Текст книги "Минералы и любовь (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

глава десятая

Глава 10

Принц Эдуард в Мариенбаде обожал гулять по горам.Видимо не из за того что хотел сбросить лишний вес.Уединение для королей и принцев большая роскошь.Сегодня он попросил Георгия вместе пойти его маршрутом.Погода была не очень то жаркая для лета,но светило солнце,а деревья гасили северный,холодный ветер.

–Погода меняется.Ветер принесет с севера тучи и дожди.-отметил принц Уэльский.-Когда идет дождь здесь очень скучно.

–А как же театр?

–В театре я смотрю на молоденьких актрис.-улыбнулся принц.-А оперные певицы дамы не в юном возрасте и их объем в талии не уступает моему!

Далее разговор перешел к грядущему союзу Англии и России.

Принц Эдуард тяжело опирался на трость, преодолевая очередной подъем. Несмотря на дородность, он шел упрямо, наслаждаясь редкими минутами, когда за спиной не маячили адъютанты, а единственным свидетелем его одышки был племянник и молчаливый Котов, шедший далеко позади.

– Франция – это капризная любовница, Жорж, – произнес Берти, когда они остановились передохнуть под сенью старой сосны. – Без неё не обойтись. Она сидит в самом центре Европы, и её ненависть к немцам – это тот самый мотор, который заставит наши договоренности работать. К тому же, будем честны: вы по уши во французских кредитах. Париж буквально купил вашу лояльность на десятилетия вперед.

Георгий смотрел, как ветер качает верхушки деревьев. Слова дяди били в самую точку: русская экономика была намертво привязана к французской бирже.

– Кредиты – это не союз, дядя, это форма современного рабства, – ответил Георгий, и его голос прозвучал суше, чем шелест хвои. – Париж дает нам деньги не из любви к русским балетам, а чтобы мы стали их «паровой машиной», которая врежется в немецкие фланги, когда они решат вернуть Эльзас. Но вот в чем фокус: если мы с вами договоримся напрямую, Франция перестанет быть диктатором условий. Она станет лишь дополнением к нашему союзу.

Берти вытер лоб шелковым платком. – Ты хочешь сказать, что мы должны умерить их аппетиты?

– Я хочу сказать, что ни один русский солдат не должен погибать только потому, что французские банкиры боятся за свои проценты, – отметил Георгий. – Нам нужен тройственный союз, где Британия и Россия будут «взрослыми в комнате», удерживающими Францию от преждевременной истерики. Иначе их жажда реванша втянет нас в войну раньше, чем мы успеем спустить на воду ваши линкоры и мои «триста пятые».

Берти усмехнулся, возвращаясь к более легким темам, словно пытаясь разбавить тяжесть политического прогноза.

– Знаешь, в театре всё проще. Если актриса фальшивит, её можно просто не приглашать на ужин. С Парижем так не выйдет. Но ты прав в одном: их оперные дивы в политике действительно стали слишком… объемными. Они хотят слишком многого, предлагая лишь старые долги.

Он посмотрел на Георгия с лукавством. – Если ты сможешь убедить Витте, что английские инвестиции пахнут лучше французских кредитов, ты совершишь чудо покрупнее своего исцеления. Но Витте – старый лис. Он любит золото больше, чем геополитические фантазии.

– Витте понимает силу, дядя. И я покажу ему эту силу.

Холодный ветер с севера

Ветер усилился, принося с собой запах дождя. Небо над Мариенбадом затянуло серой хмарью, и яркие краски лета мгновенно поблекли.

– Погода меняется, – Берти зябко поправил воротник своего английского пиджака. – Скоро здесь станет совсем неуютно. Пора возвращаться к теплу каминов и интригам Сент-Джеймсского дворца.

Георгий шел рядом с будущим королем, чувствуя, как внутри него кристаллизуется план.

Французский кредит:

Нужно перекредитоваться. Использовать Викторию и связи Эдуарда в Сити, чтобы выбить почву из-под ног парижских банкиров.

Берлин:

Вильгельм скоро узнает о его встречах с Берти. Начнется давление.

Лондон:

Это не просто визит к кузине. Это попытка перехватить управление европейским хаосом.

– Дождь – это хорошо, дядя, – сказал Георгий, когда они начали спуск. – Он смывает пыль. А нам в Европе нужно очень много воды, чтобы смыть ту грязь, которую мы накопили за тридцать лет мира.

Берти ничего не ответил, но Георгий видел по его лицу: «веселый принц» уже вовсю обдумывал, как представить это «новое видение» своим министрам, чтобы те не сочли его окончательно обезумевшим от мариенбадских вод.

