Текст книги "Минералы и любовь (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Минералы и любовь

глава первая

Глава 1

Золотая клетка Гатчины

Гатчинский дворец, со своими бесконечными коридорами и тяжелыми сводами, превратился для Георгия в территорию изысканной осады. Уединиться ему практически не давали – семья, словно сговорившись, окружила его плотным кольцом обожания и заботы.

Завтраки перетекали в прогулки, обеды – в семейное чтение, ужины – в долгие беседы у камина. Рядом постоянно были сестра Ольга, чья юная жизнерадостность иногда казалась Георгию слишком шумной, и младший брат Михаил, смотревший на «воскресшего» Жоржа с нескрываемым восторгом. Обязательные совместные молитвы в дворцовой церкви дважды в день окончательно цементировали этот распорядок .

Но самым тяжелым испытанием были ежедневные прогулки по парку с матерью. Мария Федоровна опиралась на его руку, и под мерный хруст гравия на аллеях вела свою тихую, но неумолимую атаку. Вдовствующая императрица, чья воля была прочнее гатчинского гранита, продолжала настойчиво выкладывать перед ним перечень европейских принцесс, созревших для замужества в 1899 году .

– Пойми, Жорж, – мягко говорила она, поправляя меховую горжетку, – у Ники пока только дочери. Ты – законный Наследник-Цесаревич. На твоих плечах лежит не только твое будущее, но и судьба всей династии.

Она методично перебирала варианты, словно опытный штабист, оценивающий резервы:Германские дома: «Принцессы Гессенские – это хорошая кровь, хотя Аликс, возможно, будет против конкуренции при дворе...».

Британские кузины: «Дочери принца Уэльского? Твоя тетя Александра была бы счастлива, но политические отношения с Лондоном сейчас так натянуты...».

Датская родня: «Твои кузины в Копенгагене… это было бы так по-домашнему, так надежно».

Георгий слушал, и внутри него росло глухое чувство протеста. Профессиональный солдат, он чувствовал себя в этой ситуации как разведчик, запертый в тылу врага без связи и оружия.

«Она видит во мне Наследника, инструмент для продолжения рода, – думал он, глядя на застывшие пруды Гатчины. – А я вижу перед собой пять лет до начала бойни, к которой мы не готовы ни на один процент» .

Каждый раз, когда он пытался перевести разговор на государственные дела, на промышленность или на проекты Сандро, Мария Федоровна ловко, с истинно женским изяществом, возвращала его к «семейному счастью». Она искренне верила, что покой и удачный брак – это именно то, что нужно её сыну после лет, проведенных на краю могилы .

– Милый, тебе нужно просто выбрать ту, которая вызовет ответ в твоем сердце, – шептала она, сжимая его ладонь. – Я не требую сухой сделки, я хочу твоего счастья.

Георгий мысленно застонал. Он представил себе очередную юную немку, чьи интересы ограничиваются вышиванием и французскими романами, в то время как ему нужно было обсуждать баллистику новых орудий и логистику Транссиба .

«Счастье, Мамá, – подумал он, – это когда на твоем корабле броня толще, чем снаряд противника. А любовь… любовь в наше время – это роскошь, которую Наследник престола не может себе позволить».

Он понимал, что эта «осада добротой» опаснее любой фронтальной атаки. Чтобы вырваться из-под опеки матери и начать действовать, ему нужен был веский повод. И этот повод должен был прийти не из Петербурга, а с Дальнего Востока, где тучи сгущались всё сильнее, пока в Гатчине обсуждали цвет глаз европейских невест .

глава вторая

Глава 2

Третья роза и первый крест

Июнь 1899 года в Санкт-Петербурге выдался ослепительно белым. Знаменитые северные ночи превращали город в призрачную декорацию из жемчуга и тумана. Но в Петергофе, куда спешно вернулась из Гатчины императорская семья, было не до поэзии. 14 июня (по новому стилю) императрица Александра Федоровна разродилась третьей дочерью.

