Текст книги "Минералы и любовь (СИ)"

Автор книги: Алексей Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

глава шестая

Глава 6

Георгий застал дядю на террасе, когда тот с мученическим видом допивал стакан воды из «Крестового источника».

– Жорж, мой мальчик, – пропыхтел Эдуард, вытирая усы платком. – Никогда не доверяй врачу, который утверждает, что вода со вкусом ржавых гвоздей способна вернуть молодость. Это заговор против человеческого удовольствия.

– Говорят, эта вода отлично очищает кровь, – заметил Георгий, усаживаясь напротив. – Особенно после парижских приключений.

Принц весело сверкнул выпуклыми голубыми глазами. Он не строил из себя святошу. Весь свет знал о его «прекрасных друзьях»: от Лилли Лэнгтри до Алисы Кеппел. Принц Уэльский был чемпионом по части амурных походов, и его «последствия» иногда требовали не только минералки, но и недюжинного дипломатического таланта, чтобы замять очередной скандал.

– Париж… – мечтательно вздохнул принц. – Знаешь, Жорж, англичане создали Империю, чтобы им было куда возвращаться после французских борделей. Но плата велика. Посмотри на меня: я пью эту бурду, чтобы мое сердце не остановилось в самый неподходящий момент, скажем, в объятиях какой-нибудь очаровательной графини.

Он заговорщицки подмигнул племяннику. – Тебе, с твоим новым видом атлета, это пока не грозит. Но помни: корона давит на голову, а удовольствия – на печень. Мариенбад – это чистилище, мой дорогой. Мы все приходим сюда грешниками, а уходим… просто чуть менее тяжелыми грешниками.

Георгий смотрел на дядю и видел в нем не просто стареющего ловеласа. За этим фасадом из сигарного дыма и любовных интриг скрывался один из самых проницательных политиков Европы. Берти лечил в Мариенбаде не только тело, но и душу, готовясь к тому дню, когда ему придется сменить роль «веселого принца» на мантию короля Эдуарда VII.

– Надеюсь, ваше чистилище закончится благополучно, – улыбнулся Георгий.

– О, в Лондоне я буду как огурчик! – воскликнул принц, уже поглядывая на запретную коробку с шоколадом, спрятанную под газетой. – Только не говори Дагмар про шоколад. Она считает, что я на строгом режиме.

Георгий кивнул, понимая: дядя Берти – это человек, который берет от жизни всё, и именно это делает его таким опасным и таким живым. В мире, застегнутом на все пуговицы, этот грешник с тростью был глотком свежего – пусть и слегка прокуренного – воздуха.

Они перешли в Гостинную,куда подали чай в изумительно красивом богемском фарфоре.

В уютной гостиной отеля «Веймар», залитой мягким светом богемского дня, беседа текла так же размеренно, как золотистый напиток в тонких фарфоровых чашках. Принц Эдуард оказался истинным знатоком колониальных товаров, и Георгий, благодаря своей «памяти архива», легко поддерживал разговор на безупречном английском языке.

– Этот дарджилинг первого сбора напоминает мне о нашем с Ники путешествии в Индию, – заметил Георгий, вдыхая тонкий аромат. – Хотя там, в Бомбее, чай пах не только цветами, но и пылью, специями и наступающей лихорадкой .

– Индия умеет быть жестокой к тем, кого не принимает, – кивнул Берти, подливая себе сливок. – Но чай там отменный. Мой племянник Ники всегда предпочитал более крепкие сорта, кажется, это отражало его внутреннее стремление к твердости, которой ему иногда… не хватало.

В дверь постучали.

–Да,прошу-отозвался Эдуард и внезапно подмигнул Георгию.

Дверь гостиной бесшумно отворилась, и в комнату вошла Виктория. Георгий сразу ее узнал невольно отметил, что тридцатилетняя принцесса Тория(как называли ее в семье) совершенно не походила на тех застывших «фарфоровых кукол» из альбомов Марии Федоровны, которыми его потчевали в Гатчине .

