Текст книги "В поисках Золотого тельца"

Автор книги: Алексей Курилко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

– Паниковский Михаил Самуэлевич? Великий слепой? Аферист и гусекрад?

Седой не растерялся:

– А вы, стало быть, Виталий Геннадиевич Срайба? Содержатель блошиного цирка?

– Хуже! Я – Иван Фёдорович Крузенштерн! Человек и пароход!

– А-а, – протянул довольный Танелюк, – плавали, знаем.

– Вы почему нарушаете паспортный контроль?

– С чего вы взяли?

– А у вас на могиле было написано «Человек без паспорта»…

– Мало ли что где написано, – весело парировал Седой.

И тут же выдал бородатое:

– Вон на заборе написано «хуй», а за забором – гаражи!

Полковник аж подпрыгнул от удовольствия и радости.

Вернулся Владимир Владимирович, а вместе с ним пришёл Шацкий.

– Ну что, Юрок, маешься?

– Романов что-то опаздывает…– проворчал Шацкий.

– Он будет вовремя, – заверил я, – даже если к утру заявится.

Володя молча кивнул.

Глава 13

О гостях, прибывших в следующие двадцать минут, Владимир Владимирович рассказывал охотно, но сдержанно.

О миловидной девушке лет двадцати пяти он поведал:

– Екатерина Романова, дочь хозяина. В этом году окончила медицинский. Она отоларинголог.

– Кто? – переспросил Юра.

– По-твоему, – говорю, – ушник. Он же горловик и ноздровик.

О двух рыжих дамах в вечерних платьях Володя сказал:

– Любовь Заречная с дочерью. Антонина Андреевна ненавидит их, и думаю, это взаимно, но открытого противостояния вы не увидите. Всё это в далёком прошлом.

На вид я мог дать Заречной-старшей не больше сорока. Крупная, высокая женщина с большой грудью. Она держалась гордо и независимо, словно именно она являлась хозяйкой этого дома.

Дочь была чуть пониже, чуть поуже, но её грудь и бедра не уступали материнским формам.

– Как зовут дочь? – спросил я.

– Анастасия. Она экстрасенс. Работает на телевидении. Дурит людям голову.

– Необыкновенная девушка, – прошептал Шацкий. – В ней чувствуется какая-то тайна.

Я искоса взглянул на Юру. На прыщавом лице горел румянец, глаза светились голодным кошачьим блеском.

– Юрий, – предупредил я, – только не вздумайте разгадывать её тайну сегодня. Мне бы не хотелось непредвиденных эксцессов.

– А это Никита, – сообщил Владимир Владимирович, – старший сын хозяина.

Мы все вернулись к наблюдению.

По лестнице поднимался здоровый тридцатилетний бугай с обезьяньим лицом: лопоухий, с маленькими глазёнками и с маленьким носом; нижняя часть лица была вдвое шире верхней. Я никогда не видел неандертальцев, но думаю, они выглядели как Никита, только без спортивного костюма.

– Интересно он вырядился, – заметил я.

– Он всегда так одевается.

– Спортсмен?

– Никита? Нет, он коллекционер. У него, кстати, самый крупный антикварный магазин на Подоле.

– Надо же, как обманчива внешность. А Егор тогда кто? Тинэйджер?

– Почему? – удивился Володя.

Одет он был прилично – я пошёл от обратного.

– Егор Романов, – ответил за Володю Шацкий, – заместитель министра финансов.

Моя нижняя челюсть устремилась в район пупка и даже ниже.

– Ничего себе, – пробормотал я, – сколько ему лет?

– Двадцать девять, – ответил Володя.

– Двадцать девять, – повторил я, – и уже замминфин. У него, наверное, даже по ночам, во сне, голова кружится от своей карьеры.

Я повернулся к Шацкому:

– Видите, Юрий, парень моложе вас, а уже достиг таких высот.

– С таким отцом это не сложно, – буркнул тот в ответ. – А вот, кстати, и он.

Аркадий Романов был красив. Насколько может быть красивым мужчина в таком возрасте. Высокий, импозантный, он шёл, едва заметно сутулясь, уверенной, твёрдой поступью победителя.