В кулуарах дворца, за плотными портьерами, уже шептались. «Снова девочка», «Над императрицей висит проклятие», «Династия ждет наследника, а получает розы». Георгий, приехавший поздравить брата, чувствовал это колючее напряжение каждой порой. Он, знавший из своего будущего, что эту девочку назовут Марией, и что она вырастет в красавицу с огромными «синими глазами Романовых», смотрел на ситуацию иначе.

Николай встретил брата в своем кабинете. Государь выглядел измотанным, под глазами залегли тени, но взгляд светился той тихой, смиренной радостью, которая всегда ставила Георгия в тупик.

– Поздравляю, Ники, – Георгий крепко обнял брата. – Три дочери – это целое королевство красоты.

– Спасибо, Жорж, – Николай присел на край стола, вертя в руках золотую табакерку. – Аликс очень расстроена. Она считает, что подвела меня, подвела Россию. Но как я могу сердиться на Господа за такой дар? Маленькая Мария… она само совершенство.

Георгий почувствовал укол совести. Он видел перед собой не императора великой державы, а простого, любящего отца, на которого со всех сторон давили ожидания миллионов.

– Она будет прекрасной, Ники. Я это знаю, – Георгий сказал это с такой уверенностью, что Николай удивленно поднял глаза. – И не смей называть это неудачей. В наше время здоровый ребенок – это уже победа.

Николай внезапно посерьезнел. Он подошел к брату и положил руку ему на плечо. – Жорж, я долго думал. Твое возвращение с Кавказа, твое исцеление… это знак для нашей семьи. Я хочу, чтобы ты стал крестным отцом новой принцессы.

Георгий замер. Внутренний голос из 2026 года мгновенно выдал историческую справку: Мария Николаевна Романова, расстреляна в 1918-м в Екатеринбурге... Стать её крестным – значило взять на себя не только церковное обязательство, но и мистическую ответственность за её жизнь в этом мире, который он так отчаянно пытался изменить.

– Это большая честь, Ники, – голос Георгия чуть дрогнул. – Ты уверен? Ведь есть великие князья постарше меня, есть дяди…

– Дяди слишком заняты Скагеном и фуа-гра, – Николай слабо усмехнулся, явно намекая на недавний обед у Алексея Александровича. – А ты… ты другой. В тебе появилась сила, которую я хочу видеть в окружении своих детей. Будь её защитником, Жорж. Перед Богом и людьми.

– Я принимаю, брат. И обещаю тебе: я сделаю всё, чтобы над её головой всегда было мирное небо.

Позже, когда Георгий зашел в покои Александры Федоровны, чтобы поклониться молодой матери, он застал там Марию Федоровну. Вдовствующая императрица держала на руках сверток с кружевами.

Аликс лежала бледная, с темными кругами под глазами. Её взгляд, брошенный на Георгия, был сложным коктейлем из благодарности и затаенной боли. Она знала, что пока Георгий жив и здоров, он – законный Наследник, и это делало её положение «матери одних лишь дочерей» еще более шатким.

– Наш новый крестный, – тихо представила его Мария Федоровна, передавая сверток сыну.

Георгий осторожно взял маленькую Марию на руки. Она была невесомой. Крошечные пальчики сжались на пуговице его мундира.

«Ну что, маленькая принцесса, – подумал Георгий, глядя в еще не сфокусированные глаза племянницы. – В той истории, которую я помню, у тебя не было шанса. Но в этой – я выстрою вокруг тебя стену из таких линкоров и таких законов, что ни один подвал мира не посмеет тебя принять».

Он почувствовал, как к горлу подступил комок. Этот крест, предложенный братом, был тяжелее любого ордена. Теперь его борьба с «атлантами» и «дядей Алексеем» обрела лицо – лицо спящего младенца.

– Мы назовем её Марией в честь Мамá, – прошептал Николай, стоя за спиной брата.

– Прекрасное имя, – ответил Георгий, осторожно возвращая ребенка Марии Федоровне. – Имя, которое должно приносить только счастье.

глава третья

Глава 3

Призраки Мариенбада

Мария Федоровна за завтраком торжественно объявила:

– Мы засиделись в Гатчине, как мне кажется.

– Едем в Крым? – спросила Ольга, увлеченно намазывая масло на круассан.