Она была статной шатенкой с нежным овалом лица, унаследовавшим благородные черты её матери Александры.Ясные голубые глаза ,как у принца Эдуарда смотрели на мир с той проницательностью, которая обычно встречается у людей, знающих цену придворной скуке.Слегка насмешливая полуулыбка застыла на её губах; казалось, Виктория только что услышала убойный анекдот и теперь предвкушает реакцию слушателей.

Георгий поднялся навстречу, ощущая, как в нем просыпается не придворный этикет, а искренний интерес к этой незаурядной женщине.

– Моя дочь Виктория, – представил её Эдуард с нескрываемой гордостью. – Тория, это твой русский кузен Жорж. Тот самый «лесной эльф» с гитарой, который поет песни из завтрашнего дня.

Георгий шагнул вперед и, склонившись, почтительно поцеловал её руку. Кожа была прохладной, а запах духов – не приторно-сладким, а свежим, с нотками цитруса и хвои, что напомнило ему чистый воздух Абастумани.

– Рад наконец познакомиться с вами лично, кузина, – произнес он, выпрямляясь и встречая её насмешливый взгляд . – Дядя Берти только что рассказывал мне о вашем гостеприимстве.

– О, папа умеет приукрашивать, когда ему скучно на водах, – ответила Виктория, и её голос оказался глубоким, с приятной хрипотцой. – Но, судя по тому, что я слышала , ваши музыкальные таланты – это не плод воображения. Вы действительно привезли с собой в Мариенбад нечто более интересное, чем русские меха?

Георгий усмехнулся. Он внезапно почувствовал, что Виктория – именно тот «соратник», о котором он мечтал в библиотеке Гатчины, женщина, способная выдержать правду о грядущих бурях.

– Я привез с собой предчувствие грозы, Виктория, – негромко ответил он. – Но чай здесь настолько хорош, что на мгновение я готов поверить, будто «вчерашний день» еще может длиться вечно.

Она прищурилась,покачала головой и в этом жесте было столько понимания, что Георгий окончательно убедился: эта поездка в Чехию перестала быть просто «лечением на водах». Она превращалась в сложную шахматную партию, где Виктория могла стать его самым неожиданным и сильным союзником.

глава седьмая

Глава 7

Охота за мгновением

Холмы вокруг Мариенбада дышали хвойной свежестью и тем особенным покоем, который бывает только в старой Европе, еще не знающей грохота танковых моторов. Георгий и Виктория поднимались по извилистой тропе, ведущей к обзорной площадке. Котов и английский лакей следовали шагах в пятидесяти позади – ровно настолько далеко, чтобы не слышать слов, но достаточно близко, чтобы соблюсти приличия.

В руках Виктория бережно несла небольшую кожаную коробку – новейшую модель фотоаппарата «Кодак». О своем увлечении она могла говорить часами, и Георгий слушал её с неподдельным интересом. Для него, человека из эпохи смартфонов и спутниковой съемки, этот примитивный ящик был трогательным артефактом, но для Виктории он был магическим инструментом, позволяющим остановить само время.

Когда они вышли на открытый уступ, с которого открывался вид на залитую солнцем долину, Виктория остановилась и решительно открыла затвор.

– Позвольте вас отснять здесь? – спросила она, примеряясь к свету. Её глаза азартно блестели. – Почему меня? – Георгий усмехнулся, поправляя воротник. – Я не самый фотогеничный объект в этом лесу. – Но не вашего же казака? – хихикнула принцесса, бросив мимолетный взгляд на сурового Котова, который замер поодаль, напоминая изваяние из серого гранита. – Степан выглядит так, будто собирается объявить войну всей Австро-Венгрии прямо сейчас. А вы… у вас сейчас такое выражение лица, кузен Жорж, словно вы видите что-то, чего не видим мы.

Георгий замер, внутренне подобравшись. Наблюдательность Виктории начинала его удивлять.

