Текст книги "Преступление доктора Паровозова"

Автор книги: Алексей Моторов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Мы уже не возражали, нам было все равно. Выгонят – не выгонят!

Опять разлили, опять выпили, даже и не помню, за что, потом Сергунька залез с головой под свою лежанку, долго и громко шарил там, наконец вытащил затертый бархатный альбом и сдул с него пыль. Сдвинув рукой в сторону посуду, он торжественно открыл фолиант и начал повествование. О каждой фотографии он говорил подолгу, минут по пять. Примерно так:

– О! Гляди, это Юрка из Тамбова, духарной мужик, мы с ним в учебке вместе были в Псковской дивизии. А вот я в Рязани, с Гришкой из Воронежа, тоже был комик! А здесь я после первого прыжка, у самолета крайний! А тут мы втроем в самоволке! А это комбат наш, недавно майора получил, пять банок мог на грудь взять, и хоть бы хрен!

В таком ключе он говорил часа полтора, а мы уже настолько окосели, даже и забыли, что и вечерняя линейка закончилась, и пятое питание…

Сергунька оказался хоть и контуженым, но честным, и после презентации альбома он нас отпустил, напутствуя напоследок:

– Вы это… заходите, меня всегда тут найти можно, а если в лагере вашем на вас какая-нибудь падла наедет, то я приду и всех на уши поставлю!

Было совсем темно, дождь лупил вовсю, мы шли буквально наугад с нашими бутылками. Я первым заметил шоссе, буквально на пузе выполз на него по мокрой насыпи и, обессилев, присел на поваленный, сломанный пополам фонарный столб. На меня вдруг напал приступ хохота.

– Чего ржешь? – удивленно спросил меня Вовка, помогая вылезти Балагану, который оскальзывался в глине, падал и все никак не мог выбраться на асфальт.

– Да вот! – показал я им на столб. – Наверное, это Сергунькина жена пасть раскрыла, так он ее этим столбом по горбу!

Тут мы уже все втроем заржали и, шатаясь, в лагерь двинули. В темноте мы вышли немного не в том месте и оказались метрах в трехстах от главных ворот.

Пьяные, промокшие до нитки, все в глине, мы перелезли через забор у футбольного поля. Обернули наши оставшиеся три бутылки в какие-то лопухи, спрятав их в кустах недалеко от плаката с надписью: И ТЫ МОЖЕШЬ СТАТЬ ОЛИМПИЙЦЕМ!

Теперь осталось незаметно пробраться в нашу палату на втором этаже нового корпуса и прояснить обстановку. Завтра мне должно исполниться шестнадцать, и меня ждет незнакомая взрослая жизнь.

И на черта она сдалась! Мне и так хорошо.

Без имени и, в общем, без судьбы

Изо всех медицинских запахов вкуснее всего пахнет клеол. Если когда-нибудь в недалеком будущем в больницах придумают организовать хирургический процесс по типу автомобильного конвейера, то, чур, я буду на самом последнем этапе – повязки наклеивать.

Я стянул перчатки, бросил в таз, вышел в предбанник и с хрустом потянулся. Нет, последний этап в производстве хирургической операции – это не повязка. Последний этап – это написание протокола. Чем мне сейчас и предстоит заниматься.

Вот она, затертая толстая тетрадь, которая зовется операционным журналом. В Первой Градской все в стиле ретро. В других больницах протоколы на машинке печатают и вклеивают, а здесь изволь писать от руки, хорошо еще, не гусиным пером.

Я вновь облачился в белый халат и, нашарив в кармане ручку, присел за стол, раскрыл журнал, вписал число и сразу споткнулся на первой же графе: «Ф. И. О. больного». Потому что у нашего казачка ничего этого не было. Ни фамилии, ни имени, ни отчества. Ведь у него в карманах документов не оказалось, а сам он про себя ничего не успел сообщить. Поэтому запишем то же, что и на титульном листе в истории болезни: «Неизвестный».

Неизвестным быть плохо. Если ты, конечно, не знаменитый скульптор по имени Эрнст. И жить плохо, и умирать как-то не очень. Это я понял давным-давно, в бытность свою медбратом в реанимации. Неизвестных хоронят в общей могиле и за казенный счет. Безутешные родственники, если они есть у такого, не придут на погост, не высадят там анютины глазки, не поставят на могильный холм поминальный стакан.