С младшей сестрой у Георгия сложились на удивление легкие и теплые отношения. Ольга была живой, непосредственной и, кажется, единственной, кто не пытался видеть в нем «хрустальную вазу» . С Михаилом же всё выходило сложнее. Младший брат, статный и красивый, почему-то робел в присутствии Георгия. Возможно, его пугал этот новый, жесткий взгляд старшего брата, который раньше был образцом меланхолии и мягкости .

– Лучше, – улыбнулась императрица. – Мы едем в Австрию, в Мариенбад на воды. Посетим Вену, и Жорж укрепит на водах здоровье.

– Ура! – крикнул Михаил и тут же густо покраснел, поймав на себе строгий взгляд матери.

– В Вену... – Ольга мечтательно подняла глаза к потолку, явно представляя себе блеск австрийских балов.

Георгий почувствовал, как внутри него снова шевельнулось раздражение профессионального солдата. «На воды». В 1899 году это было универсальным средством от всех недугов, но для него, знавшего о приближающемся 1904-м, это звучало как очередная потеря драгоценного времени . С другой стороны, Вена – это центр европейской дипломатии, место, где можно было прощупать настроения тех, кто скоро станет врагами или сомнительными союзниками.

– Я хотел бы до отъезда поговорить с Ники, – спокойно произнес Георгий, откладывая салфетку.

– Конечно, милый, – кивнула Мария Федоровна. – Государь будет рад. Он как раз жаловался, что за ворохом бумаг совсем не видит брата.

Разговор состоялся в кабинете Николая в Зимнем дворце поздно вечером. Ники выглядел усталым. На столе громоздились папки с гербами министерств – та самая «крыша Эрмитажа», которая медленно его раздавливала.

– Мариенбад – это хорошая мысль, Жорж, – Николай устало потер глаза. – Мамá права, тебе нужно окончательно восстановиться. А я... я завидую тебе. Хотел бы я сейчас оказаться подальше от этих бесконечных рапортов Витте и притязаний англичан.

Георгий подошел к столу и посмотрел на карту Дальнего Востока, лежащую под кипой бумаг.

– Ники, я еду на воды, потому что так хочет матушка. Но я не могу уехать, не сказав тебе главного. Мы теряем время в Тихом океане. Япония не просто «точит зубы», она уже заказывает сталь для крейсеров, которые будут топить наши корабли через пять лет .

Николай вздохнул, его лицо приняло то самое выражение мягкого упрямства, которое так пугало Сандро в Крыму .

– Жорж, ты опять слушаешь Сандро... Он видит войну там, где её нет. Император Мэйдзи – разумный правитель. Мы договоримся.

– Договариваются с сильными, Ники. А мы на Востоке слабы, – Георгий подался вперед, и его голос стал жестким, как удар затвора. – Мне не нужен отдых в Мариенбаде. Мне нужно, чтобы ты разрешил мне и Сандро начать работу над «проектом 305» . Нам нужны линкоры, которые сделают саму идею нападения на Россию бессмысленной.

Николай посмотрел на брата с грустной улыбкой.

– Ты стал таким воином, Жорж. Иногда мне кажется, что Кавказ подменил моего брата на какого-то сурового генерала. Хорошо. Поговори с Витте. Если он найдет деньги в казне без ущерба ... я не буду препятствовать.

Георгий кивнул, понимая, что «поговорить с Витте» – это всё равно что попытаться штурмовать крепость без артиллерии. Но разрешение было получено.

– И еще, – добавил Николай, хитро прищурившись. – Мамá наверняка возьмет с собой в Австрию те самые альбомы с принцессами. Будь осторожен, брат. В Вене австрийский двор будет выставлять своих невест как на параде.

– Я солдат, Ники, – Георгий усмехнулся, поправляя пояс атаманского мундира. – Засады я умею обходить.

Путешествие до Мариенбада казалось бесконечным. Поезд мерно отсчитывал версты, пересекая границы: Варшава с ее костелами, туманная Прага и, наконец, Чехия, дышащая старым европейским покоем. Мариенбад предстал перед Георгием как игрушечный город, аккуратно втиснутый в долину среди густых лесистых холмов.