– Встаньте чуть левее, к той сосне, – командовала она, настраивая линзу. – Не смотрите в камеру, смотрите на город. Вот так… Неподвижно!

Георгий подчинился. Он смотрел вниз, на игрушечный Мариенбад, и думал о том, что через каких-то двадцать лет эти леса будут помнить совсем другие звуки. Щелкнул затвор – сухой, механический звук, зафиксировавший образ Цесаревича Российской империи на полоске пленки.

– Готово! – Виктория с торжествующим видом закрыла аппарат. – Вы получитесь отлично. Знаете, в фотографии есть некая правда, которой нет в живописи. Портретисты всегда льстят, а камера… она ловит душу, даже если та пытается спрятаться за мундиром.

– И что же поймала ваша камера сейчас, Виктория? – Георгий повернулся к ней, в его голосе прозвучала искренняя заинтересованность.

– Что-то очень опасное, – уже без улыбки ответила она, подходя ближе. – Вы стоите здесь, в центре Европы, но мысли ваши где-то на краю света. Папа говорит, что вы – «лесной эльф», но мне кажется, вы скорее часовой, который заступил на пост и увидел на горизонте дым пожара.

Георгий молчал, пораженный её интуицией. В Гатчине его считали исцелившимся мальчиком, в Петербурге – политической фигурой, и только эта насмешливая англичанка увидела в нем то, чем он был на самом деле – солдатом, ждущим начала боя.

– У вас острый взгляд, кузина, – негромко произнес он. – В моем мире… в моем понимании мира, это качество ценнее любых титулов. – В «вашем мире»? – Виктория прищурилась. – Вы часто так говорите, Жорж. Словно вы приехали к нам из очень далекой страны.

Георгий усмехнулся и предложил ей руку, чтобы продолжить прогулку. – Возможно, так оно и есть. И, возможно, именно поэтому мне так важно, чтобы у нас с вами – и у наших стран – было как можно больше таких общих фотографий. Пока свет еще позволяет снимать.

Виктория приняла его руку. Её ладонь была теплой, а хватка – неожиданно крепкой. Котов, заметив их движение, медленно двинулся следом, а Георгий почувствовал, что в этой прогулке по холмам он нашел не просто приятную собеседницу, а человека, который сможет понять его «песни из завтрашнего дня», даже если в них не будет ни капли музыки.

У той же самой скамьи у скалы,где Георгий встретил принца,они сделали остановку.Виктория сделала снимок и передала фотоаппарат лакею. села на скамью.

–Ну что же вы,кузен? Вы же взяли с собой гитару.Прошу вас,не томите бедную девушку.

Георгий сел на скамью,наладил гитару и спел «Yesterday».Виктория попросила еще.Короткая остановка превратилась в концерт.Покончив с Битлз,Георгий спел на русском:

–Очарована,околдована,с ветром в поле когда-то повенчана,вся ты словно в оковы закована,драгоценная ты ,моя женщина....

Когда стих последний аккорд,Виктория подняла голову,не скрывая слез в глазах.-Я ни черта не поняла,но это было так душевно....Жорж-вы настоящий эльф мариенбадского леса.....

глава восьмая

Глава 8

Главная колоннада Мариенбада в полдень напоминала подиум, где европейская знать демонстрировала не столько здоровье, сколько торжество портновского искусства. Под звуки курортного оркестра, исполнявшего легкие вальсы, нарядная толпа медленно циркулировала между источниками.

Виктория, облаченная в элегантное прогулочное платье, держала в руке изящную фарфоровую кружку с минеральной водой. Георгий шел рядом, подстроившись под её неспешный шаг. На фоне сотен цилиндров, котелков и канотье, в которых чинно вышагивали господа, его открытая голова казалась чем-то вызывающим, почти неприличным.

– Жорж, я всё хотела спросить, – Виктория сделала глоток, забавно сморщив нос от резкого вкуса воды, – но почему вы упорно не надеваете шляпу? Посмотрите вокруг: даже лакеи не позволяют себе выйти без головного убора.

