Текст книги "Рождение музыканта"

Автор книги: Алексей Новиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Глава восьмая

А батюшка Иван Николаевич попрежнему скачет на своих тройках. Если же завернет часом домой, обежит сады, перемолвится с Мишелем:

– Помни, друг мой, близится экзамен! – И непременно изъяснится стихами с Людмилой:

 
Слышишь? Борзый конь заржал —
Едем, едем, час настал!..
 

И смотришь, уже вернулся Иван Николаевич от стихов к прозе:

– Лошадей! Эх, мало я успел!.. – и опять ускакал.

А сын-наследник никогда не пожалуется. Он только посопит и все успеет. А потом вокруг оглянется: чего бы мне еще прихватить? То ли от матери-натуры, то ли от книг, то ли от музыки? В лишек ему ничего не идет. Все ему мало.

Но вот и батюшка отскакал. Значит настало совсем непролазное распутье. Значит скоро быть зиме. И быть Мишелю в Петербурге!

Мишель оглядывает детскую и соображает: как он двинется с места с этакой кладью? А будущая кладь во множестве летает по комнате, как ни в чем не бывало. Каждый день все еще прибывает в детскую мать-натура в своем дивном разнообразии. Как же тут поедешь? И словно бы услыхал те сыновние думы батюшка. Сидел Иван Николаевич дома, ожидая зимних дорог, да разве он в безделье успокоится? Вышел в столовую с листом в руках:

– Полюбопытствуй, Евгеньюшка! Вот как я вас в Петербург отправлю! По собственному прожекту возок отстроим, изнутри стенки мехом обобьем. В невиданном экипаже в столицу явитесь…

И по тому, как размахнулся своим листом Иван Николаевич, сразу стало видно, что возок будет с новоспасский дом.

А меньше, пожалуй, нельзя. Поедет в возке, кроме Мишеля с кладью, немало народу. Едет в Петербург матушка Евгения Андреевна, а за матушкой хвостиком тянется в столицу Поля. Мишель даже рад – будет кому в дороге истории рассказывать. Но дело не в дорожных историях. Дело в том, что Михаил Глинка предназначен в дипломаты. И новоспасской барышне Пелагее Ивановне первой придется открывать с братцем дипломатические балы. Как же Поле заранее не присмотреться к тем обычаям? Так сама матушка Евгения Андреевна надумала. И Поля едет в Петербург.

Вслед за Мишелем и Поля вырастает теперь в презнатную персону в глазах младших сестер. Теперь есть от чего переполошиться всем куклам, есть о чем вздыхать и Наташе, и Лизе, и Машеньке. Одна Людмила не вздыхает.

 
Рай – смиренным воздаянье,
Ад – бунтующим сердцам!
Будь послушна небесам…
 

И новоспасская Людмила послушна сладостным стихам Жуковского. Ей и дома хорошо цвести. А в доме уже начинаются хлопоты. В девичьей известно, что барыне, барышне и барчуку будет сопутствовать горничная Малаша.

А еще поедет в возке Варвара Федоровна. Иван Николаевич имел с ней особую беседу.

– Великие ваши труды и одолжения, любезная Варвара Федоровна, – сказал ей Иван Николаевич, – я по достоинству ценю и в чем могу – содействовать буду. Если решили непременно в Петербург отъехать, помогу и в столице со всем усердием!

Да, Варвара Федоровна решила. Она боится заскучать в Новоспасском без питомца. А кроме того, будто бы ждет ее в Петербурге бывший веселый архитектор. Сидел батюшкин архитектор в столице и долго сочинял преважное письмо, и, прежде чем перенести мысли на бумагу, многократно примерял, как бы ему не оступиться: не могу, мол, жить, Варвара Федоровна, без музыкальных финтифлюшек… О, чорт, никак оступился? «Не могу жить, многоуважаемая Варвара Федоровна, без… Баха!» Уф! Насилу его, химеру, вспомнил!.. Впрочем, письмо, перебеленное столько раз, сколько раз мог оступиться беззаботный сочинитель, ушло в Новоспасское именно с Бахом.