Здесь всё было подчинено одному богу – Здоровью. Улицы были наполнены пожилыми аристократами со всей Европы, которые проживали в шикарных отелях и укрепляли нервы, пошатнувшиеся от балов или политики. Главным ритуалом были прогулки по величественной колоннаде: сотни людей медленно прохаживались с фарфоровыми кружками в руках, попивая горьковатую минералку.

Каждый источник имел свою узкую специализацию:Легочников направляли к одним ключам.

Страдающих бесплодием или несварением – к другим.

Для Георгия, человека из 21 века, это зрелище казалось сюрреалистичным: огромный «санаторий» для правящего класса, который еще не знал, что его мир доживает последние спокойные годы.

Внезапно Георгий оказался предоставлен самому себе. Мария Федоровна вместе с Ольгой и Михаилом отправилась в Прагу. Там их ждал эрцгерцог австрийский Франц-Фердинанд – человек, чье имя для Георгия отозвалось сухим щелчком выстрела в Сараево, который в его учебниках истории ознаменовал начало конца. Программа в Праге обещала быть насыщенной: официальные приемы, оперные ложи и бесконечный протокол.

–Жорж,ты остаешься.В ближайшие дни сюда приедет твой дядя Берти.Ты должен встретить его и расположить к себе.Это очень важно.

Дядей Берти называли принца Уэльского-сына королевы Британии Виктории.Его жена -принцесса Александра была родной сестрой Марии Федоровны.

Мариенбад для дяди Берти был не просто курортом, а ежегодным искуплением. Если Георгий искал здесь тишины для своих мыслей, то принц Уэльский пытался выторговать у судьбы еще несколько лет активной половой жизни, которые он так щедро растрачивал в Париже и Лондоне.

Его «последствия», о которых шепталась вся Европа, были вполне осязаемыми. Десятилетия безумных кутежей, бесконечных обедов из двенадцати перемен блюд и, конечно, женщины. Дядя Берти обожал жизнь во всех её проявлениях, и жизнь отвечала ему тем же – одышкой, лишним весом и периодическими «деликатными недомоганиями», которые в те времена было принято лечить минеральными водами и строжайшей диетой, которую принц нарушал при первой же возможности.

глава четвертая

Глава 4

Соло на вершине

Тропа уводила прочь от тяжелого, въедливого запаха серных источников и шаркающих шагов старой, дряхлеющей Европы. Под ногами мягко пружинил толстый ковер из прошлогодней хвои и бархатистого, изумрудного мха, усеянный смолистыми шишками. Утренний лес дышал прохладой, влажной землей и тем особым, кристально чистым озоном, который бывает только в горах на рассвете. Роса еще не сошла, вися тяжелыми бриллиантовыми каплями на резных листьях папоротников, окаймлявших узкую дорожку.

Георгий шел легко, широким, уверенным шагом, почти не прислушиваясь к своему дыханию. А ведь оно было чистым и глубоким, без малейшего намека на тот предательский, булькающий свист и спазмы, что мучили прежнего хозяина этого тела долгие годы. Он вбирал в себя холодный воздух полной грудью, наслаждаясь забытым чувством абсолютного, звенящего физического здоровья. Мышцы наливались силой, кровь пульсировала ровно и мощно.

Вслед за ним, метрах в пяти позади, стараясь ступать бесшумно, словно рысь, двигался Степан Котов. Урядник Собственного Его Императорского Величества Конвоя был одет в добротный, но нарочито неприметный европейский костюм серого сукна, который сидел на его литых, широких плечах откровенно чужеродно. Котов не привык к узким английским пиджакам и жестким воротничкам, его мощному телу мучительно не хватало привычной тяжести ремней и шашки на поясе. Однако эта цивильная, мирная оболочка не могла скрыть хищной, звериной грации потомственного терского казака. Его обветренное, рубленое лицо с жесткими усами оставалось непроницаемым, но цепкий, колючий взгляд непрерывно сканировал густые заросли орешника, изгибы тропы и игру теней под кронами вековых елей. Хотя здесь, в этой благополучной, курортной Богемии, пропитанной ароматами венского кофе и дорогого парижского парфюма, единственной опасностью могли стать разве что слишком любопытные туристы, выбравшиеся на утренний моцион.