– Я их шокирую? – Георгий усмехнулся, поймав на себе очередной недоуменный взгляд пожилого барона в необъятном цилиндре.

Тория улыбнулась, и в её глазах заплясали те самые насмешливые искорки. – Это какое-то мальчишество, кузен. Вы её потеряли? Или, может быть, оставили в Гатчине в качестве протеста против маменькиного этикета?

– Всё гораздо проще, Виктория, – Георгий остановился у колонны, глядя на пеструю толпу. – Там, откуда я приехал, шляпы не носят ни мужчины, ни женщины. Ну, разве что в самый лютый мороз или для особого форса.

Принцесса замерла с кружкой в руке, внимательно изучая его лицо. – «Откуда вы приехали»? – переспросила она. – Вы имеете в виду Кавказ? Из дикой Тартарии? Насколько я знаю, даже горцы носят свои папахи, не снимая их даже в помещении.

Георгий почувствовал искушение рассказать ей правду – о мире, где люди ценят функциональность выше церемоний, где солнце греет кожу, не встречая преград из фетра и шелка, и где свобода начинается с таких вот мелочей.

– Нет, не из Тартарии, – тихо ответил он, касаясь своих коротко стриженных волос. – Из мира, где человек перестал прятаться за вещами. Шляпа в этом веке – это не просто защита от солнца, это социальный щит. Сняв её, я словно снимаю часть той брони, которая мешает мне видеть реальность.

Виктория , понизив голос: – Знаете, Жорж... иногда мне кажется, что вы говорите о будущем как о месте, где вы уже побывали. Это звучит пугающе и заманчиво одновременно. Если в вашем мире не носят шляп, значит ли это, что там люди стали честнее друг с другом?

– Там люди стали быстрее, – уклонился от прямого ответа Георгий. – А честность... это дефицит в любые времена. Но отсутствие шляпы помогает мне помнить, кто я есть на самом деле, а не кем меня заставляют быть эти седые церемониймейстеры.

Виктория рассмеялась, привлекая внимание окружающих. – Вы невозможны! Папа будет в восторге. Он сам мечтает скинуть этот чертов цилиндр, но положение обязывает. А вы... вы просто берете и делаете.

Она сделала еще один глоток воды и добавила, лукаво прищурившись: – Но если вы приедете в Лондон без шляпы, пресса решит, что в России произошла революция и Наследник престола примкнул к анархистам. Пожалейте нервы моей матери, Жорж.

– Ради нервов тети Александры я готов купить самый высокий цилиндр в Сити, – пообещал Георгий. – Но здесь, на холмах, позвольте мне остаться «диким тартарином». Мне так лучше думается.

Они продолжили путь под недовольный шепот аристократов. Георгий чувствовал, как легкий ветерок шевелит волосы, и это маленькое нарушение протокола дарило ему странное чувство превосходства. Он действительно был из другого мира, и отсутствие шляпы было его крошечным, но важным знаменем в этой войне за право быть собой.

–Тория,вы читали "Машину времени" Уэлса?

–Конечно!-А вы?ВЫ тоже?И как вам этот роман о страшном будущем?

–Немного наивен.Будущее еще страшнее.Представьте себя что я путешественник во времени из 21 века.О чем бы вы спросили меня?

–О!-это невероятно интересно! Но пора обеда.Расскажете мне в ресторане про свой 21 век?

Ресторан отеля «Веймар» представлял собой квинтэссенцию имперского шика: хрустальные люстры, отражающиеся в безупречно натертом паркете, официанты, двигающиеся с грацией балетмейстеров, и приглушенный звон серебра о тончайший фарфор. Георгий и Виктория заняли столик подальше от любопытных ушей австрийских баронов.

Виктория едва прикоснулась к своему консоме, её глаза горели неподдельным азартом. Игра, предложенная Георгием, захватила её куда сильнее, чем все светские сплетни Праги и Вены.

