Текст книги "Рождение музыканта"

Автор книги: Алексей Новиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Глава пятая

В то лето ожидали, что петербургский дядюшка Иван Андреевич непременно будет на побывку в Шмаково, но лето шло, а Иван Андреевич не являлся.

Пробовал Мишель осведомиться о Петербурге у батюшки, но с батюшкой до музыки нескоро доберешься. Правда, Иван Николаевич откликнулся на расспросы с полной охотой: рассказал сыну о министерствах и о комиссариатских департаментах, причем одни похвалил, а другие не одобрил. Потом перевел речь на Коллегию иностранных дел. В этой таинственной коллегии и предстоит вступить Михаилу Глинке на некое блестящее, но загадочное поприще.

– Дипломаты, Мишель, – наставляет Иван Николаевич, – великая сила! Ныне всей Европой движут.

Вот и жди от батюшки музыки, как раз дождешься!

– А слоновый двор в Петербурге есть?

– Какой слоновый двор?

– На котором слоны живут…

– Слоны?! А к чему бы тебе, мой друг, слоны? – Иван Николаевич куда более склонен вернуться к Коллегии иностранных дел. – Слонового двора, полагаю, нынче нет, то в старину было. А станешь, Мишель, дипломатом, на конгрессы поедешь! К чему же тебе слоны? Слоны – пустое. Охочий человек из мухи слона смастерит, а много ль в тех слонах проку?

В том Мишель с батюшкой не спорит. И слоны понадобились ему единственно для того, чтобы отъехать подальше от европейских конгрессов. Но как же все-таки пробиться поближе к музыке? Спроси у батюшки про музыку прямиком, он только рукой махнет: нашел, мол, для рассуждения предмет! Стало быть, снова нужно трогаться в дальний объезд.

– А хороши ли, батюшка, в Петербурге театры?

– Театры, друг мой, точно, примечательны! На представления собираются, скажу тебе, сотни, а пожалуй, и тысячи людей. Можешь ты этакое многолюдство обнять? Ввечеру катят к театру кареты, сани, возки; форейторы кричат, кучера…

– И поют?

– Кто поет? – удивляется Иван Николаевич. Ему невдомек, что, не дождавшись театрального съезда, Мишель давно перебрался с площади в самый театр. – Да кто же поет? – переспрашивает Иван Николаевич.

– Когда представление начинается, ведь тогда непременно поют?

– А!.. Это тоже разно бывает. Когда трагедия объявлена, тогда ее стихами сказывают, а вот если опера, тогда изъясняют мысли и стихами и прозой. А когда положено, тогда, точно, арии поют и музыка играет…

Добрались-таки до музыки.

– Любопытно, батюшка, какие же в Петербурге оперы играют?

– Ну кто ж их упомнит? Представляют и Орфея, и Февея, и Сбитеньщика, опять же Андромеду совокупно с Персеем, и Мельника-колдуна… Кто их всех в памяти удержит? Я, мой друг, тогда в театр езжал, когда тебя и на свете не было, вот какая давность… А впрочем, – припоминает Иван Николаевич, – есть преславная опера «Русалка-Леста». Ее и доныне на театре играют…

Батюшка, против обыкновения, никуда не торопится. Побывав с утра в оранжереях, он находится в отменно добром расположении духа: французская слива хоть и запаздывает, зато обещает щедрые дары. И «Русалка-Леста», выплыв из небытия, увлекает воображение Ивана Николаевича.

– Положительно утверждать можно, что нет в столицах такого просвещенного человека, который не удостоил бы Лесту многократным посещением. А приезжие семейства с бою добывают ложи на знатную «Русалку»… Вообрази ты себе, друг мой, театр. А на театре показан днепровский берег и в отдалении – вообрази! – ходит натуральная речная волна…

Из батюшкиного рассказа явствует, что из той волны на днепровский берег то и дело выходят русалки. Потанцуют, споют – и обратно в Днепр.

– А тут ударяют гром и молния, – повествует батюшка, – на театре свищет ветер, Днепр ревет, и русалки спасаются от напасти на берег.