Лицом он поразительно напоминал Гагарина. Да, он был похож на постаревшего Гагарина… Добрые лучистые глаза, широкая приятная улыбка… Седые волосы зачёсаны назад…

Кровожадная капиталистическая акула имела внешность миролюбивого весёлого дельфина.

Так вот ты какой, Аркадий Романов, почитатель романов «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок».

Глава 14

Хотя популярность «Двенадцати стульев» и в нашей стране, и за рубежом во много раз больше «Золотого телёнка», лично мне второй роман нравится сильней.

В первом романе Остап Бендер – герой плоский, односторонний и поверхностный. Он веселит читателей, вызывает симпатию – и только. А вот в «Золотом телёнке» Бендеру сопереживаешь, за него болит душа, его растерянность и боль становятся твоими.

Всё правильно. Он пережил смерть. Он понял истинную цену жизни. Он постарел. Ему уже тридцать три, а не двадцать семь, как в первом романе. Он устал. Его ещё греет появившаяся мечта заработать миллион и уехать в Рио-де-Жанейро, где главные улицы города по богатству магазинов и великолепию зданий не уступают первым городам мира, где полтора миллиона человек и все поголовно в белых штанах. Но эта мечта, эта призрачная надежда на лучшую жизнь – лишь сомнительная возможность убежать от себя. От себя нового, так как старого себя он растерял в приключениях, в мытарствах по стране, в которой ему, и таким как он, места нет.

В первом романе Ильф и Петров преследовали две цели – развлечение и сатира. Беря внимание читателя увлекательным сюжетом и растягивая интригу до последних страниц, авторы высмеивают все недостатки советского строя, присущие тому времени.

Во втором романе появляется ещё одна тема, традиционная для русской литературы – тема «лишнего человека».

Я хочу отсюда уехать, говорит Остап. И объясняет, почему: «У меня с советской властью возникли за последний год серьёзнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не хочу».

Сколько тогда было таких, как Бендер, молодых, талантливых, энергичных, образованных… Десятки? Сотни? Тысячи? Ярые индивидуалисты по натуре, они не увлекались общей идеей, но чтобы выжить, приспособиться, они притворялись, они надевали маску общественника, играли роль… И многие из них делали блестящую карьеру, становились крупными коммунистическими функционерами… Бендер был прирождённым актёром. Он бы мог сыграть эту нехитрую роль. Но не хотел.

Мне скучно строить социализм, признаётся он Балаганову. Он мог бы сыграть эту роль, но она ему была скучна, неинтересна…

То, что в молодости даже не замечалось, в зрелые годы стало томить и беспокоить. Одиночество.

Бендер – лишний человек в стране. Он не нужен обществу… Он никому не нужен… Его нигде не ждут…

Всё, чем он пугает несчастного Паниковского, Бендер мог бы адресовать и себе: «И никто не напишет про вас в газете: «Ещё один сгорел на работе». И на могиле не будет сидеть прекрасная вдова с персидскими глазами. И заплаканные дети не будут спрашивать: «Папа, папа, слышишь ли ты нас?»

Бендер не вписывается в новую жизнь. И никакой миллион не изменит положения дел. Потому что есть он и они. У них другие ценности, другие идеалы…

«Мы чужие на этом празднике жизни».

Получив миллион, Бендер мечется из стороны в сторону. В безуспешных попытках понять, что с ним происходит, он даже прорывается на встречу к индусскому философу с пошлым вопросом о смысле жизни.

Это, конечно, тоже поза. Это игра. Но игра вялая, для самого себя; игра усталого стареющего комедианта…

Остап Бендер прекрасно знает, кто он и чего хочет, но, как и многие из нас, боится себе в этом признаться. Когда он произносил погребальную речь над могилой Паниковского, то говорил отчасти и о себе:

«Я часто был несправедлив к покойному. Но был ли покойный нравственным человеком? Нет, он не был нравственным человеком. Это был бывший слепой, самозванец и гусекрад. Все свои силы он положил на то, чтобы жить за счёт общества. Но общество не хотело, чтобы он жил за его счёт. А вынести этого противоречия во взглядах он не мог, потому что имел вспыльчивый характер. И поэтому он умер. Всё».