Чтобы стать неизвестным, не нужно делать ничего сверхъестественного. Достаточно просто выйти из дому на пять минут без документов. Ведь улица недаром полна неожиданностей, и неожиданности эти далеко не всегда приятные. И когда человек без документов попадает в переплет и получает расстройство здоровья, которое не позволяет ему сообщить основные сведения о себе, он будет числиться неизвестным. В лучшем случае временно.

Потому что если такой бедняга не очнется и сам все про себя не расскажет, то шансов, что его найдут и опознают, не так уж много. Тут главное, чтобы родные сразу забили тревогу. А такое происходит далеко не всегда. Человек может быть одиноким, находиться в отпуске, командировке, или он может быть представителем той социальной среды, где отправиться в камеру на пятнадцать суток – дело обыденное и привычное.

Правда, есть и бюро несчастных случаев, и всякие другие организации, включая милицию, но я ни разу не видел, чтобы по поводу неизвестных начиналась суета. Лежит себе и лежит, а помер – ну что тут поделаешь. Да чего уж там говорить про неизвестных, когда я за столько лет лишь однажды видел настоящие следственные действия. Тогда в реанимацию приехала целая группа: фотограф, эксперт-криминалист и следователь. Они задавали нам вопросы, фотографировали, записывали, делали смывы, соскобы с тела, отстригали волосы с различных участков. И все потому, что тот, кого сбила машина и, не остановившись, растворилась в ночи, был переводчиком «Интуриста». А у «Интуриста» кураторы известно кто.

А что касается простых смертных, тут никто никакого рвения не проявлял. Обычно все ограничивалось выдачей справки, что такой-то гражданин лежит в больнице с серьезным диагнозом и допросить его нет никакой возможности в связи с его общим тяжелым состоянием. Причем справку эту следователи получали почти всегда в коридоре. Я даже не помню, чтобы хоть раз кто-то из них попросил взглянуть на пострадавшего. Пусть и ради любопытства. Может, там, в палате, и в помине нет никакого стреляного, резаного, повешенного.

Удивляло и то, что никто не интересовался вещами неизвестных. Всякими бумажками в карманах, ключами, билетами на транспорт. А ведь в кино все время показывали, как буквально по трамвайному билету раскрывались невероятно запутанные преступления. Как-то раз привезли мужика с записной книжкой в кармане, а в ней сотни телефонов, и никому до этого нет дела.

Тогда я вечером взял и стал названивать по всем этим номерам, по взглядам коллег ясно понимая, что они принимают меня за малахольного. Но зато где-то на десятой попытке я дозвонился до человека, который сразу понял, о ком идет речь, и мы вместе разыскали его жену. Сразу стало спокойнее.

Однажды привезли к нам в реанимацию шизофреника. Дело было в начале весны, когда у таких больных расщепление сознания напоминает термоядерную реакцию. В том смысле, что все происходит бурно и непредсказуемо. Нашему пациенту пришла мысль не затягивать лечебный процесс, а исцелиться за мгновение, которое свистит, как пуля у виска. Вот он взял и шарахнул месячную дозу галоперидола разом. Хорошо, что это тут же заметили родственники. Поэтому он поступил вовремя, хоть и в коме, но зато без остановки дыхания. Мы его за пару суток привели в порядок, еще день потребовался для согласования перевода в специализированный стационар, то есть в психушку. И к вечеру третьего дня приехала перевозка с фельдшерицей, наша сестра-хозяйка сгоняла на склад, принесла вещи этого шизофреника-новатора, в которые тот стал неспешно облачаться.

Это был первый и последний случай на моей памяти, когда реанимационный больной посреди блока натягивал на себя брюки, рубаху, свитер, наматывал шарф, застегивал пальто. Я стоял рядом и контролировал каждое его движение, мало ли что. Хотя мужик при желании мог бы убить меня одним щелчком. Он бы здоровенным, высоченным, чем-то напоминал бегемота своей огромной неспешностью и все время бормотал себе под нос. Очевидно, одно его сокровенное «я» постоянно выясняло отношения с другим.

В этот момент доктор Короткова сдавала смену доктору Климкиной, которая вышла в ночь.

– А этот неизвестный как позавчера поступил в коме, так до сих пор в ней и пребывает, – показав на четвертую койку и лежащего на ней пациента, сообщила Короткова. – Сначала нейрохирурги решили, что там субдуральная гематома, думали уже брать на трепанацию, видишь, даже голову обрить успели. А теперь считают, что здесь ушиб мозга, так что будем консервативно вести.

А голову ему как раз я позавчера обрил. Я столько народу здесь под ноль обкатал – и не сосчитать. Половинкой лезвия «Нева» на зажиме. Просто каким-то севильским цирюльником иногда себя ощущаю.