Такое поведение русалок кажется Мишелю несколько странным: какие же русалки поплывут в бурю к берегу? Однако Мишель ни о чем батюшку не спрашивает, чтобы только не перебить рассказа. А из рассказа немедля выясняется, что бестолковых русалок на берегу накрывает непроницаемый мрак и на театр – еще раз молния и гром! – толпой лезут чудовища, и с ними бьется князь Видостан, которого любит главная русалка Леста. Побей князь Видостан чудовищ, может, и добрался бы он до какого-нибудь толка, но в опере, оказывается, нет ни минуты отдыха молнии и грому. Гром гремит, молния сверкает, и князь Видостан, ничего не свершив, исчезает во тьме вместе с чудовищами. А по театру летят на проволоках потешные огни, и в руках у главной Лесты факелом пылает волшебный кубок. Все события совершаются так быстро, что Мишель, слушая батюшку, ничего не успевает сообразить. Между тем проворная русалка Леста с факелом в руках уже успела стать отшельницей, однако все еще любит князя Видостана.

«Так вот из-за чего поднялась вся кутерьма!» – догадывается Мишель, и ему кажется, что теперь-то батюшка изъяснит, наконец, самую суть. Куда там! Гром и буря – и нет уже на театре ни отшельницы, ни волшебного кубка. Вместо них лихо пляшет заколдованное дерево, обернувшееся мельницей, а ему подплясывают веселые духи, которым нет никакого дела до всего ранее происшедшего. А в это время под рев бури из подполья показывается… мертвая голова. «Ага, – настораживается Мишель, – уж голова-то, наверное, что-нибудь объяснит». Но безотлучные грома и молнии работают наславу, и мертвая голова кубарем летит в преисподнюю.

– И вообрази ты себе, друг мой, – продолжает повествование батюшка, – вообрази любопытство и восторги публики, когда все сие является на театре в один вечер… Да я тебе еще кратко изъяснил, а что там не только на берегу, а в разных теремах вершится!.. Точно, преславная опера, Мишель! – И батюшка переходит к апофеозу.

В апофеозе выплывают лебеди, а на лебедях громоздятся русалки, которые усердно машут розовыми гирляндами. Леста садится на хрустальный трон, и тогда прочие русалки пляшут вокруг нее чувствительный балет. Впрочем, несчастная Леста попрежнему тоскует по князе Видостане, хотя именно князь Видостан, преклонив колено, стоит перед самым ее носом. И все, замерев, слушают небесную гармонию.

Мишель попытался было уцепиться хоть за небесную гармонию, но как раз о ней батюшка ничего более и не сообщил.

– Про то, друг мой, сочинителю оперы лучше знать! А модники наши тем тешатся, что допреж Петербурга сию музыку по всей Неметчине одобрили…

– А князь Видостан успел ли с Лестой свадьбу сыграть?

– Какое там! – смеется Иван Николаевич. – Про то новые оперы изъяснят. К «Лесте» три продолжения писаны, и все три на театре играют. Да, признаться, их я не видывал – когда успеешь?

Эти неожиданные продолжения пуще грома и молнии сразили Мишеля. Вот так театры в Санкт-Петербурге! На одних русалок жизни нехватит! Да еще будь бы русалки как русалки…

– Сдается, батюшка, что русалки, которые на театре представляют, на наших вовсе не похожи?

– Как не похожи? – хитро усмехнулся Иван Николаевич. – Сказывал же я тебе, что на театре показан днепровский брег и князь Видостан… – Но тут батюшка вспомнил о делах и с привычной быстротой скрылся в кабинете.

Мишель погрузился в глубокие размышления. Насчет русалок в театре ничего не смыслят. Когда русалка поет, на реке так тихо бывает, что всплеск плотицы слышно. Никогда она под гром да молнию петь не будет – нашли дуру! Когда русалка на заре косы выжимает, струйки, стекая, точно хрусталем звенят. Ну кто же ее на хрустальном троне видел, да еще с гирляндами? Этакий вздор! А насчет небесных гармоний и вовсе уму непостижимо. Никогда еще не слыхал Мишель таких гармоний, чтобы действовали вперемежку с громом и молнией.

И петербургские музыки снова скрылись в волнах мрака, как театральные русалки в Днепре. А ты сиди в Новоспасском и жди у моря погоды. До зимы все еще далеко, и дядюшка Иван Андреевич не едет. Хоть бы письмом известил: ждать его или вовсе не надеяться?