Гатчина и Петербург теперь казались Георгию лишь тыловой базой. Настоящий фронт открывался там, где туман Ла-Манша встречался с английской сталью. И Виктория с её фотоаппаратом была в этой операции его лучшим разведчиком.

–Мы здесь вдвоем и нет чужих ушей.И потому я честно скажу тебе,Жорж.Ты мне нравишься.-улыбнулся принц.-Но ты только цесаревич.У тебя нет рычагов на Ники и на Витте.Как только у Ники родится сын,ты станешь всего лишь еще одним великим князем в большой семье.Один твой шаг в сторону и тебя отправят в Крым в опалу,разводить виноград.Как там в Крыму твой дядя великий князь-Александр Михайлович?

Слова принца Уэльского прозвучали резче, чем порывы северного ветра, пробивавшиеся сквозь кроны сосен. Эдуард, несмотря на свой добродушный вид и репутацию «веселого гуляки», сейчас препарировал политическую реальность с точностью хирурга. Он попал в самую болезненную точку.

Георгий остановился, опираясь рукой о шершавый ствол дерева. Он посмотрел на Берти – тот стоял, тяжело дыша, но его взгляд был острым и ясным.

– Вы чертовски правы, дядя, – негромко ответил Георгий. – В этом мире титул – лишь право стоять на шаг впереди других во время панихиды. И если завтра Аликс родит сына, мой голос в Петербурге станет не громче шепота лакея.

Берти кивнул, довольный тем, что племянник не стал играть в обиженное достоинство.

– Именно. Поэтому я и спрашиваю про Сандро. Ваш Александр Михайлович – человек с головой, но он тоже в своего рода почетной ссылке в своем Ай-Тодоре. Он строит планы великого флота, пока другие великие князья строят виллы в Ницце. Скажи мне, Жорж... ты ведь ставишь на него?

глава одинадцатая

Глава 11

Мария Федоровна вернулась из Праги в облаке новостей, запахе дорогого дорожного парфюма и с ворохом впечатлений от пражского двора. За вечерним чаем в гостиной отеля она, наконец, смогла выдохнуть, сняв шляпку и позволив себе расслабиться в присутствии сына. Георгий, выбрав подходящий момент, рассказал ей о своих встречах на скале и чаепитии у дяди Берти.

– О, милый, Тория! – императрица всплеснула руками, и в её глазах мелькнула искренняя грусть. – Она замечательная девушка, умная, тонкая... Но, Георгий, она ведь немного старовата для тебя. Ей уже тридцать один, а в нашем кругу это, увы, почти приговор.

Она сделала глоток чая и покачала головой, глядя куда-то сквозь стену, словно видя свою сестру Александру, принцессу Уэльскую.

– Бедная Тория. Моя сестра Александра буквально тиранит её. Она не желает отпускать дочь от себя ни на шаг, превратила её в свою личную секретаршу и компаньонку. Боюсь, что её ждет печальная судьба старой девы при лондонском дворе. Александра слишком любит своих детей, но эта любовь… она душит.

Георгий слушал мать, и внутри него просыпался холодный расчет тактика.

«Старая дева», – подумал он. – «В 1899 году тридцать лет – это закат. А в моем мире – это самый расцвет интеллекта и женской силы».

– Именно это мне в ней и понравилось, Мамá, – спокойно произнес Георгий, помешивая ложечкой в чашке. – У неё есть то, чего нет у шестнадцатилетних принцесс из ваших альбомов. У неё есть характер, выкованный в этой самой «клетке». Она наблюдательна, она остра на язык и она… она настоящая.

Мария Федоровна внимательно посмотрела на сына. Её материнское чутье, отточенное годами интриг, забило тревогу. – Ты говоришь о ней с таким интересом, какого я не видела у тебя годами. Жорж, неужели ты всерьез думаешь о ней как о партии? Это вызовет дипломатический скандал. Александра ни за что её не отпустит, а Ники может не понять твоего выбора.

– Ники поймет то, что я ему объясню, – сказал Георгий, и в его голосе снова прозвучал металл, который так пугал врачей. – Мне не нужна декоративная жена, которая будет падать в обморок при виде карты военных действий. Мне нужен человек, способный понять, почему я трачу миллионы на радиостанции Попова и линкоры, а не на новые бальные платья.

Георгий понимал, что ситуация с Викторией – это не просто романтический интерес. Это была возможность:

Через Викторию можно было наладить неформальный канал связи с Лондоном, минуя неповоротливое министерство иностранных дел.