Но Варенька едет в Петербург вовсе не для Баха. Ничуть! Варенька просто соскучилась по столице. Шутка ли – полгода разлуки!.. Как полгода? Ведь она пробыла в Новоспасском больше четырех лет! А полгода прошло с тех пор, как уехал из Новоспасского бесшабашный архитектор. Впрочем, это ровно ничего не значит. И вот именно это Варвара Федоровна хотела сказать. Она едет в Петербург сама по себе – просто в столицу.

А батюшка Иван Николаевич в возке не едет. Ему до столицы еще во многих местах побывать надо. Он путешественников в Петербурге нагонит. Вместо батюшки главным распорядителем путешествия будет дядюшка Афанасий Андреевич.

Афанасий Андреевич вынимает табакерку, стучит по ней пальцами и заправляет понюшку.

– Отвезу, Иван Николаевич! Не изволь беспокоиться, всех по назначению доставлю! Мне ли не знать Санкт-Петербурга?

И вдруг дядюшка задумывается: ведь он не бывал в столице чуть не двадцать лет, а может, и больше. Может, и Петербург так переменился, что не узнаешь? А может, и дороги туда не те? Как тут быть? Афанасий Андреевич не выходит из задумчивости и по возвращении в Шмаково.

– Григорий!.. Как нам быть?

– Не могу знать, сударь! – тихо и даже печально ответствует Григорий. Теперь он сам изумлен и даже отчасти озадачен дядюшкиной экспромтой. Барин в собственные поля не выезжал никогда, а тут на – Петербург!..

– Экая напасть!.. – грустит Афанасий Андреевич.

Как же не напасть, если еще в дорогу не собрались, а уже возникают перед тобой непредвиденные дорожные затруднения!

 
И в чувствах и в уме дымится адский мрак… —
 

приободрился было Григорий.

– Ну, ну! – с оживающей надеждой взирает на Григория Афанасий Андреевич. – Никак, подлец, опять угадал?

Но Григорий не оправдывает надежд и сникает на полустишии. Куда уж там? Все теперь мрак!..

А время летит, и возок, который воздвигают в Новоспасском, растет не по дням, а по часам. Мишель ходит и разглядывает, как раскинулись на снегу огромные полозья, а над ними обозначились будущие стенки. Есть уже в них и будущие окна и дверцы. Накроют возок крышей, запрягут в него лошадей – и пошел, трогай!..

К дорожным сборам неожиданно прибавились новости. Их принесла последняя книжка «Русского вестника», выданная на 1817 год. Журнал перечитали в Новоспасском все и, читая, не могли надивиться: «Про нас пишут!..»

Когда первые волнения улеглись, Мишель унес «Русский вестник» в детскую, сел к печке и еще раз перечитал:

ПОДВИГ СВЯЩЕННИКА СЕЛА НОВОСПАССКОГО

(Сообщено из Ельни)

В 1812 году, когда Наполеон, враг мира и спокойствия, вторгся в пределы любезного нашего Отечества; когда несметные полчища его сопутников и единомышленников, грозивших повсеместным опустошением, рассеялись в пределах смоленских, когда село Новоспасское, отстоявшее от города Ельни в двадцати верстах, подвержено было равной участи с прочими селениями Смоленской губернии…

Помещик и ктитор того села, капитан Глинка, обремененный многочисленным семейством, удалился по мере приближения неприятеля в другие губернии, поручив храм Преображения господня со всеми церковными утварьми охранению и попечению священника Иоанна Стабровского…

Крестьяне, вразумляемые и одушевляемые его советами, общими силами нападали на отряды врагов, устремлявшихся к грабежу и разорению.

30 августа неприятельский отряд, состоявший из семидесяти человек, окружил церковь… Враги, тщетно силившиеся пробиться в железные двери и решетки, сделали выстрел из ружья…»

Уж не сам ли отец Иван вошел в это время в детскую и протянул руку к окну: «Как пальнет шерамыжник прямо в окно!..»

Мишель снова глянул на журнальную страницу и между печатных титлов будто в самом деле обозначился перед ним немудрящий старик и, дивясь на журнальное о себе известие, даже по коленке себя хлопнул: «Не поверит попадья, ни за что не поверит!..»

И не то сам отец Иван забегал по детской, не то побежали за ним отсветы от печки, не то попадья потянула за рукав отца Ивана: «Да будет тебе, выдумщик, будет тебе, старый! Делать, что ли, столичным журналам нечего, чтоб о тебе писать?!» Мишель отрывается от журнала и вздыхает. Нет, не дожил отец Иван, нашлась и на него старость. Лег в церковной ограде под могильный бугорок.