– Итак, господин Путешественник, – она заговорщицки понизила голос, – допустим, я верю. Допустим, ваш «Кодак» будущего умеет снимать в цвете, а ваши повозки летают по воздуху. О чем я спросила бы вас первым делом?

Георгий откинулся на спинку стула, наблюдая, как в бокале играет золотистое вино.

– Вы бы спросили о трех вещах, Тория. И, боюсь, ответы вам не понравятся.

О судьбе империй: Вы спросили бы, стоят ли еще Британия и Россия так же крепко, как в этом 1899 году.Мой ответ: Британия стоит. Но она – как старый дуб, который лишился большей части своих ветвей, сохранив лишь корень. А Россия... Россия прошла через такой огонь, что от прежнего здания не осталось даже фундамента. О свободе женщин: Вы бы спросили, всё так же ли принцессы должны испрашивать позволения матерей на каждый вздох.Мой ответ: В моем веке женщина может управлять государством, летать к звездам и – да, Тория – носить брюки и не носить шляпу. Ваша жизнь в 21 веке показалась бы абсурдом. Там вы были бы вольной птицей.Женщины рожают детей в 35 лет и это уже норма.О Великой войне: Вы бы спросили, наступил ли обещанный прогрессом вечный мир.Мой ответ: Нет. Мы научились убивать друг друга тысячами за одну секунду, не видя лица врага. Мы создали машины, способные стереть города с лица земли.А политики все также безответственны.

глава девятая

Глава 9

Большая игра на шахматной доске мира

Вечер в Мариенбаде наступал неспешно, словно тяжелый театральный занавес, сотканный из лилового бархата и золотой пыли, медленно опускался на уставшую от дневных светских забот Богемию. Солнце, раскаленным медным диском скатившись за зубчатые хребты покрытых вековыми елями гор, оставило после себя на небе лишь кроваво-оранжевую кайму, которая стремительно таяла, уступая место глубокой, пронзительной синеве.

Терраса фешенебельного отеля «Веймар» погружалась в мягкие, обволакивающие сумерки. Воздух, еще днем звенящий от жары, теперь остывал, наполняясь густыми, пьянящими ароматами цветущих чайных роз из гостиничного сада, влажной хвои и едва уловимой, специфической горечью минеральных источников. Где-то внизу, в парке, струнный квартет играл вальс Штрауса – музыка долетала сюда приглушенно, ненавязчивым фоном, идеально дополняя атмосферу застывшего, благополучного буржуазного рая.

Дядя Берти, принц Уэльский Альберт Эдуард, сбросив, наконец, бдительный и тягостный надзор личных врачей, приставленных строгой матерью, и избавившись от свиты официальных лиц, откинулся на спинку широкого плетеного кресла. В неверном свете зажигающихся газовых фонарей его грузная, монументальная фигура казалась еще более внушительной. Он расслабленно расстегнул нижнюю пуговицу щегольского шелкового жилета и с видимым, почти физиологическим наслаждением раскурил толстую, плотно скрученную гаванскую сигару. Перед ним и Георгием, на низком столике из темного дерева, стояли два пузатых хрустальных бокала с выдержанным французским бренди – темно-янтарным «лекарством для души», как любил называть его принц Уэльский, неизменно добавляя, что оно лечит от сплина куда лучше местной кислой воды.

Георгий сидел напротив, внешне абсолютно спокойный, забросив ногу на ногу в небрежной, светской позе. Однако его взгляд был неотрывно прикован к тлеющему рубиновому угольку на конце дядиной сигары. Сизый, плотный дым, пахнущий пряностями, дорогой кожей и терпким табачным листом, змеился над столиком, безжалостно дразня обоняние.