Глава шестaя

Письма от Ивана Андреевича приходят в Шмаково так редко, будто идут из Петербурга пешком.

– Давно бы, ma chère, должно от братца Ивана Андреевича извещение быть, – гадает Афанасий Андреевич, – почитай, с зимы ждем!

Елизавета Петровна наставляет на Афанасия Андреевича черепаховый лорнет и утвердительно кивает:

– Vraiment[13]13
  Верно, правда.


[Закрыть], с зимы…

– А почему же, мать моя, никакого уведомления нет? – допытывается Афанасий Андреевич. – Почему его нет?

Елизавета Петровна снова смотрит в лорнет:

– Vraiment, почему же его нет, Athanas?

– Vraiment, vraiment! – сердится дядюшка. – Ничего ты, мать моя, не смыслишь! – И, выговорившись, Афанасий Андреевич идет на мировую: – Как же нам быть, ma chère? He предвижу! – Но тут Афанасий Андреевич нападает на счастливую мысль и выходит из заколдованного круга: – Григорий! – кричит он. – Григорий!

Елизавета Петровна вздрагивает, а Григорий уже стоит в дверях, вращая глазами:

 
Вся кровь тревожится, смущается мой зрак,
И в чувствах и в уме дымится адский мрак!
Меч иль яд?!
 

«Что же он, подлец, выберет, неужто яд?» – загадывает Афанасий Андреевич, но вместо разгадки тетушка вдруг проявляет не свойственную ей твердость духа.

– Athanas! – трагически взывает она не хуже Григория и, взяв дядюшку под руку, уводит его в сад.

Елизавету Петровну всю жизнь мучают мигрени, но пуще мигреней боится она театра высокой трагедии, к которому столь привержен Афанасий Андреевич. Но что понимает Елизавета Петровна? Что она, в самом деле, в свою черепаху видит? Ведь долгожданное петербургское письмо вскорости и впрямь прибыло! Кто же его, как не Григорий, предсказал?

Ждали письма с зимы, ждали его весной и летом, а оно возьми да и обгони теперь осень – в аккурат к августу в Шмаково поспело. Со столичными новостями Афанасий Андреевич не замедлил отправиться в Новоспасское.

– Идем, старче, санкт-петербургские ведомости читать! – сказал дядюшка, встретив Мишеля, и по старой привычке хотел щелкнуть его конвертом по носу, но племянник ловко увернулся.

Когда все уселись в сиреневой беседке, Афанасий Андреевич извлек из конверта объемистую пачку листов. Письма Ивана Андреевича и впрямь походят на ведомости. Только столичный дядюшка не торопился выдавать их в свет. Когда вздумается – начнет письмо, когда захочет – продолжит. А потом письмо возьмет да и спрячется под какими-нибудь нотами. Если же Иван Андреевич на него натолкнется, то опять что-нибудь припишет.

Поначалу даже Иван Николаевич прислушивается к чтению одним ухом: вдруг отписал Иван Андреевич что-нибудь дельное?.. Да нет! Письмо, как всегда, набито музыкальной требухой. Иван Николаевич перестает прислушиваться и соображает про себя: «Против сиреневой беседки неплохо бы соорудить каскад под сенью диких виноградных лоз. Совсем неплохо!» – мысленно решает Иван Николаевич.

А из столичного письма все еще фонтаном бьют музыкальные известия. Когда читают дядюшкино письмо, Мишель ясно видит, как живет дядюшка за фортепиано и собирает у себя фортепианные вечера. А потом посещает вечера фортепианной музыки у своих ближних и дальних знакомых. Когда же нет таких вечеров, дядюшка отправляется в театр.

Сгорая от нетерпения, Мишель сам заглянул в письмо. Петербургские театры после знакомства с русалкой Лестой кажутся ему неразрешимою загадкой. Но из письма дядюшки Ивана Андреевича видно, что на театрах в Петербурге играют оперы и давних Мишелевых знакомцев – Мегюля и Керубини. Тут наверняка нечего опасаться ни грома, ни молнии. Тут, точно, обитает госпожа Гармония. Однако теперь, когда дядюшка мог бы все по порядку рассказать, из письма вовсе некстати выглянула петербургская тетушка Марина Осиповна, которая слала всем поименные поклоны. А за тетушкой объявились петербургские кузины, которые тоже не нашли ничего умнее, чем слать поименно всем свои глупые поцелуи. Тут письмо свернуло с поклонов и поцелуев на дядюшкину службу. Оказывается, что у дядюшки Ивана Андреевича есть и служба в Петербурге. Вот она-то и воспрепятствовала ему, к сердечному огорчению, выехать в Шмаково. Но Иван Андреевич за такие препоны со службой разочтется. По всему видать, что он заглядывает на свою службу куда реже, чем в театры. Службе отведено в письме ровно полстрохи, и то на задворках. Покончив со службой, письмо снова обратилось к театрам, и Афанасий Андреевич, поднеся листок к глазам, громко зачитал:

– «… второй год публика наша с неизменным восторгом встречает на театре каждое явление Ивана Сусанина, видя в древнем герое немеркнущую славу отечества, умноженную новыми Сусаниными в наши дни. «Хвала композитору Катерино Альбертовичу Кавосу, подарившему нас отечественной оперой!» – так восклицают у нас в собраниях и о том же пишут в журналах…»

Тут дядюшка Афанасий Андреевич, прервав чтение, поморщился, будто проглотил что-то кислое.

– «…Впрочем, – читал он далее, – высокие достоинства сей оперы принадлежат более намерениям достойного итальянского сочинителя, нежели исполнению. Составленная на русский манер, сия опера останется нестройным собранием бедных наших песен, не предназначенных для театра…»

– Ну вот, – расстраивается Афанасий Андреевич, – тут уж братец в превыспреннюю критику ударился. Нет, не я буду, если мы не услышим сию оперу! Надо тотчас братцу о нотах отписать!

Дядюшка Афанасий Андреевич стучит по столу кулаком, уверенный, что все будет непременно так, как он говорит.

Но вся беда в том, что если письма из Петербурга в Шмаково ходят по году, то из Шмакова в Петербург они отправляются и вовсе не каждый год. Если же случится такое чудо, что отпишет Афанасий Андреевич, тогда прочтет письмо в Петербурге Иван Андреевич и скажет:

– Тотчас надобно отправить просимые ноты братцу Афанасию Андреевичу…

А пройдет время, отыщет Иван Андреевич завалявшееся письмецо, перечтет, удивится и опять повторит:

– Ведь и впрямь надо отправить в Шмаково просимые ноты, непременно надо!..

Вот тогда-то, пожалуй, и разыграют в Шмакове удивительную оперу про Ивана Сусанина. Только какой же в Шмакове театр? Один намалеванный за́мок висит в боковой зале, и давно раскрыты в том за́мке все ходы и выходы, и гуляет там ветер из дыры в дыру. И никто в Шмакове не поет. Были когда-то у дядюшки Афанасия Андреевича такие певчие, что даже арии могли петь, но теперь о тех певчих и помину нет. От всего театра один Григорий остался. Нет, не действователь в жизни шмаковский дядюшка! Поручили бы Мишелю – не замедлил бы Иван Сусанин в пути.

Но как вообразить, что явится Иван Сусанин на театре? Батюшкины рассказы о лестах не выходят из головы. Если в Санкт-Петербурге русалок на лебедей посадили, как же там с мужиком поступят? Или тоже дадут ему в руки розовую гирлянду, а с боков гром и молнию приставят?.. И сколько ни воображает Мишель, не может вообразить, как это поет на театре костромской мужик Иван Сусанин по нотам, которые сочинил для него итальянец Катерино Кавос? Не итальянские же арии петь, в самом деле, костромичу?.. А песни разве сочиняют?..

И снова, как в прежние годы, когда приходила к барчуку нянька Авдотья, он допытывался у нее:

– Может, есть где-нибудь такие калики, нянька, которые песни сами сочиняют, только ты про них не знаешь?

И опять отвечает ему Авдотья Ивановна:

– Песня, Мишенька, в народе живет, в странствии красотой полнится. Кто ей, песне, словом поклонится, а кто другим. Кто ей голос приберет, а кто подголосок укажет. Песня от всего миру живет, оттого она разумом сильна. Песня от всей земли силу набирает, оттого она богатырям богатырь! А древние могутные богатыри, нешто они свои песни пели? Нет, касатик, и они ухо к земле приклоняли, ее, матерь, слушали; от хрестьянского миру песни брали, зато и спелись им песни богатырские. – Нянька помолчала, усмехнулась: – А помнишь, чай, Соловья-разбойника, что в Брынских лесах на дубу засел, на прямоезжих дороженьках залег? Вот тот Соловей-разбойник у народа не учился, тот своим умом свистал. На то он и разбойник. Тот Соловей земле не поклонился, на то он и чудище. Да ведь сам знаешь, чем те песни кончились? Пришлось Илье Муромцу его уму-разуму учить, вот как, касатик, было! А что старина, милый, то и деяние, а что деяние, то нам в память!