В отсветах от печки все еще метались по детской неясные тени. Глубоко задумавшись, склонился над «Русским вестником» Михаил Глинка, потом бережно закрыл журнал и встал. Прислонился к печке на том месте, где любил стоять, рассуждая о птицах, Аким.

Где-то около самого дома постукивали молотки. Петербургский возок был совсем готов, и стенки в самом деле обивали изнутри мехом.

Глава девятая

В те дни в доме все окончательно спуталось. Промелькнули святки, на святки наскакал Новый год, и тогда началось уже нивесть что. Горничные и казачки бегали по всем комнатам, снизу наверх, сверху вниз:

– Кто укладывал барынино кружево?

Но никто этого не помнил.

– Куда запропастились барышнины козловые башмачки?

Но и этого тоже никто не знал.

Дорожные баулы вытряхивались до дна и укладывались заново. Шутка ли, не куда-нибудь ехать – в Петербург!

Быть в Петербурге! Быть-быть-быть! – высвистывал Захар Иванович, но, несмотря на ученость, не угадал даже собственной судьбы. Шмаковский Григорий, мрачно вздыхая, повез Захара Ивановича вовсе не в Петербург, а к дядюшке Афанасию Андреевичу на долгую побывку.

– Завтра, Михайла, окончательно выезжаем! – дядюшка Афанасий Андреевич стоял перед Мишелем в теплом дорожном сюртуке. – Завтра, пойми, окончательно едем, слышишь, медведь?

Мишель, кажется, расслышал.

Но до отъезда ему еще нужно было о многом сообразить. Кому поручить птиц, которые не отправляются в петербургский вояж? Как быть с книгами? «Странствия» опять строптивятся – не желают уместиться даже в батюшкином хитроумном возке. Очень бы хорошо еще прихватить с собой в возок няньку Авдотью. Но в санкт-петербургский пансион с няньками не ездят. Про то батюшка окончательно объявил.

– Вот вернусь, Авдотьюшка, на побывку, ты мне песен припаси. А я тебе про Петербург расскажу!

Так на том и порешили. И как будто ладно решили, а оба пригорюнились. Грустит, расставаясь с Михайлушкой, нянька Авдотья и, затаясь, роняет слезу. Провожает нянька воспитание свое ласковое на дальнюю чужбину и поет ему напоследок песни, чтоб оборонили питомца от всякого горя-злосчастья. Песня все может!

Хмурится и сопит, расставаясь с Авдотьей, и сам новоспасский наследник. Нет-нет да и глянет на няньку: «Как же нам с тобой жить в разлуке?» А того не ведает, что нет на свете силы, которая могла бы их разлучить.

В январский морозный день 1818 года петербургский возок придвинулся к самому парадному крыльцу. Туда еще сносили какие-то дорожные мешки и непредвиденные чемоданы. Чемоданы втискивали в возок и никак не могли их втиснуть. Даже батюшкин размах оказался мал для семейного путешествия. Потом все примерялись, как в возке рассесться, но никак не могли устроиться. И, конечно, бегали по всему дому и кричали на все голоса:

– Мишель! Где Мишель?

– Миша!

– Михайла!

Он стоял в зале у рояля, склонив голову набок, и о чем-то думал.

– Михайла! – надрывался дядюшка Афанасий Андреевич.

– Иду, давно иду! – отвечал из залы Мишель.

И вот все, наконец, расселись в возке. Управитель Илья Лукич фасонисто захлопнул за господами дверцу:

– Трогай, Прохор!

– В Санкт-Петербург!

Полозья заскрипели, возок качнулся, покатился по узкому запорошенному следу, свернул на лесной первопуток и поплыл, охая и колыхаясь, к столбовой дороге-большаку.

Дорога! Кто тебя, беспокойная, первый проложил? Кто тебя людям указал? Куда бежишь, безначальная, откуда вьешься, вековечная? Куда зовешь, куда манишь и что каждому сулишь?

Сколько путей-стежек на тебе, дорога, сошлось, сколько проселков к тебе со всей Руси сбежалось, а ты знай летишь вперед да вперед и все поднимаешь народ с дедова поселения.