Глава 15

Начал я традиционно:

– Добрый вечер, дамы и господа! Дяди и тёти! Мальчики и девочки!

(Говорят, у богатых свои причуды. Меня, например, позабавило расположение гостей. Все мужчины сидели за столом по правую руку от хозяина, а женщины – по левую. Сам он восседал в центре и вдохновлял меня гагаринской улыбкой.)

– Не стану, – продолжал я, – говорить вам о цели нашего собрания – она вам известна. Цель святая. Хорошенько отметить сегодняшнее событие и от души поздравить виновника торжества. Но прежде чем мы поднимем первый бокал в его честь, я хочу вас спросить… – Я подошёл к младшему сыну Романова Андрею. – Знаете ли вы, кто этот мощный старик?

Я сунул Андрею микрофон. Андрей, смущаясь, ответил:

– Мой отец.

– Это конгениально, – воскликнул я. – Стыдитесь, юноша. Это не только ваш отец. Аркадий Петрович Романов, насколько мне известно, отец русской демократии, гигант мысли и, судя по фамилии и разрезу глаз, особа, приближённая к императору.

Кое-кто, включая Аркадия Петровича, рассмеялся. Я сказал:

– Лёгкие, но тёплые овации не помешают.

Гости с удовольствием зааплодировали.

– Сегодня великий день, дамы и господа. Мой подзащитный Романов Аркадий Петрович обвиняется в том, что ему исполняется 60 лет. Но это неправда. Посмотрите в его молодые глаза, проанализируйте его поведение, померьте ему давление и попробуйте побороться с ним на руках – уверяю вас, вы согласитесь со мной – этот человек моложе, сильней и энергичней большинства присутствующих здесь молодых людей.

Я перевел дыхание:

– Господа присяжные заседатели, мой подзащитный невиновен. Ему не шестьдесят, ему от силы тридцать. Он мой ровесник! И никакие паспортные данные не убедят меня в обратном. Я кончил.

Я с достоинством поклонился, и гости снова, но уже по собственной инициативе, зааплодировали.

Все отлично, решил я. Публика что надо. Фразочки заходят. Люди реагируют, клиент доволен.

Я поднёс микрофон к своим лживым устам:

– Вы не поверите, я мог бы часами говорить о достоинствах дорогого Аркадия Петровича, но вы знаете его лучше, чем я. Поэтому сегодня вы будете рассказывать мне о нём. А я, словно спикер нашей Верховной Рады, буду следить за двумя вещами: за регламентом и за тем, чтобы никто из вас не начал пулять в меня сырыми яйцами.

Лёгкий смешок пронёсся по столу; некоторые знали и помнили о недавнем скандальном событии, учинённом одной партией.

– Но прежде всего я хотел бы предоставить слово моему подзащитному. Оркестр – туш!

Ребята из группы «Не формат» были явно не готовы, но молниеносно спохватились, и через мгновение, пока я нёс микрофон Романову, грянул необходимый туш. Он, правда, почему-то отдалённо напоминал «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…».

Романов говорил долго, но с воодушевлением. И с юмором. Судя по реакции слушателей. Я так понимаю, шутки были внутрикомпанейские, поэтому оценить их по достоинству был не в состоянии.

Речь свою Аркадий Петрович заключил так:

– Сегодня здесь собрались самые близкие и дорогие мне люди. Если завтра у меня отнимут всё, что у меня есть, но останетесь вы, я буду считать, что ничего не потерял. Спасибо вам.

– Прекрасный тост, – провозгласил я, и все дружно потянулись бокалами и рюмками к Романову, чтобы чокнуться с ним и сказать ему несколько тёплых слов.

– А теперь, – сказал я, – вас ожидает сюрприз. Дело в том, что сегодня вы имеете возможность не только преподнести хозяину дома подарок, но и получить дорогой подарок от него. Но «халява», дорогие мои, во все времена стоит дорого. И нужно поднапрячься, чтобы уйти с подарком. Я объявляю первый конкурс. Все вы знаете Эллочку-людоедку. Эллочка, детка, выйди на передний план.

Виляя костлявыми бёдрами, Вера подошла ко мне.