Тем временем я решил помочь одеться огромному бегемоту-шизофренику, а то ему никак не удавалось застегнуть верхнюю пуговицу пальто, которая все выскальзывала из его толстых, как сардельки, пальцев. И, сделав полшага по направлению к нему, я вдруг услышал, что же он бормочет.

– Да почему сразу неизвестный, очень даже известный, это Тишков Сергей Палыч, мы с ним в одном цеху, почитай, лет тридцать на «Серпе и Молоте». Наши станки рядышком стоят, и в профилакторий вместе на Пахру ездили, да и живем в одном доме.

Ничего себе! Правда, мало ли что может сказать человек, которого увозят в психушку. С другой стороны, а вдруг и правда, чем черт не шутит! Жестами и мимикой я просигналил Коротковой и Климкиной.

Они приблизились и с интересом послушали.

– Просто сейчас постригся Сергей Палыч, вот его и не узнать. А так он под «полечку» любит, а я под «полубокс». Мы все время в одну парикмахерскую ходим, на Красном Маяке.

– Подождите! Вы что, – не выдержала Климкина, – и правда его знаете?

– Говорю же, – продолжал бубнить тот, – работаем вместе, живем рядом, я его еще позавчера сразу признал.

При этом он почему-то не смотрел ни на своего знакомого, ни на нас, а стоял уставившись в пол.

– Так, может, вы тогда и адрес его скажете, если живете рядом, – смело предположила Короткова. – А еще лучше телефон?

– Да чего ж не сказать, – все так же разглядывая какую-то точку на полу, невозмутимо продолжал тот, – и адрес скажу, и телефон. Я ж говорю, мы ж в соседних подъездах с Сергей Палычем, с семьдесят четвертого года, в одном доме.

По-прежнему не поднимая глаз, он продиктовал мне все эти данные, нахлобучил шапку и отправился в психиатрическую лечебницу получать свой галоперидол в утвержденных схемах и под пристальным наблюдением. А я побежал звонить, сгорая от любопытства.

Выяснилось, что все чистая правда. Сергей Палыч, фрезеровщик с «Серпа и Молота», накопил отгулов и решил на неделю съездить в родную деревню, в Серпуховской район, проведать родню. И на платформе Царицыно поскользнулся на льду, ударившись головой о ступеньку. Поэтому его никто и не хватился, думали, он в деревне на печке лежит. А лежал он в это время в реанимации, где его соседом по койке оказался сосед и по дому, и по цеху. Вот как бывает.

А раз зимой, в воскресенье, иду я на очередное суточное дежурство. Гляжу, у дверей реанимации стоит военный, небольшой, худощавый, лет сорока, с каким-то уставшим лицом, судя по двум маленьким звездочкам на погонах, прапорщик, и давит на кнопку звонка. И по всему как-то мне стало понятно, что торчит он здесь уже долго. А если в реанимации утром двери заранее не открыли, то можно звонить до посинения, к пересменке обычно там такая кутерьма творится, даже звонка не слышно. Я в таких случаях бежал по лестнице на первый этаж в приемный покой и оттуда поднимался на буфетном лифте в реанимацию. Я было завернул к лестнице, но вдруг решил полюбопытствовать у прапорщика, по какому поводу он явился с утра пораньше.

Оказалось, прапорщик служит в автобате и один из солдат его взвода, водитель армейского грузовика, накануне вечером сбил человека, который перебегал улицу. И беднягу этого привезли в нашу реанимацию без сознания, без документов, записали неизвестным, а когда прапорщик ночью дозвонился, то ему ответили, что состояние неизвестного тяжелое.

– Вы знаете, – сказал прапорщик и вздохнул, – ведь солдат этот – золотой парень. Такие далеко не с каждым призывом приходят. Он и машину в образцовом порядке содержал, и на политзанятиях лучшим был. Но если тот, кого он сбил, не дай бог, скончается, то ему тюрьма будет, и никто на его заслуги даже не посмотрит.

Я пообещал, что мигом выясню о состоянии неизвестного, попросив подождать буквально минуту.

– Девочки, – просунув морду в раздевалку, спросил я, – как там неизвестный, которого вчера привезли?

– Умер, в три часа ночи! – мигом сообщили девочки. – Там такие травмы, что ловить нечего. И вообще скройся, бесстыжий. Не видишь разве, мы голые.

Я вздохнул, даже куртку не стал снимать, а пошел открывать дверь, за которой стоял прапорщик.