Невелики, кажись, и посулы твои, дороженька! Не сокровища-клады обещаешь, не в каменные палаты приглашаешь – зовешь ты искать правду-счастье на земле, только и всего!

Но кто раз возьмет в руки березовый посошок, тот уж твой, дорога, тот с тобой навеки побратался, тот пойдет.

Глянут на путника придорожные села, поманят дрожащим огоньком: приверни! Нет, не привернет беспокойный человек. Кто остановится, тот назад пойдет; кто устал, тот с пути свернул.

Выплывают из туманного инея встречные города; скачут тройки, вздымая снежную пыль; идут пешие, едут конные; катится по дорогам, охая и кряхтя, новоспасский возок.

Сколько в возке людей, столько у них путей. Шмаковскому дядюшке Афанасию Андреевичу никуда не ходить, ему в Шмакове век довековать. Новоспасской госпоже Евгении Андреевне с новоспасской барышней Пелагеей Ивановной в родной дом вернуться. А Михайле Ивановичу в странствиях жить, ему по нехоженым дорогам далеко итти. Что ж, он пойдет, он не остановится: кто Жар-птицу на ближних дорогах добывал?

Соловьи-разбойники путь ему заступят, а он тех разбойных соловьев побьет! Кто жар-песни без ратного поля добывал?..

Кони тянут новоспасский возок, поскрипывают под возком полозья. Глянуть бы Михайле Ивановичу в морозную ночь: не манят ли назад дедовы новоспасские огни? Нет, в Новоспасском ему только отчий дом, а в жар-песнях ему родина, богатырской силой вскормленная, родина Русь!

Плывут мимо возка встречные поселения, провожают его серебряные леса. А дорога вперед бежит, по дороге ветер ходит, ветер на деревушки покрикивает: «Берегись, снесу-у!..» – «Врешь, не снесешь – выстоим!..»

Нет такой бури-урагана, против которой не выстоит Русь. Спроси у памятного Двенадцатого года, спроси у каждого, кто жил на Руси в бурю, во грозу.

Ходит по дорогам мороз, кует Руси ледяные оковы; ходит-надзирает, как бы те оковы не распались, как бы те цепи не порвались. И сколько ни ходит, а заковать Русь не может.

Придет день, встанет народ, все оковы разбросает: «Вот она – я Русь!..»

И раскроются все дороги, побегут раздольные к правде-счастью.

Не зря полюбился тебе дорожный посох. Иди, Русь!..

Часть вторая

На фонтанных берегах

Глава первая

Давно ли первые вельможи государства воздвигали на Фонтанке загородные дворцы? Давно ли поднялись на фонтанных берегах летние сады-парадизы? Давно ли бывало, что сам император Павел Петрович кричал, брызжа слюной, на вчерашнего любимца: «С глаз долой, из столицы вон!..», а догадливый царедворец отъезжал за Фонтанку и благополучно переживал здесь опалу, числясь по Санкт-Петербургу в нетях.

Но если хрипел Павел Петрович, вздымая царственною трость: «В Сибирь!» – тогда уже не спасали виновного фонтанные палаты. Тогда не только вельможи – каменные львы, поставленные у подъездов, и те, казалось, поджимали хвосты.

Да такие ли еще бури поднимал Павел Петрович, пока не отпели ему вечную память! И хоть пели придворные и митрополичьи хоры чувствительно и протяжно, не надолго хватило той вечной памяти. Только каменные львы, стоя у вельможных подъездов, с опаской взирают в прошлое раскосым глазом: «А ну, как опять наскачет Павел Петрович? Ну, как обозначится за толстозадым кучером царский треух, а из-под треуха снова глянет грозным кукишем курносый царь?..»

Только никогда ведь не бывало, чтобы прискакал назад тот, кто в бозе почил, будь то хоть царское величество сам Павел Петрович. И царствует ныне на Руси Александр Павлович, царствует без году двадцать лет, и поют ему до времени многая лета. Поют хорно и нотно, но не взирает на суету сует смятенный духом Александр Павлович. Мысли царя земного обращены ныне к небесному. Кудлатый монах именем Фотий бряцает веригами и вещает самодержцу о пришествии сатаны: «Посеет бурю царь тьмы и пожнет бунт!..» Знает лукавый пророк, что есть такая лихоманка на царей, от которой каждого трясет великим трусом, и закрещивает сатану во всех углах царского кабинета. «Аминь, аминь! Бди, царь, ратоборствуй, Благословенный!..»