– Словарный запас этой красотки – всего три десятка слов и выражений. Называйте его. За каждую удачную попытку Эллочка будет вручать вам красную ленточку. Тому, у кого в результате окажется наибольшее число ленточек, мы вручим подарок от Аркадия Петровича. Итак, по одному. Кто знает – поднимает руку.

…Победу одержала Заречная-младшая.

Ещё один миф разрушен, – сказал я,– красота не всегда соседствует с глупостью. Мы поздравляем Настю и вручаем ей чайное ситечко из чистого золота.

Я подошёл к Насте и проникновенно шепнул в микрофон:

– Вы нежная и удивительная. А я типичный Евгений Онегин, у меня налицо все пошлые признаки влюблённости. Отсутствие аппетита, бессонница и маниакальное стремление писать стихи. Вот послушайте, что я накропал вчера ночью при колеблющемся свете электрической лампочки…

Я набрал в лёгкие побольше воздуха. Гости замерли и затаили дыхание. Клянусь, или это я был на высоте, или это просто была лучшая публика, с которой мне приходилось работать.

В полнейшей тишине я продекламировал:

«А за соседним столом – компания,

А за соседним столом – веселие.

А она на меня – ноль внимания:

Ей сосед её шпарит Есенина».

Вздохнув тяжело и печально, я медленно проговорил:

– И только утром я вдруг вспомнил, что это стихотворение уже написал Владимир Семёнович Высоцкий.

Переждав шквал аплодисментов и даже чей-то одинокий и неуверенный возглас «Браво» (кажется, это был Седой), я предложил:

– А теперь самое время выпить за здоровье моего подзащитного и закусить. А я вас оставлю на пару минут, дабы не мешать вам выделять желудочный сок, столь необходимый нам для лучшего пищеварения.

Глава 16

Всё шло подозрительно хорошо. Как пишут в штампованных романах – ничто не предвещало беды. Но затем – не резко, а постепенно – ситуация начала выходить из-под контроля.

На перекуре, пока перед гостями выступал комедийный «Дуэт имени Чехова», ко мне подбежал Крошкин.

– Седой пьёт, – шепнул он мне в ухо.

– Где?

– В зале. Жена Романова напилась и стала к нему приставать. Пригласила его за стол и чуть ли не насильно поит его коньяком и кормит сушами.

– А он что?

– А что – он?... Не может же он послать её? Сидит, улыбается и пьёт. Взглядом только это… как бы передал, мол… сообщи Лёньке – пусть спасает…

– Сильно уже пьяный?

Но Крошкин лишь плечами пожал.

– Где Вера?

– Там. Вокруг неё стал увиваться этот… орангутанг. Сынок.

– А она?

– Кокетничает. Что бы он ни говорил – она в ответ «хо-хо» да «хо-хо».

– Разберёмся, – успокоил я его. – Возвращайся к гостям, я скоро приду.

Когда уже докуривал, прибежал восторженный Шацкий:

– Говорил с клиентом. Он доволен. Вы молодцы.

Он протянул маленький плотный целлофановый пакет:

– Ваш гонорар. Свою долю я взял, как договаривались. Я исчезаю – у меня сегодня свидание.

Я взял деньги. Хотел его о чём-то важном спросить, но пока собирался с мыслями – он испарился. Зато на его месте возник пьяный в стельку Разина Танелюк. Я уже хотел было его обматерить с головы до ног, самого Танелюка и весь род его до седьмого колена, я и рот уже открыл для этой словесной экзекуции, но заметил на лице его слёзы.

– Что случилось?

– Лёнька…

– Не лёнькай. Будь мужчиной. Подбери сопли и рассказывай – что стряслось?

– Я проститутка!

– Как и все артисты. Те проститутки предоставляют телесные наслаждения, а мы -духовные.

– Она приказывала мне пить. Она говорила: «Поешь суши, тебе такие не по карману». Я бухал, жрал, слушал её пьяную трескотню и улыбался, как шлюха.

– Не драматизируй.

– Мне надо бежать.

– Успокойся.

– Она хочет, чтобы я её поцеловал.

– Что?!

– Она требует выпить с ней на брудершафт. Она меня возжелала.

– Не льсти себе. Думаю, она провоцирует мужа. Хочет, чтобы тот приревновал.