Ему нужен был соратник, а не «хрустальная ваза».

Если он сможет «выкрасть» Викторию из-под опеки её матери, это покажет всем, включая Ники и Аликс, что Цесаревич – самостоятельный игрок.

– Мамá, – Георгий накрыл руку матери своей ладонью. – Вы сами сказали, что её тиранят. Неужели вы, с вашим добрым сердцем, не хотели бы спасти племянницу от такой судьбы? Переезд в Россию, титул супруги Наследника… это ли не лучший финал для «бедной Тории»?

Мария Федоровна замолчала. Идея «спасения» близкого человека всегда была её слабым местом. Она представила лицо своей сестры Александры, когда та узнает о таком предложении, и на её губах появилась легкая, почти озорная улыбка.

– Ты невозможен, Георгий. Ты превратил политику в роман, а роман – в военную операцию.

– Жизнь – это и есть операция, Мамá. Главное – правильно выбрать союзников.

После ужина в дверь постучали. Вошел Котов, держа в руках небольшой сверток. – Ваше Высочество, курьер от принцессы Виктории. Просила передать лично вам.

Георгий вскрыл пакет. Внутри были две фото: та самая фотография, сделанная на скале. На ней он выглядел суровым, сосредоточенным, смотрящим куда-то за горизонт.Второе фото– сама Виктория,серьезно смотрящая куда -то,словно в тяжелых раздумьях. На обороте изящным почерком по-английски было написано:

«Для того, кто видит дым будущих пожаров. Надеюсь, на завтрашнем чае вы споете мне о том, как их потушить. Т.».

Георгий спрятал фото в нессесер. Мариенбад переставал быть скучным курортом. Он становился полем боя за будущее, где главной ставкой была женщина, которую все списали со счетов, но которая могла стать его самой верной броней.

Шли дни за днями, наполненные мягким августовским солнцем и размеренным ритмом курортной жизни. Мариенбад, казалось, выдохнул облегченно: визит двух высоких семейств протекал без скандалов и лишнего шума. Мария Федоровна и принц Эдуард проводили часы за длинными чаепитиями, обсуждая семейные дела, датских родственников и, разумеется, «несносного Вилли», чей воинственный дух в Берлине тревожил обоих.

В это время Георгий и Виктория были предоставлены сами себе. Их прогулки становились всё длиннее, а маршруты уходили всё дальше от людных колоннад в глубь лесистых холмов.

У них оказалось поразительно много тем для разговоров. Виктория, которую при лондонском дворе привыкли считать лишь тенью своей матери, раскрылась перед Георгием как блестящий собеседник.

– Вы знаете, Жорж, – говорила она, настраивая объектив своего «Кодака» на старую поваленную сосну, – фотография научила меня одной вещи: мир состоит из деталей, которые люди предпочитают не замечать. Они смотрят на фасад, но не видят трещин.

– В политике всё точно так же, Тория, – Георгий сидел на поваленном стволе, наблюдая за её уверенными движениями. – Все смотрят на блеск гвардейских мундиров в Петербурге или Лондоне, но никто не прислушивается к гулу внизу. А там тектонические плиты уже начали движение.

Она обернулась, и её насмешливый взгляд на мгновение стал серьезным. – Вы постоянно говорите о грядущем крахе. Папа считает вас пессимистом, но я вижу другое. Вы не боитесь этого краха, вы к нему готовитесь. Почему?

Георгий замолчал, подбирая слова. Он не мог сказать ей правду о 2026 годе, о дронах и позиционной войне. – Потому что я видел смерть слишком близко, чтобы верить в вечность праздников. Россия – это огромный корабль, у которого в трюмах пожар, а на палубе оркестр играет вальс. Я хочу потушить огонь до того, как детонируют погреба. И мне нужны люди, которые не побоятся спуститься со мной в этот трюм.

глава двенадцатая

Глава 12

Прощание с Мариенбадом вышло тихим, почти интимным, под аккомпанемент мелкого, нудного дождя, который превратил игрушечные домики курорта в размытые акварельные пятна. Игрушечный город остался позади, скрывшись за пеленой августовской хмари, а императорский поезд, мерно постукивая на стыках, уже мчал Георгия и его семью в Вену – пышное, задыхающееся в собственном величии сердце лоскутной империи Габсбургов.

На перроне в Мариенбаде дядя Берти, прощаясь, задержал руку Георгия в своей чуть дольше, чем того требовал строгий протокол. Его выпуклые, вечно ироничные глаза сейчас смотрели с несвойственной ему, почти отеческой серьезностью. В этом жесте не было церемонности, только скрытая тревога и затаенная надежда.