Александр Павлович молится с Фотием по церковным книгам, а на смену ему сзывает великосветских кликуш и прорицательниц судеб, чтобы еще глубже проникнуть в тайну тайн. Несет от них ныне не смрадным зельем, вареным, как встарь, на Лысой горе, – веет от молельщиц росным ладаном и терпкой лавандой. Тихие фимиамы струятся в сердце царево, и успокаивается его смятенный дух: не восстанут на царей народы!..

О том и печется Священный союз царей против народов. В Европе руководствует Священным союзом премудрый немец Меттерних, а к России особо приставлен Александром Павловичем доморощенный Змей Горыныч – граф Аракчеев. Граф Алексей Андреевич меряет Русь оловянным глазом и лает на нее коротким гнусавым лаем:

– Смирна-а!

Бьют на вахт-парадах барабаны, тонкими трелями заливаются полковые флейты и свистят на экзекуциях шпицрутены: «Смирись, Русь! Крещенная славой Двенадцатого года, вернись вспять!..»

Для того же действует в Санкт-Петербурге и библейское общество. Если дать каждому верноподданному священную книгу библию, он ее прочтет, всю власть уважит и сам смирится во спасение души.

Священной тишиной полнится стольный град. Невозмутимо течет державная Нева, и неторопливо льется в нее река Фонтанка. Как встарь, стоят на фонтанных берегах палаты Голицыных, Кочубеев, Шереметевых, Долгоруких и, как встарь, глядятся в зеркало вод. Проступают сквозь речную зыбь спесивые гербы и пышные фронтоны; чуть качаясь в глубине, белеют мраморные колоннады. Но куда же ушло, в каких пучинах потонуло былое приволье здешних мест?

Перекинулись через Фонтанку мосты, прошли по топям новые «першпективы»: которая – на Москву, которая – в Красный Кабак, к Царскому Селу. И глядь, стоят ныне фонтанные летние палаты чуть-чуть не бок о бок с Зимним дворцом. А вокруг, во все стороны, – никакими верстами не измеришь, – ширится царствующий град. Смотрят немигаючи былые загородные палаты, уставив на Невскую першпективу широкие окна богемского стекла: никак кто-то опять скачет?..

И точно: на Фонтанку скачет самодержец Александр Павлович, поспешая к другу сердца Александру Голицыну. Министр народного просвещения Александр Николаевич Голицын ведет Александра Павловича в молельню, погруженную в непроницаемый мрак. Царь и министр коленопреклоненно молятся у изголовья пустопорожнего мистического гроба. Единственная лампада, хитро спрятанная в хрустальное пылающее сердце, бросает багровый луч на лысый лоб и обрюзгшие щеки царя. Царь и царедворец творят без слов молитву: в ней еще надежнее открывается духовному взору будущее.

– Не восстанут народы! Аминь!

Утешенный Александр Благословенный целует друга сердца Александра Голицына…

Но даже у изголовья мистического гроба не открывается самодержцу тайна тайн. Не ведает ни царь, ни министр, что в том же голицынском доме, в дальней квартире, отведенной министерскому чиновнику Александру Тургеневу, еще один Александр, родом Пушкин, уже прочел молодым ясным голосом здесь же сложенные им стихи:

 
…Тираны мира, трепещите!
А вы мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!..
 

На потаенных пирушках не участвуют, как прежде, театральные девы. И хотя пенится за столом искрометная вдова Клико, престранны, однако, застольные речи: о вольности, о гражданственных правах, а далее и пересказать страшно! И пусть бы привезли гвардейские шалуны из парижского похода модных лореток. Так нет! Вывезли, прости господи, заразу – вольный дух. Вот оно, поношение основ! Только опять же не в шалунах беда. Шалуны на дедовы вотчины сядут и в ум придут. Им ли, многодушным владетелям, шалить? Беда в том, что развелись в Петровом граде малодушные и даже вовсе бездушные господа дворяне да разночинная мелочь. Эти сроду вдовы Клико не знали; эти не от французской заразы пьяны – они русским умом тверёзы. И вместо того чтобы тешиться с вдовой Клико или хотя бы с крепостной девкой, вопят чуть что не на улице: «Смерть тиранам!»