– Романов убьёт меня.

– Вряд ли. Он всё прекрасно понимает. Она ему побоку.

– Что мне делать? Я вырвался в туалет. Она ждёт меня.

– Что делать? – Я задумался. – Будь джентльменом, насколько сможешь. Но при этом держись в рамках приличий. Я пойду в зал, разведаю обстановку. До конца вечера ещё полтора часа. Потом стриптиз Гарроты, торт и танцы. Мы продержимся. Всё, я пошёл. На, отнеси эти деньги в машину. Спрячь в бардачок. И пулей назад.

– А может, мне спрятаться?

– Нет, – говорю, – она может поднять скандал.

Я вернулся в торжественную залу. Ребята из Камеди-клаба работали очень здорово. Старались. Их принимали вполне благосклонно.

Вера стояла в углу. Рядом с ней действительно тёрся Никита. Шептал ей что-то на ухо.

Я направился к ним. Но дорогу мне преградила растрёпанная Антонина Андреевна.

– А где Паниковский? – спросила она.

– Он скоро будет, мадам, – ответил я и попытался её обойти.

Антонина Андреевна схватила меня за шарф и притянула к себе.

– Не морочьте мне голову, Бендер. Подайте мне Паниковского, он обещал мне белый танец.

– Тоня, – услышал я позади себя, – веди себя прилично.

Я обернулся к Романову и натянул на лицо «извинительную» улыбку.

– Кто это мне говорит? – возмутилась его нетрезвая супруга. – Человек, посадивший за один стол со мной свою шлюху?

Чтобы не стать свидетелем их семейной разборки, я поспешил ретироваться.

Я осмотрелся по сторонам: и Вера, и Никита куда-то исчезли.

Зато на телефон мне пришла смс-ка: «Лёня, избавь меня от этого придурка. Пристал, как банный лист. Вера».

Но уже не было времени. «Дуэт имени Чехова» закончил своё выступление. Они поздравили Романова и попрощались.

Я взял микрофон и вышел к столу.

– Дорогие друзья! Пришло время сказать что-нибудь приятное Аркадию Петровичу. Уж такой у него сегодня крест – выслушивать всякие приятные слова в свой адрес. Но чтобы не сильно утомлять нашего именинника, я предлагаю каждому выразить всего одним словом, каким он видит Аркадия Романова. Итак, соберитесь. От каждого человека – прилагательное. Так как у большинства присутствующих явно за спиной как минимум одно высшее образование, то я не стану напоминать, что прилагательное отвечает на вопрос «Какой? Какая?». Итак, – снова повторил я, – какой же он, Аркадий Романов?

Я начал движение от одного гостя к другому.

– Честный, – сказал Кантор.

– Умный, – сказал Штольц.

– Добрый, – сказал Егор.

– Напоминаю, – обратился я к гостям, – мы говорим не об Иисусе, а о Романове. Поехали дальше…

– Весёлый, – сказал Алмазов.

– Осторожный, – хитро улыбнувшись, сказал полковник Буйко.

– Щедрый, – сказал Андрей и покраснел.

Я перешёл на женскую половину стола.

– Сильный, – низким грудным голосом сообщила Заречная-старшая.

– Нудный, – сказала её дочь. И весело и громко рассмеялась.

– Гондон он! – выкрикнула Антонина Андреевна.

– Это не прилагательное, – возразил я.

– Хорошо, – согласилась она. – Тогда – штопанный!

Дочь Романова Катя долго молчала, опустив глаза, потом грустно улыбнулась и тихо сказала:

– Несчастный.

Я, словно всё было в порядке вещей, задорным и бодрым тоном подрезюмировал:

– Ну что ж, очень хорошо! Вот таким вас видят родные и близкие. А теперь, я думаю, наступил психологический момент для выпивки. Лично я с удовольствием поднял бы тост за ирригацию Узбекистана, но, к счастью, у нас более важный повод для выпивки. Давайте за то, чтоб впереди нас ждало ещё как минимум шестьдесят таких встреч. Кто за? Единогласно! Наполним бокалы.

Краем глаза я заметил возвращение Танелюка.

– А сразу после выпивки я объявляю белый танец! Маэстро, музыку.