– Приезжайте в Лондон в начале осени, Жорж, – негромко, почти шепотом, произнес принц Уэльский, склонившись к самому уху племянника. – Пока осенние шторма не пришли в Ла-Манш и пока политики в Уайтхолле окончательно не сошли с ума от своих колониальных карт. Нам нужно договорить... без свидетелей. И Виктория... – он едва заметно улыбнулся, – она будет очень ждать возможности закончить тот ваш портрет на фоне английских дубов. Она считает, что не уловила в вашем взгляде «главную искру».

Георгий лишь коротко кивнул, чувствуя на себе внимательный, оценивающий взгляд матери. Мария Федоровна, кутаясь в дорожный плащ, тонко чувствовала перемену в сыне, но пока предпочитала хранить молчание, позволяя ему самому вести эту сложную партию.Виктория не пришла проводить его.Они очень тепло простились вчера вечером.Ему казалось что девушка ждала поцелуя,но он не решился.Что остановило в последний момент.

Вена встретила их имперским размахом такого калибра, перед которым меркла даже торжественная Гатчина. Если в России придворный этикет был тяжелым и величественным, то у императора Франца-Иосифа он казался закостеневшим, окаменевшим в веках. Сама Вена пахла кофе, конской кожей и застарелой пудрой.

В огромных залах Хофбурга время словно замерло в 1848 году. Сам император, в своем вечном, безупречно белом мундире, застегнутом на все пуговицы, казался Георгию не живым человеком, а ожившим памятником самому себе, символом эпохи, которая отказывалась уходить со сцены.

Дворец Хофбург напоминал гигантский часовой механизм, где каждый винтик – от высшего гофмейстера до последнего лакея – знал свое место и угол наклона головы. Но Георгий, обладавший обостренным чутьем человека из будущего, кожей чувствовал: масло в этом механизме давно засохло, шестерни сточены, и при малейшем рывке вся эта золоченая конструкция разлетится в прах.

Вальсируя на приеме с очередной эрцгерцогиней, чье имя вылетело из головы через секунду после представления, Георгий смотрел на окружающий его блеск. Шуршание шелка, блеск бриллиантов, фальшивые улыбки... Он остро чувствовал хрупкость этой реальности. Австро-Венгрия казалась ему карточным домиком, который держится исключительно на личной воле этого седого старика в белом мундире. Убери его – и карточный домик сложится под весом собственных противоречий.

Самым странным и пугающим моментом визита стала встреча в частных покоях, куда Георгия пригласили под предлогом осмотра редкой коллекции оружия. Там, в полумраке библиотеки, заставленной тяжелыми фолиантами, он увидел человека, которого не ожидал встретить в этом мире живым.

Кронпринц Рудольф.

В «той» истории, которую Георгий помнил по учебникам, Рудольф покончил с собой в Майерлинге еще в 1889.... Но здесь, в этой ветке реальности, перед ним стоял человек с изможденным лицом и лихорадочным блеском в глазах. Официально Рудольф считался «тяжело больным и отошедшим от дел», живя призраком в стенах дворца.

– Вы смотрите на меня так, будто увидели выходца с того света, кузен Георгий, – голос Рудольфа был сухим и надтреснутым.

– Признаться, я удивлен вашему присутствию здесь, Ваше Высочество, – Георгий осторожно выбирал слова. – В Петербурге ходят разные слухи...Что вы избегаете Вену и двор....

– В Петербурге, как и в Вене, любят сказки, – Рудольф криво усмехнулся и налил себе вина, рука его заметно дрожала. – Майерлинг был попыткой побега, которая не удалась. Мой отец не позволил мне даже умереть так, как я хотел. Он запер меня в этом склепе из этикета. Вы ведь тоже вернулись из мертвых, не так ли? Мать писала мне о вашем «чуде в Абас Тумане».

Георгий подошел ближе, рассматривая этого человека, который мог бы изменить судьбу Европы, если бы у него хватило сил.

– Я не просто вернулся, Рудольф. Я пришел с другой стороны. И то, что я там видел, мне совсем не понравилось.

Рудольф замер с бокалом у губ. Его взгляд впился в лицо Георгия. – Вы тоже это чувствуете? Этот запах гари? Все эти люди внизу... – он махнул рукой в сторону бального зала, откуда доносились приглушенные звуки оркестра. – Они танцуют на крышке гроба. Наша империя – это труп, который забыли похоронить. Отец цепляется за свои мундиры, а Франц-Фердинанд... – он презрительно фыркнул, – этот мясник считает, что сможет склеить всё кровью.