– К сожалению, ничем не могу вас обрадовать, – сказал я, видя, как у него на лбу выступила испарина. – У неизвестного оказались травмы, несовместимые с жизнью. В общем, он скончался. Ночью, в три часа.

Прапорщик весь поник, как-то сразу сгорбился, став совсем мелким, маленьким, и пошел на выход. У лестницы оглянулся и обронил:

– А ведь ему до дембеля три месяца осталось. Весной должен был домой уходить. Что же мне его матери сказать?

Махнул рукой и стал спускаться по ступенькам.

– Да, бывают же такие прапорщики, – я уже переоделся и стоял в блоке, – так из-за солдата переживать. А то все анекдоты про них рассказывают, а оказывается, и среди прапорщиков настоящие люди попадаются.

– Это ты о чем? – спросила Таня Богданкина, она сдавала мне смену. – Какой еще прапорщик? Неужели, Моторов, тебя в армию наконец замели?

– Нет, пока не замели, – охотно объяснил я. – Просто с прапорщиком тут говорил, из той части, где солдат служит, который того неизвестного сбил, что ночью умер. И, знаешь, видно, искренне за своего бойца переживает. А еще говорят, что все прапорщики – придурки.

– Да сам ты придурок! Умер неизвестный, который по пьянке с пятнадцатого этажа вывалился, – сказала Танька, – а тот, кого грузовиком сбило, давно очухался, вон на второй койке кашу уплетает. Я сама у него все данные утром выяснила, когда он проспался. Его фамилия Картошкин. Завтра в травму переведут, там только два ребра полетело, сотрясение, ну и алкоголь в крови, почти три промилле. Вот набухаются до чертиков и давай под колеса прыгать. Что за народ!

И тогда я побежал.

Бегу и лихорадочно думаю: интересно, а куда он пошел, в какую сторону? На автобус или пешком до «Каширской»? Доверился интуиции, побежал на остановку перед больницей. Был февраль, мороз стоял под двадцать, на мне лишь форма зеленая, халат и тапочки, а про куртку я сразу и не вспомнил.

В тот момент, когда удалось разглядеть на остановке фигурку человека в военной форме, туда уже подъезжал автобус. Похоже, не успею. Я заорал, задыхаясь на бегу:

– Товарищ прапорщик!

Ветер дул в лицо, и вместо крика получился какой-то комариный писк. Автобус тем временем раскрыл двери. Я поднажал, глотнул побольше морозного воздуха и еще раз крикнул:

– Товарищ прапорщик, подождите!

А тот уже поднимался на заднюю площадку и явно меня не слышал.

Когда в автобусе стали закрываться двери, я остановился и в отчаянии завопил в последний раз:

– Стойте, стойте!!! Товарищ прапорщик!!!

И он оглянулся.

– Товарищ прапорщик, не надо ничего матери вашего бойца сообщать, – пытаясь унять дыхание, подбежав, выпалил я. – Тот, кого сбили, жив-здоров, к тому же он прилично пьяный был. Думаю, через неделю выпишут. Можете о нем справляться, его фамилия Картошкин. А умер другой неизвестный, у нас их много бывает.

Прапорщик длинно-длинно выдохнул.

Чтобы не околеть окончательно, я быстро побежал обратно. А что неизвестных бывает много, так не соврал. Однажды на шесть коек в блоке их целых трое было.

Вообще-то всегда нужно около постели больного про его состояние выяснять, чтобы такой путаницы не случилось.

Вещдок в баночке

Тем временем под воспоминания о неизвестных я уже записал протокол в журнал и в историю болезни и поставил точку. Обычно это делают вдвоем, но Витя Белов побежал отчитываться на утреннюю конференцию, а меня оставил бумажки оформлять, собака.

– Смотрите, не забудьте, доктор, – произнесла за моей спиной операционная сестра Ирина и положила передо мной на стол марлевую салфетку, – не каждый день такие трофеи достаются.

Я развернул и посмотрел. На чуть измазанной кровью салфетке лежала пуля. Я взял ее, покатал между большим и указательным пальцем. Она была черная, твердая и гладкая. Почти недеформированная. Не латунная, а свинцовая. Странно маленькая. Как в патронах от мелкашки, из которых мы стреляли, когда в школе сдавали нормы ГТО.