Ребята заиграли «Сиреневый туман».

По дороге я спросил Крошкина:

– Шура, Веру не видел?

Он отрицательно покачал головой.

– Ладно, – говорю, – я её найду. Идите, пляшите, изображайте веселье.

Глава 17

Настроен я был решительно. Я был готов обыскать весь дом, а найдя Веру, я собирался объявить Гарроту и сворачивать всё это дело, пока всё шло более-менее хорошо. Просто меня что-то тревожило. Какой-то беспричинный страх… Не знаю… Плохое предчувствие…

Мне не пришлось обыскивать весь дом. Я нашёл их в нашей комнате для гостей.

Она лежала под ним в разорванной блузке, плоская, как крышка рояля, и беззвучно плакала. Если бы не слезы на её лице, я бы подумал, что он занимается с ней этим с её согласия, потому что она не оказывала ни малейшего сопротивления. Просто лежала и плакала.

Он не услышал, как я вошёл. Он продолжал хрипеть и совершать резкие тазобедренные рывки.

Я не успел ничего сообразить. Рефлексы действовали без участия головного мозга. Я схватил со стола Бог весть откуда взявшуюся бутылку шампанского и со всей силы ударил его по голове.

Бутылка разбилась, шампанское шипело, смешиваясь с кровью, брызнувшей из затылка Никиты. Вера запищала и ужом выползла из-под обездвиженного тела. Я прикрыл ей рот ладонью и зашептал:

– Тише, тише, Верочка… Тише, умоляю тебя… Всё в порядке, он без сознания…

Только в эту секунду заработал мой мозг, но с большим опозданием, и в нём пульсировала только одна мысль: «Э, что здесь происходит?»

– Он набросился на меня, – всхлипывая, заговорила Вера. – Я ничего… ничего не могла поделать…

– Всё в порядке, – продолжал я твердить одно и то же. – Ты в безопасности…

– Он жив?

В мозгу запульсировала другая мысль: « Чёрт, ты прикончил этого ублюдка! Тебе капец!»

Я нагнулся над телом Никиты и прощупал пульс. Слава Богу, он был. Слабый, но был.

Я попытался собраться с мыслями и взять себя в руки.

– Так, – сказал я вслух, – ничего страшного. Он жив. Всего лишь травма на затылке. Для такого бугая – сущие пустяки. Переоденься и беги к своему парню. Уезжайте.

– А вы?

– Я соберу всех, и мы тоже поедем. Не стой, переодевайся.

Ничуть меня не стесняясь, она сняла блузку. Я отвернулся.

– И ничего не бойся. Он не станет качать права, когда придёт в себя. Ведь он пытался тебя изнасиловать, правильно?

– Спасибо тебе, – услышал я.

– Перестань, я и сам не понял, что произошло…

Она крепко обняла меня сзади за плечи и поцеловала в шею.

– Спасибо, – повторила она, – до встречи.

Я обернулся и посмотрел ей в лицо. Слёзы высохли. Ничто не говорило о том, что несколько минут назад её насиловали.

– Беги, Эллочка, беги…

В коридоре, перед дверью в торжественную залу, я столкнулся со стриптизёршей.

– Вы готовы, Гаррота? – спросил я.

– У меня сегодня ещё два вызова. Я не хочу задерживаться.

– Аналогично, – поддакнул я и вошёл в зал.

Я махнул музыкантам, мол, заканчивайте. Взял микрофон. Рука предательски дрожала.

– А теперь, дорогие мои! Долгожданный сюрприз для мужчин! Будьте любезны, приглушите свет. И слегка расслабьте ремни, для вас сейчас исполнит неприличный танец сама госпожа Гаррота! Встречайте!

Когда заиграла музыка и в зал вплыла стриптизёрша, я подошёл к Крошкину и сказал:

– Срочно сваливаем. Бери Танелюка за шиворот и тащи к машине. Жду вас у входа через минуту.

Спустя минуту они вышли из дома. Седой шёл шаркающей походкой. Его качало из стороны в сторону. Крошкин поддерживал его за руку.

За ними вышел Владимир Владимирович и направился прямо ко мне. У меня всё сжалось внутри и снаружи. Я почувствовал, как всё лицо покрывается потом.