– Франц-Фердинанд – мишень, Рудольф, – тихо произнес Георгий. – И если он не поймет этого, он потащит за собой в могилу весь мир.

– Мишень... – Рудольф горько рассмеялся. – Мы все здесь мишени, Жорж. Но вы... в вас есть что-то новое. В ваших глазах нет того смирения перед судьбой, которое было у Ники. Скажите, там, в будущем... есть место для таких, как мы?

– Там есть место только для тех, кто умеет строить быстрее, чем другие разрушают, – ответил Георгий. – И у меня очень мало времени.

Вечером того же дня, когда Вена зажгла свои газовые фонари, Георгий сидел в ложе венской оперы рядом с матерью. Давали «Тристана и Изольду». Тяжелая музыка Вагнера идеально ложилась на его мрачные мысли.

– Вы кажетесь рассеянным, сын мой, – заметила Мария Федоровна, прикрываясь веером. Она внимательно следила за профилем сына. – Вас совсем не прельщает венский блеск? Здесь всё так... по-семейному.

глава тринадцатая

Глава 13

Путь из Вены обратно в Санкт-Петербург пролегал через Будапешт. Здесь, следуя обычаю, заведенному еще Александром Первым, сделали остановку. Мария Федоровна, Георгий, Михаил и Ольга отправились в пригород – небольшой поселок Ирм (Юрём), чтобы почтить память той, чья судьба стала тихим предупреждением для всех женщин дома Романовых.

Маленькая православная часовня, затерянная за две тысячи верст от Петербурга, казалась инородным телом в этом католическом крае. Здесь, под тяжелыми каменными сводами, покоилась Александра Павловна – старшая дочь Павла I, покинувшая мир в 1801 году, когда ей было всего семнадцать.

Георгий стоял у массивного надгробия, вдыхая густой, сладковатый аромат ладана. Священник монотонно читал заупокойную службу, его голос отражался от стен, создавая странную вибрацию, но Георгий его не слышал. Он смотрел на лик святой Александры на иконе и думал о «несчастной Александре».

В голове Георгия история Александры Павловны разворачивалась как короткая и жестокая драма:

Её выдали за палатина Венгрии Иосифа Габсбурга, чтобы скрепить союз против Наполеона.

В Вене её ненавидели за православие. Императрица Мария Тереза (жена Франца II) травила её, запрещая носить драгоценности и появляться на приемах, требуя перехода в католичество.

Смерть в родах, одиночество и забвение в чужой земле.

«Она была первой, кого принесли в жертву австрийскому союзу, – думал Георгий. – Красивая, образованная, полная жизни... и растоптанная габсбургским сапогом только за то, что не захотела предавать свою веру».

Мария Федоровна истово крестилась, в её глазах стояли слезы. Ольга притихла, прижавшись к плечу матери – возможно, она тоже почувствовала этот могильный холод, исходящий от судьбы великой княжны. Михаил переминался с ноги на ногу, чувствуя неловкость момента.

А Георгий в этот момент окончательно осознал:

Династические браки – это не сказки о любви, а передача заложников. Виктория в Лондоне была такой же заложницей своей матери, как Александра Павловна – венского двора. Он посмотрел на мать. Она так дорожила этой традицией посещения Ирма, потому что подсознательно понимала: каждая из них – лишь пешка на шахматной доске, которую могут разменять в любой момент. «Я не позволю сделать из Ольги или Марии еще одну "венгерскую мученицу", – зарок забился в мозгу стальным ритмом. – И я вырву Викторию из её клетки не для того, чтобы запереть в своей».

– Она была так похожа на твоего отца, Жорж, – тихо прошептала Мария Федоровна, когда они выходили на залитый солнцем церковный двор. – Такой же открытый взгляд и такое же доброе сердце.Найди ее портрет в галерее Гатчины.... Но Австрия не любит добрых сердец.

– Австрия любит только протокол и ритуалы, Мамá, – ответил Георгий, оглядываясь на часовню. – Это место – памятник нашей наивности. Мы отдаем им своих дочерей, надеясь на дружбу, а получаем только эти холодные камни в полях.

Когда кортеж возвращался к вокзалу Келети в Будапеште, Георгий долго смотрел на Дунай.Мутные,быстрые воды неслись из Германии через всю Европу чтобы растворится в Черном море.... Поездка в Вену, встреча с полубезумным Рудольфом и этот визит в Юрём сложились в его голове в единую картину. Старый мир, который он видел в Хофбурге, был построен на костях и этот мир должен был рухнуть.