Но каким образом казачка из мелкашки-то подстрелили? Если бы стреляли те, кто вчера штурмовал Белый дом, в нем должна была быть другая пуля. От «макарова», от «стечкина», от «ТТ» на худой конец. Но выстрел ведь точно с близкого расстояния, тут и «макаров» насквозь прошьет, не говоря о других пистолетах. А эта пуля только пробила почку и застряла в латеральном канале. Повезло казачку. Кишки даже не царапнуло. Да и представить, что кто-то побежал в атаку на Белый дом с мелкашкой, при самой буйной фантазии невозможно. Там вчера оружие посолиднее было, там танки и бронетранспортеры задействовали.

Ага, знаю, у кого спросить. Есть у нас специалист по пулям. Сейчас конференция закончится, и я все у него разузнаю. А пока и перекурить можно. Да и на чай время хватит. Я еще раз потянулся и толкнул дверь в коридор.

По лестнице бесшумной стайкой прошелестели девочки в одинаковых синих платьях с белыми воротничками, на голове у каждой – косынка с красным крестом. Медицинская школа при церкви, где готовят сестер милосердия. Во главе отряда, в платке, с медным наперсным крестом поверх черной рясы, сестра Наталья. Всегда серьезна, даже строга, поравнявшись со мной, с достоинством кивнула и, оглянувшись на свой выводок, шепотом поторопила. Подождала немного и повела их в процедурный кабинет набираться уму-разуму.

Мало кто сейчас признает в сестре Наталье ту голубоглазую блондинку, веселушку-хохотушку, старшую медсестру из гинекологии. Не так уж много времени прошло, как она с мирской жизнью завязала, а как изменился человек! А ведь раньше, бывало, она рассказывала что-то очень смешное, например, как ее папа, военный летчик, не пускал ее на танцы, приходилось удирать через балкон третьего этажа, слезать по дереву, а он бегал за ней с ремнем по ночной Кубинке.

От чая и сигареты настроение сразу улучшилось, а в мозгах немного прояснилось. Тут и конференция закончилась. Выходящие доктора возбужденно комментировали вчерашние события. Москва стала городом с комендантским часом и со всеми вытекающими для граждан последствиями. Лешу Зубкова продержали полдня в милиции, у Димы Мышкина омоновцы отобрали все деньги, а медбрату Мишане надавали дубинкой по горбу. Профессор Лазо, тот вообще не смог сегодня добраться до работы, так как Пресня до сих пор оцеплена. Елисей Борисович жил на Малой Грузинской в одном доме с покойным Высоцким и даже был его соседом снизу и, как говорят, писал на того телеги в милицию.

А вот и сутулый очкарик, доктор Баранников, тезка самого Довлатова. Он-то мне и нужен. Большой эрудит, между прочим. Однажды блок «Кэмела» мне презентовал, ему кто-то из больных при выписке вручил. Я, говорит, у тебя иногда сигаретку выцыганиваю, а ведь сам почти не курю. Особенно дома. Зато теперь буду с чистой совестью у тебя стрелять. Ну, что же, интересный подход.

– Привет, Сергей Донатович! – пожал я ему руку и отвел немного в сторону, чтобы нас не сбили с ног студенты. – Дело к тебе есть. Вот, посмотри.

Я вытащил из кармана салфетку, развернул и показал:

– Что скажешь? Откуда пуля? Вроде как от мелкашки?

Донатыч подхватил с салфетки пулю, подошел к окну и с минуту ее разглядывал.

– Значит, так. Пулька эта от патрона под названием «двадцать два эл-эр», боеприпас распространенный, у охотников популярный, да и у спортсменов. Их где только не используют, в том числе и для мелкашек, – возвращая пулю, сообщил Баранников. – Заряд в патроне маломощный, но убить при желании можно запросто. А вот бронежилет никогда не прострелит. Как я понял, это сегодняшнее ранение почки?

– Ну да, оттуда, – пряча салфетку с пулей в карман, кивнул я, – поэтому и интересно стало, как пуля от мелкашки в казачке нашем оказалась.

– Ты вот что, Леха, послушай моего совета, – придержав меня за рукав, сказал Донатыч, – особенно много об этом не думай, тут пусть у милиции голова болит. А пулю положи в сейф к Петровичу, чтобы не пропала.

Точно, пойду к Петровичу, у него в кабинете сейф стоит.

– Да, такие патроны, они еще к «марголину» подходят! – уже от дверей своей палаты громко сообщил Баранников. – Пистолет такой спортивный есть, хорошая вещь.