На небольшом выступе скалы, словно специально созданном самой природой для уединенного созерцания, они сделали привал. Деревянная скамья, потемневшая от осенних дождей и покрытая легким налетом серебристого лишайника, стояла на самом краю обрыва, открывая потрясающий, захватывающий дух вид на весь Мариенбад.

Город внизу казался искусно сделанным макетом под невидимым стеклянным куполом. В лучах восходящего солнца переливались аккуратные, словно умытые терракотовые крыши фешенебельных отелей, белели строгие линии античных колоннад над источниками, извивались, как брошенные ленты, гравийные дорожки парков. Крошечные, едва различимые фигурки людей уже начали совершать свой бесконечный, размеренный круиз между бюветами с целебной водой и кофейнями.

Георгий сел на прохладные доски скамьи, прислонив к колену гитару, купленную третьего дня в местной музыкальной лавке у старого чеха. Инструмент был простым, без изысков перламутровой инкрустации, с декой из светлой ели и задней стенкой из темного ореха, но обладал удивительно приятным, звонким и глубоким тембром. Он зажмурился на ласковое утреннее солнце, чувствуя, как тепло пропитывает тонкое сукно его штатского пиджака, и начал лениво, почти неосознанно перебирать струны.

Мелодия текла сама собой – неторопливая, с легким оттенком светлой мужской грусти, какая бывает у уставшего солдата на редком, нежданном привале. Пальцы, сохранившие моторику прошлой жизни, привычно зажимали аккорды, извлекая из деревянного корпуса тягучие, резонирующие звуки.

Георгий смотрел на мирный, сонный город в долине и невольно проваливался в воспоминания. Перед внутренним взором вставали совсем иные пейзажи: серые, раскрошенные взрывами руины бетонных коробок, тяжелое, свинцовое небо, прочерченное трассерами, и тошнотворное чавканье кровавой грязи под тяжелыми современными берцами из его «прошлой» жизни. Он помнил запах сгоревшего пластика, кордита и немытых мужских тел в тесных укрытиях.

А здесь, в тысяча восемьсот девяносто девятом году, время словно застыло в золотистом, прозрачном янтаре. Прекрасная эпоха. Люди внизу верили, что этот век разума и прогресса бесконечен. Но Георгий слишком хорошо знал, что этот покой – лишь красивая, хрупкая иллюзия. Фата-моргана перед великой, всепожирающей бурей, которая уже собирается за горизонтом, чтобы через полтора десятка лет утопить всю эту европейскую идиллию в океане крови, иприта и колючей проволоки.

«Они съезжаются сюда со всей Европы лечить свои расшатанные нервы и забитые камнями почки, – думал он, скользя взглядом по острым шпилям католических соборов, пронзающих утреннюю дымку. – Они пьют горькую воду и обсуждают выставки картин. Но как вылечить целую страну от прогрессирующей слепоты? Как вытащить Империю из того исторического тупика, куда её радостно, с песнями и манифестами, тянут на убой?»

Котов прислонился к шершавому стволу могучей сосны чуть поодаль, сливаясь с тенью. Урядник молчал, словно окаменев, но Георгий спиной чувствовал, что казак одобряет эту паузу. Им обоим нужна была эта тишина перед грядущими битвами.

Георгий резко сменил ритм и взял несколько жестких, мажорных аккордов, словно прогоняя нахлынувшие тени кровавого будущего.

– Знаешь, Степан, – произнес он негромко, не оборачиваясь. – Красиво здесь. Почти как у нас, в Ай-Тодоре. Только вот море они зачем-то заменили лесом.

– Так точно, Ваше Императорское Высочество, – басовито, вполголоса отозвался Котов, не сводя глаз с изгиба тропы внизу. – Лес богатый, ухоженный, словно парк. Только воздух здесь… пресный какой-то, неживой. Нашим, домашним, не пахнет. Полыни нет, дымка степного.