Да разве беда ходит одна? Купецкие бороды тоже весь Невский заполонили и на Фонтанку вышли. На Невском – хлебные конторы, откупщики, банки. На Фонтанке барские сады под топор пошли: «А ну-ка, ваши графские сиятельства, расступись!»

«Это еще что?» – «Купеческого сына Конона Колотушкина собственный дом». – «А это?» – «Первогильдейного купца Федора Лаптева строение…»

И поднялись вместо садов-парадизов доходные купецкие домищи, которые в три, а которые и в четыре этажа. Стоят и тоже в Фонтанку смотрятся. А на что им глядеть? Ни пилястров, ни лоджий каких – ничего у них нет. Львов у подъездов, и тех нету. Только давят фонтанные берега унылым степенством.

Но если спуститься по Фонтанке вниз, к дальнему Калинкину мосту, там, в Коломне, ни дворян, ни купцов нет. На какие тут гербы любоваться, если прибита над дверью малярная кисть или самоварная труба, а у соседа разложены под окнами портновский приклад да сапожная ветошь? Здесь сбежались к реке голь да мелкота, у иного домишки вместо крыши какое-то воронье гнездо торчит; рядом у флигеля весь фасад перекосило, а подальше толпится самостройная калечь у самого берега: того и гляди, нырнет в фонтанную реку.

Один срам для столичной красоты! Вот и гонят их к чорту на кулички, на Козье Болото, в Большую Коломну да в Малую!..

И берега у Фонтанки здесь не те, кое-как лицованы. И сама Фонтанка будто нехотя течет: мимо, мимо…

Не на чем бы и глазу остановиться у Калинкина моста, если бы не владения господина Отто. Тот дом растопырился на берегу, что заезжая щеголиха в фижмах, а при доме флигели, службы, конюшни да необъятный сад. Владение, что и говорить, барское. Только богатые баре хором в Коломне не снимают. Но и господин Отто не таков, чтобы терпеть убытки: на что же тогда российская казна?

И пошло владение в казну, под Благородный пансион. Пансионское начальство приставило к подъезду дородного швейцара: нет в пансион ни входа, ни выхода оттуда без начальственного разрешения.

А по осеннему ненастью вокруг пансиона тоже тишина. Разве пристанет к Калинкину мосту запоздалая рыбачья лодка да будочник гаркнет: «Отчаливай, дьявол!» – и, еще не завершив всей словесной фигуры, уже получит от рыбаков животрепещущую дань и опять надолго скроется в будку. То ли дело сидеть инвалиду в тепле, когда налетает со взморья ледяной ветер, норовя забраться тебе в самую душу! Не выскочил бы на улицу в такую непогоду и вихрастый мальчишка из сапожной, если бы не привел его в движение подзатыльник, вечный двигатель всех ремесел. Не вышел бы на Козье Болото и отставной копиист с самопалом, если бы не померещился охотнику кулик. А какие на Козьем Болоте кулики? Только поднял на воздух перепуганных ворон, да вороны и провожают незадачливого стрелка…

В Коломне на улицах считанные люди. Работный народ еще до света на стройки ушел и до ночи назад не будет. Мастеровые, не разгибаясь, стоят у верстаков. Вдовы-чиновницы торопятся засветло допить кофей. И мужской пол без определенных занятий поспешнее раскладывает гранд-пасьянсы: «Эх, судьба-индейка! На сальную свечу презренного металла, пардон, нет!»

Так и живет в Коломне отставная жизнь: кто сохранил от всей былой роскоши одну расшитую шнуром венгерку, у кого вся летопись жизни расползлась сальными пятнами по старой фризовой шинели: «Эхма, решето-шинель!»

А за окном осень с зимой наперегонки бегут. Когда в Петербурге осень, когда зима – ни один календарь не угадает, будь то хоть Брюсов календарь. В царствующем граде, по правде сказать, не то что осень от зимы, а день от ночи не всегда отличить можно. Шут его знает, был сегодня день или вовсе не был?

Спасибо начальству, открыли в Коломне Благородный пансион. С тех пор на него люди и прикидывают: «Никак пансионские учители по домам пошли? День-то, выходит, опять убежал?..»