– Командир, что вы там вчера с Витькой на пару устроили? – нахмурившись, глядя на календарь «Плейбой» на стене, с невероятно красивой шатенкой на октябрьской странице, начал выговаривать мне Петрович. – Какие-то мужики с автоматами ночью по корпусу носились, больных всех распугали.

Петровичем называли заведующего мужским урологическим отделением Маленкова. Владимир Петрович считался мужиком жестким, но справедливым. А самое главное, он был виртуозным хирургом. В каждом втором учебном фильме по оперативной урологии именно руки Маленкова творили чудеса. Несведущие всеми правдами и неправдами стремились попасть к профессорам, а нужно было проситься к Петровичу.

– Владимир Петрович, да никто и не носился! – Я тоже принялся разглядывать шатенку во всех ее впечатляющих подробностях. – Просто омоновцы в туалет попросились, ну я им и разрешил сходить по очереди. Сами знаете, приличный унитаз у нас только на втором этаже, в женском. Наверно, кто-то из баб с недержанием на них в потемках напоролся, вот теперь и жалуются. Не на улицу же их было посылать. Мужики устали, весь день вчера палили в людей почем зря. Пожалел их, хоть они и…

– Хоть они и менты! – Петрович усмехнулся, впервые за весь разговор взглянул на меня, нашарил зажигалку и прикурил.

Я полез в карман и достал пулю, которую успел переложить в маленькую баночку с крышкой от детского питания. На подоконнике стояла, видимо для анализа мочи, а я ее под более почетные цели приспособил.

– Пуля, хочу ее в сейф спрятать, – для наглядности я потряс баночкой, как погремушкой, – а то мало ли. Вещественное доказательство.

Маленков принял у меня баночку, поглядел на пулю, но доставать не стал. Нагнулся, закряхтел, покрутив ключом, открыл сейф, в котором я успел разглядеть бутылку коньяку и почему-то сразу подумал, что в случае чего баночка может заменить рюмку.

– Откуда кровануло-то у вас? – строго спросил он, пока запирал замок. – Добавочную артерию проглядели, олухи?

– Похоже на то! – Признаваться было неохота, хотя в протоколе я это подробно описал. – Зато справились мгновенно, никакому академику Лампадкину такая прыть и не снилась.

– Вот что, командир, – окончательно помягчев, сказал Петрович, – мне тут уже все телефоны оборвали. Решили к этому раненому круглосуточную охрану приставить. Говорят, он опасный государственный преступник, говорят, у них мест в тюремных больничках после вчерашнего нет. Но пока они официальную бумагу не принесут, я их на порог даже не пущу. А почему его к нам-то привезли, ты у этих ментов спрашивал?

– Перед операцией минутка нашлась, спросил! – подтвердил я, рассматривая теперь большую афишу Вилли Токарева с его размашистым автографом. Вилли на афише явно и недвусмысленно косился на шатенку в календаре. Интересно, в жизни он такой же похотливый козел?

– Ну, так что они сказали? – нетерпеливо произнес Петрович. – Слушай, Моторов, какого хрена ты замолчал, заснул, что ли?

У меня так бывает, после суток мозги еле скрипят. Половину фразы вслух проговариваю, половину про себя. Надо дома выспаться хорошенько.

– Да там дело темное, Владимир Петрович, – вздрогнув, продолжил я свой рассказ. – Из этих омоновцев все клещами нужно вытаскивать. Но вроде, как я понял, в каком-то из холлов Белого дома к вечеру стали убитых на пол складывать. Света там не было, так они чуть ли не на ощупь туда стаскивали всех, кого на этажах нашли. А тут вдруг один признаки жизни стал подавать. Ему же еще и в голову выстрелили, да только мимо. Скорее всего, когда от контузии отходил – замычал, а так бы его в морг увезли.

– А к нам его кто решил отправить? – ища пепельницу глазами, спросил Петрович. – Ведь нет ни наряда «скорой», вообще ничего.

– А мне это самому интересно, – найдя пепельницу на подоконнике и поставив ее на стол перед Маленковым, сказал я. – Привез его не Московский, а Ленинградский ОМОН. Там на месте вроде кто-то его осмотрел, увидел ранение поясницы и адрес урологии Первой Градской написал. Они его в труповозку сунули и погнали. Вот такая история.

– Ладно, разберемся! – кивнул Петрович и стал накручивать диск телефона, давая понять, чтобы я выкатывался. – Ты пока домой не уходи, сам видишь, сегодня у нас дурдом полный. Я даже все плановые операции отменил.

Да я и сам понимаю, что сегодня задержаться придется. Пойду, пока все спокойно, дневники попишу.