Георгий усмехнулся одними губами. Домом для него теперь была не конкретная усадьба в Крыму или дворец на Неве, а вся эта огромная, парадоксальная, неповоротливая махина Империи, которую он дерзко взялся развернуть над самой пропастью, ломая старые механизмы и строя новые. Он снова тронул струны, наигрывая мотив, который в этом веке еще никто не слышал, – ритмичный, жесткий мотив одинокого волка, который готовится к долгому, беспощадному пути.

глава пятая

Глава 5

Тень короны и семейные тайны

– Мама надеется найти мне невесту, а я, как послушный сын, следую её советам, – Георгий едва заметно улыбнулся, глядя на то, как солнечные блики играют на лакированном корпусе гитары. – Хотя, признаться, мой список качеств для будущей супруги несколько отличается от матушкиного.

Принц Уэльский понимающе хмыкнул, поправляя трость. Его взгляд на мгновение стал затуманенным, словно он пролистывал страницы старого семейного альбома.

– Ваш брат Ники бывал у нас, – произнес Берти, и в его голосе проскользнула старческая грусть. – Он был очень дружен с моей Викторией. Признаюсь вам честно, Жорж, я даже начал надеяться на их союз. Это был бы идеальный мост между нашими странами. Но, увы, он выбрал немку.

Георгий промолчал, хотя в голове мгновенно всплыли кадры из будущего: холодная и замкнутая Аликс, её влияние на Ники, отчужденность петербургского света и, в конце концов, подвал дома Ипатьева. «Выбрал немку» – в устах Эдуарда, ненавидевшего своего племянника Вильгельма II, это звучало почти как приговор.

– Аликс – женщина исключительной преданности, – дипломатично ответил Георгий, чувствуя, как внутри него просыпается солдатская осторожность. – Но вы правы, дядя Берти. В политике личные пристрастия порой стоят империям слишком дорого. Немцы основательны, но их основательность порой превращается в стену, за которой не видно реальности.

Берти резко повернул голову к племяннику. Его выпуклые глаза сузились, изучая Георгия с новым интересом.

– Вы удивительно рассудительны для человека, который провел последние годы в кавказском уединении, – заметил принц. – Значит, вы понимаете, что мой племянник Вилли – этот самовлюбленный павлин в Берлине – только и ждет, когда наши страны окончательно поссорятся?

Георгий отложил гитару и подался вперед. Он знал, что Эдуард VII станет архитектором Антанты, союза, который попытается сдержать Германию.

– Я понимаю больше, чем кажется, – негромко произнес Георгий. – Я вижу, как на Востоке поднимается солнце Японии, и оно светит на британских верфях, где строятся их крейсера. И я вижу, как в Европе Вильгельм примеряет на себя доспехи Фридриха Великого. Нам нужно говорить не о невестах, дядя Берти. Нам нужно говорить о том, как сделать так, чтобы «вчерашний день» из моей песни не стал последним днем старой Европы.

Принц Уэльский долго молчал, постукивая пальцами по набалдашнику трости.

– Вы не эльф, Жорж, – наконец произнес Эдуард, и в его голосе не осталось и тени курортной расслабленности. – Вы – опасный человек. Минни и Ники даже не представляют, кто вернулся к ним с Кавказа.

– Вернулся тот, кто хочет, чтобы Россия и Британия нашли общий язык раньше, чем заговорят пушки, – заметил Георгий.

Берти тяжело поднялся со скамьи. – Приходите завтра ко мне на чай, племянник. В пять. В отель «Веймар».Вы же там проживаете,мне доложили. Без врачей и церемониймейстеров. Только вы и я. Мне кажется, нам есть что обсудить, кроме вашего чудесного выздоровления и песен .

Георгий встал и коротко поклонился. Он чувствовал, что эта случайная встреча на скалистом выступе над Мариенбадом может стать тем самым «черным ходом» в европейскую политику, который он так искал.

– Благодарю, дядя Берти.Я обязательно буду.

Принц двинулся по тропе, его охраник последовал за ним. А Георгий остался на скамье, глядя на игрушечный город внизу. Он понимал: игра только что вышла на мировой уровень. И теперь его противником была не только болезнь или маменькины альбомы с принцессами, но и вся инерция европейской истории, летящей в бездну.