Мишель, сидя с нянькой у Десны, в задумчивости покусывал сухую травинку. А что если на театрах тоже Соловьи-разбойники в свист свищут, громами гремят, только Ильи Муромца на них нет?.. Он хотел было рассказать няньке про Ивана Сусанина, как он на театре поет, но раздумал. Эдакое дело надо прежде самому послушать. Мишель выплюнул разжеванную травинку и стал рассказывать няньке про Русалку-Лесту.

– Ну как, нянька?

– А что же тебе, Мишенька, сказать? На правду и вовсе не похоже, у русалок этак николи не бывает. А к чему она, неправда? Будто и неловко как-то…

В пригожие осенние дни они ходили с Авдотьей к дедову павильону. Павильона, правда, уже не было. Но осталось привычное, излюбленное за тишину место. Посидит Мишель с нянькой на бережку, перемолвится с ней словом и опять молчит.

Перелетным косяком тянули в теплые страны птицы. Провожая их взглядом, Мишель слушал прощальные птичьи голоса. Птицы улетят, а прощальные их голоса в песне останутся, в песне все есть! Похолодеет, поплачет небо и растеряет небесную синеву, а песни и ту синеву к себе приберут.

Песня все, как в зеркале, покажет. Только зеркало ничего удержать не может, а песня ничего назад не отдает. Все в песнях показано: как народ воевал, и как пашет, и какие думы думает. Экая в песнях высь! Экая глубь!..

 
Высота ли высота поднебесная,
Глубота ли глубота окиян-море…
 

Глава седьмая

Ненастную осень никто не зовет, никто ее приходом не торопит. Осень сама поторопится, сама прибежит. Скинет с коромысла ведра и давай поливать!

У осени времени много, ей с уходом не спешить. Характер у нее ехидный, не зря с хворями дружбу водит и в окошко им подмигивает: «А ну, ползучие, хватайте барчука, переберите ему белы косточки!» Хвори бы и рады, да барчук за книжками сидит и приступа к нему нет.

Все, кроме книжек, нужно бы ему забыть – скоро придется держать экзамен в петербургский пансион. Музыке бы тоже, пожалуй, надо подождать. Но Варвара Федоровна с этим никак не согласна.

Мишель знает в науках все, чему могла научить его наставница. А что знает, то его память назад никогда не отдает. Варвара Федоровна за науки спокойна и хлопочет только об одном: чтобы, сохрани бог, не было обиды музыке. И чем больше твердеет в этих мыслях Варенька, тем больше шатается незыблемое расписание занятий: музыкальный час то арифметике на ногу наступит, то отведет душу на безответной грамматике, то вдруг всем объявит войну – и диктанту, и географии, и истории.

– Мишель, – говорит Варвара Федоровна, – сегодня мы опять переменим расписание.

– С охотой! – отвечает питомец, а сам дивится: никогда раньше не отступала от расписания Варвара Федоровна.

Но все на свете кончается – кончаются и музыкальные часы.

Мишель закрыл крышку рояля и, как всегда, аккуратно прибрал ноты. Странное, однако, дело: теперь не Мишель стоит у рояля в раздумье, как бывало прежде, когда он вопрошал музыку, откуда она явилась и куда летит. Теперь подолгу сидит за роялем Варвара Федоровна: как это разыграл сегодня сонату Мишель?

Варвара Федоровна проиграла одну фразу, другую, переиграла еще раз все подряд, но все опять прозвучало так, как обычно звучит у Вареньки. Повторить то, что сделал с сонатой Мишель, сколько она ни бьется, не может. Словно раскрыла ты, музыка, свои высоты Мишелю, а перед Варенькой опять закрыла их.

