос Лис прозвучал теперь не только в ушах, но и прямо в моём сознании, усиленный рунным контуром, соединившим нас. – Нам нужен управляющий когитор. Мощный искусственный разум, который будет стабилизировать и направлять потоки, фильтровать души, не давая им раствориться и не выпустив их все разом.

– У нас такого нет, – отрезал я. Мысль была резкой как выстрел. – Ближайший когитор на десантном боте, и его мощности не хватит даже на то, чтобы вскипятить чайник от этой штуки. Попробуем управлять процессом вручную. Распределим нагрузку.

Лис покачала головой, и её мысль ударила меня, как ледяная вода.

– Ручной режим не выдержит такой нагрузки. Система не предназначена для этого. Это всё равно что пытаться остановить лавину руками. Но… тут есть такая возможность. Аварийный протокол. Кто-то должен пожертвовать собой. Стать ядром нового когитора. Подключить своё сознание напрямую, чтобы оно стало процессором… Мозгом этой машины. Понимаешь?

Я понимал. Понимал слишком хорошо. Это была не жертва солдата на поле боя. Это было вечное рабство. Стать бессмертным, безличным стражем у врат чужого рая.

Ами, всё ещё слабая от ран, качнулась, но её голос был твёрд.

– Я готова стать ядром.

В это же время Соболь и Чор, два прагматика, два выживальщика, уже обменивались быстрыми, отрывистыми мыслями через контур. Как быстро они могут добежать до «Золотого Дрейка». Как далеко он сможет уйти. Сколько времени у них есть, прежде чем волна аннигиляции накроет сектор. Это не было предательством. Это был расчёт. Тот самый холодный расчёт, который и позволял нам выживать там, где другие гибли.

– Если мы не остановим процесс, все анимы будут уничтожены! – крик Лис был почти истеричным, паника учёного, видящего, как его мир рушится в соответствии с самыми страшными формулами. – Это спровоцирует А-прорыв такой силы, что нам не поможет даже золотой ранг!

И тогда все поняли. Убежать нельзя. Кто-то должен был остаться. Навсегда. Стать безымянным когитором, управляющим Чёрной Сферой. Процесс уже нельзя было остановить. Его можно было только возглавить. Или позволить ему уничтожить половину Октагона.

Времени на долгие прощания и пафосные речи, какие пишут в дешёвых романах, у нас не было.

Каждый, по-своему, предложил себя. Ами – с тихим достоинством воина. Лис – с отчаянием созидателя. Соболь и Чор просто замолчали, и в их молчании было больше готовности, чем в любых словах.

И тогда я вспомнил.

Гриви. Витория. Мою странную ментальную связь с ними в бане под заброшенным фортом легиона. Слова, сказанные давно, при других обстоятельствах: «Диги не умирают. Они меняют тела. Они помнят. Они возвращаются.»

Они не теряют память от инкарнации к инкарнации. Они сохраняют разум, как старый капитан хранит свои лоции. Они могут вселяться в мёртвые тела, преобразовывать их, управлять потоками А-энергии.

А Укос Ва, маленький проводник, лежавший в луже собственной крови, был одним из них. Он сам сказал: «Я видеть, как город пасть.» Он помнил.

Честь стать альфа-когитором, последним хранителем своего народа, должна была принадлежать ему. Это было не милосердие. Это была логика. Жестокая, военная логика, использующая все доступные ресурсы. Даже мёртвых.

Я выделил его тело ментальным фреймом.

Система, бездушная и древняя, ответила без промедления.

Отправлен запрос оператору.

Ответ получен.

Согласие оператора получено.

Статус подтверждён.

Инициирую процесс освобождения.

В целях безопасности покиньте помещение.

До старта процедуры: 60… 59… 58…

Мы вышли из зала, и это был не отход, не тактический манёвр, а медленный, почти ритуальный исход из места, где только что взвешивали на весах судьбу целого мира, а гирями были наши жизни. Никто не бежал. Бежать было некуда, незачем и, честно говоря, попросту не было сил. Выжатые до последней капли, Восходящие Копья брели по растрескавшемуся базальту.

За спиной Сфера, ставшая саркофагом и алтарём для маленького дига, разгоралась ровным, безжалостным белым светом. Светом, в котором не было ни тепла, ни божественного провидения. Холодный, хирургический свет абсолютной функции, свет механизма, исполняющего свою повседневную программу. Из неё вырывались сотни аним. Они не кричали, не плакали, не возносили хвалу. Они уходили. Молчаливой, светящейся рекой текли вверх, сквозь рваную рану в куполе, в ночное небо, которого не видели тысячу лет. Это было величественное и страшное зрелище – исход целого народа, превращённого в поток безмолвного света.

Мы нашли убежище в соседнем зале, не менее огромном, но более тёмном и потому более привычном. Громадные колонны, похожие на кости доисторических чудовищ, уходили во мрак. Никто не произнёс ни слова. Команда, связанная кровью и общей усталостью, действовала без слов, как единый израненный организм.

Соболь, хромая и опираясь на свой остывающий техномеч, как на посох, первым нашёл относительно чистое и защищённое место в нише за опрокинутой статуей какого-то древнего героя. Он не сказал ни слова, просто рухнул на каменные плиты и замер, уставившись в темноту. Старый солдат знал, что лучший способ пережить стресс – это найти свой угол и ждать, пока пройдёт первая волна шока.

Ами опустилась у колонны, аккуратно положив рядом свои сабли. Они лежали на пыльном полу, как спящие стражи. Она стянула перчатку и принялась медленно, почти механически, перевязывать рану на предплечье куском ткани, оторванным от своей туники. Её движения были точными и отстранёнными, будто она латала не собственную плоть, а чинила сложный механизм.

Чор просто свалился там, где стоял. Он не искал удобного места, не пытался устроиться. Он лёг на спину, раскинув руки, и смотрел вверх, в темноту. Зоргх молчал, и его молчание было тяжелее гранитных плит этого зала.

Лис стояла у арки, ведущей обратно в зал со Сферой, и смотрела на белое сияние. Она не отдыхала. Её разум, вечно жаждущий данных и анализа, продолжал работать. Она, я уверен, пыталась вычислить плотность потока, скорость истечения аним, остаточную энергию. Учёный до мозга костей, и даже на краю гибели её интересовало не только выживание.

Я нашёл себе место на обломке каменного карниза. Нога горела тупым, изнуряющим огнём. Я опустился, прислонился спиной к холодному камню и наконец позволил себе закрыть глаза. Победа. Мы победили. Слово отдавало во рту вкусом пепла. Мы победили. Цена, как всегда, оказалась выше, чем можно было предположить, глядя на ценник.

Никто не говорил. Звуки боя всё ещё стояли в ушах, и тишина казалась неестественной, оглушающей. В этой тишине каждый из нас вёл свой собственный, безмолвный диалог.

Идти дальше. Это всё, что остаётся. Не потому, что в этом есть какой-то высокий смысл или благородство. А потому, что это единственная работа, оставшаяся для живых, – нести на себе память о тех, кого оставил позади. Это не почётная ноша. Это плата за право дышать. И мы будем платить её до самого конца.