Курить хотелось смертельно. До первобытного, звериного спазма в горле, до легкой, предательской дрожи в кончиках пальцев. Мышечная память прежнего владельца тела, помноженная на привычки его собственного разума из другой эпохи, требовала никотина. Ему казалось, что он физически ощущает тяжесть хорошей сигареты между пальцами, спасительную едкость первой затяжки, проясняющей мысли. Но он лишь глубже вдохнул чистый горный воздух и решительно отогнал наваждение. Нет. Только не сейчас. Легкие этого тела, еще недавно изъеденные туберкулезом, были чудом исцелены, очищены и восстановлены. Они были его главным ресурсом, его физическим билетом в будущее. Рисковать этим хрупким сосудом ради минутной слабости было бы непростительной, преступной глупостью. Диктатор, которому предстояло перековать Империю, не имел права зависеть от скрученных сухих листьев.

– Знаешь, Жорж, – Берти выпустил изо рта густое, красивое облако дыма, которое медленно растворилось в вечернем воздухе, – все здесь, в Мариенбаде, да и во всей Европе, делают вид, что время остановилось. Посмотри на них. Они пьют воду, обсуждают скачки, покупают бриллианты своим содержанкам и верят, что этот золотой век разума будет длиться вечно. Скажи мне честно... ты действительно веришь, что мой племянник Вилли сойдет с ума настолько, чтобы поджечь эту прекрасную, уютную Европу?

Георгий перевел взгляд от сигары на лицо дяди. Принц Уэльский задал вопрос ленивым, почти светским тоном, но его выпуклые, водянисто-голубые глаза смотрели поверх бокала с бренди остро и цепко. За маской стареющего сибарита скрывался один из самых умных и безжалостных геополитических игроков своего времени.

– Он уже сходит, дядя, – голос Георгия прозвучал ровно, без тени эмоций, разрезая уютную тишину террасы, как скальпель. – Его амбиции физически не умещаются в границы Германии. Ему тесно. У него первоклассная армия, растущая индустрия, но у него нет главного – колониального размаха, который есть у вас. Он хочет флот, который бросит вызов вашему Гранд-Флиту. Он маниакально жаждет своего «места под солнцем», и он возьмет его, даже если для этого придется выжечь всё вокруг до тла.

Георгий сделал крошечный глоток бренди, смакуя обжигающую жидкость, и продолжил: – А на другом берегу Рейна французы спят и видят, как бы отомстить за позор тысяча восемьсот семидесятого года. Эльзас и Лотарингия для них – это не просто потерянные территории. Это незаживающая, гноящаяся рана на национальной гордости. Париж готов броситься в объятия к кому угодно, хоть к самому дьяволу, лишь бы вернуть Страсбург. Вильгельм строит дредноуты, Франция копит злобу и штыки. Рано или поздно этот гнойник лопнет, залив кровью весь континент.

Берти нахмурился. Толстые пальцы, унизанные тяжелыми золотыми перстнями с фамильными гербами, нервно покрутили ножку бокала. Мысль о стратегическом, глубоком союзе с Россией всегда казалась Лондону чем-то противоестественным, почти кощунственным. Вся британская дипломатия последних пятидесяти лет строилась на сдерживании русских.

– Но Россия и Англия… Побойся Бога, Жорж. Мы же как кит и медведь, – принц Уэльский горько усмехнулся. – Мы физически принадлежим к разным стихиям. Мы постоянно толкаемся боками. Большая Игра в Азии, Афганистан, Персия, ваш вечный, нездоровый интерес к Константинополю и Проливам… Британский лев никогда не сможет спать спокойно, пока русский медведь бродит у ворот Индии.

– А когда мы воевали друг с другом по-настоящему, дядя? Оглянитесь на историю, – Георгий мягко, но непреклонно перебил его. – Крымская кампания? Это было нелепое, трагическое недоразумение. Ссора из-за ключей от вифлеемской церкви, раздутая газетчиками и амбициями Наполеона Третьего. Это была ошибка дипломатов, за которую своими жизнями расплатились солдаты под Севастополем и ваша легкая кавалерия под Балаклавой. У нас нет и никогда не было общих границ, которые стоило бы перекраивать кровью.