Но не зависть и не ревность владеют Варварой Федоровной. Гордость наполняет ее сердце. Она первая угадала, что Мишель будет фортепианистом!.. Музыка, музыка! Всю нехитрую свою душу отдала тебе Варвара Федоровна, почему же ты не откроешь ей своей тайны, которая живет и зреет до поры в Новоспасском? А может быть, и усмехнешься ты, музыка, небесный дар, на Варенькину простоту: где, мол, тебе, Варвара Федоровна, отгадать, куда я Михаила Глинку прочу?..

И долго сидит Варвара Федоровна у рояля в неведении своем, а будущий фортепианист кончил музыкальный час – и в сад, благо солнышко выпросило себе у осени короткую прогулку.

Мишель копошится под деревьями и скликает сестер. Девочки бегут к нему, преисполненные любопытства. И расплата за любопытство наступает немедленно.

– Ай! – визжат девочки, увидя, что Мишель помахивает перед ними огромным извивающимся червем. – Не смей бросаться червяком!

– Бестолковые! Ну. не бестолковые ли вы? – возмущается Мишель. – Стану я бросать в вас этаким необыкновенным червем!

Но пока он их наставлял, девочки рассыпались по саду, и естествоиспытатель отправился с драгоценной добычей в свою детскую. Он тащит сюда травы, камни, коренья. А потом, любуясь на свои сокровища, вспоминает слова сердечного друга Ивана Маркеловича: «И в безделках постигаются таинства матери-натуры».

Между тем дядюшкин оркестр уже начал в зале сыгровку. Музыканты разучивали новую песню: «Ты заря ли моя, бела зорюшка». По присланным из столицы нотам ее выпевали две флейты, два кларнета, два фагота и две валторны. В помощь Якову сел за вторую валторну новый музыкант, произведенный в артисты из конюхов. Мишель пристроился к Тишке-кларнету и с ходу подыграл.

Песня была знакомая, и итти бы ей следовало именно так, как играла ее нянька Авдотья: и подголоски прибирать своим умом, своим ладом. А инструменты, послушные госпоже Гармонии, выпевали ее по-своему. Даже Мишелева флейта-пикколо, подчиняясь не то госпоже Гармонии, не то свирепому генерал-басу, тоже путала песню. К великому удивлению Тишки-кларнета, барчук задумался, перестал играть и слушал: у белой зари-зорюшки так и не получилось никакой дружбы с генерал-басом. Даже хуже: от этой нежданной встречи никому не поздоровилось. Как ни чаровали Мишеля звуки духовых инструментов, похожие на звук пастушьего рожка (это не касалось, разумеется, давней неприятельницы валторны!), Мишель бросил сыгровку и ушел к себе.

Загляни теперь в детскую – будто и ничего в ней не происходит. Сам ученый дрозд Захар Иванович укоризненно косит на хозяина бойким глазом: что сидишь, как пень?..

Но если молча сидит в детской владетель всех собранных здесь сокровищ и не притрагивается ни к ним, ни к скрипке, ни к гербариям, ни к птичьим клеткам, совсем напрасно полагает Захар Иванович, что счастливый властелин, всем пресытившись, препровождает время в безделье. Есть такой невидимый миру труд – думы. Они и одолели Мишеля. Странные, однако, мысли лезут в вихрастую голову. Повинны в них и многозвучная госпожа Гармония, и жесткий нравом генерал-бас, и нянька Авдотья. Чего бы, казалось, им делить? А дело вот в чем.

Есть на свете русское песенное царство. Все в том царстве свое, нигде не занятое: каждый златоверхий песенный теремок и каждая былинка. А еще есть на свете музыка: в том заморском царстве властвует госпожа Гармония, а командует генерал-бас. И хотя в том царстве тоже все свое, особенное, Мишель и там давно не чужой. Но зачем же генерал-бас на песню войной идет? Да еще госпожу Гармонию к тому же подбивает?

Слух у Мишеля – действователь; он не может не строить. А что построишь, когда рявкнет, явившись в песенное царство, генерал-бас да напустит на песню валторну и шеренгой пойдет на нее вся генеральская свита? То взлетит между ними песня, то опять потонет. Выходит, либо надо закрыть строго-настрого ход в песенное царство генерал-басу, либо…

– Чай пить! Чай пить! – заорал Захар Иванович, хотя время шло вовсе не к чаю, а к ужину.