Не к месту вернулась та мысль: «Чёрт, ты прикончил этого ублюдка! Тебе капец».

А главное, до сих пор не понимаю, почему я так поступил. Серьёзно. Я не герой, и мне плевать на Веру. Более того, она мне не нравится. Так какого хрена я схватился за ту чёртову бутылку? Ведь она сама виновата. В таком наряде можно спровоцировать даже мёртвого импотента. А Никита здоровый мужик…

Владимир Владимирович подошёл ко мне вплотную.

– Уже покидаете нас? – спросил он.

– Да, нам пора, – забормотал я. – Мама нашего водителя очень волнуется, когда он возвращается после двенадцати.

– Ясно, – сказал Володя и зевнул.

На душе у меня полегчало. Вряд ли человек будет зевать перед убийством. Значит, он ни о чём ещё не знает.

Мои охламоны уселись в машину.

– Всего доброго, Владимир Владимирович. Береги себя.

– И ты.

Мы пожали друг другу руки.

– Мне понравилось, как ты работал.

– Спасибо, – ответил я. – Надеюсь, мы останемся друзьями.

– Конечно. Ты мне понравился. Ты настоящий.

– Приятно слышать. Счастливо.

Я сел в машину и, захлопнув дверь, приказал:

– Самый полный вперёд!

Мы мчались полтора часа без остановки. В полнейшем молчании. Никто не донимал меня вопросами, а я ничего не желал объяснять.

Когда до Киева оставалось рукой подать, я пошарил в бардачке. Сердце замерло.

– Седой, а где пакет?

– Какой пакет? – спросил он сонным голосом.

– Тот, который я дал тебе в доме… Целлофановый… С деньгами…

– Ты сказал отнести его в машину…

– Я помню, – говорю, – и что?

Седой начал заикаться.

– Я думал, в ту, на к-которой я п-приехал…

– Что-о?!

Танелюк что-то забубнил, но я его уже не слышал.

Я достал мобильный и попытался связаться с Верой. Но связи не было.

Я тяжело вздохнул и сказал:

– Тамерлан, дружище, разворачивай свою колымагу – мы попытаемся их догнать.

Я вовсе не верил в то, что это возможно, но ничего лучшего мне в голову не пришло.

В общем, приключения продолжались… Мать их так!

Конечно, я сам виноват. Каким же надо быть идиотом, чтобы доверить деньги другому идиоту, да ко всему ещё и пьяному?

Часть третья

Глава 1

За последующие полтора часа я звонил Вере раз десять, хотя это и не имело ни малейшего смысла. Робот женским голосом неизменно повторял на двух языках, что абонент временно недоступен. Причём последние три раза, как мне показалось, робот стал говорить с едва уловимым раздражением. Видимо, даже у компьютерной системы в наше неспокойное время сдают нервы.

– А Лёни этого у тебя есть телефон?

– Ты уже спрашивал, – ответил мне Шура. – Нету.

Впереди в свете фар нарисовался женский силуэт. Метров за десять я её узнал.

– Притормози.

Мы остановились. Я открыл окошко со своей стороны:

– Вы почему покинули праздник, Анастасия? И где ваш автомобиль?

– То мамина машина, – ответила Заречная, ничуть не удивляясь нашей неожиданной встрече. – Куда держите путь?

– Точно не знаем.

– О, – радостно воскликнула она, – нам по пути. Можно с вами?

Я обернулся: Танелюк спал, Крошкин глупо улыбался.

– Да, – говорю, – у нас есть одно свободное место.

Когда она уселась и «дочь Антилопы гну» набрала максимальную для своего старого организма скорость, я без тени волнения, как можно небрежней поинтересовался:

– Ну, что там было, когда мы уехали?

– Не имею понятия. Я ушла почти сразу после вас. И, наверное, часа два на этих каблуках шкандыбала до трассы.

– Не страшно?

– Чего?

– Ну как же… Ночь, безлюдно… А вы в вечернем платье…

– Я думаю, больше меня боялись. Вы первые, кто остановился. Я их понимаю. Ночь, безлюдно, а тут я в вечернем платье… Явно ненормальная…

– Что же мы будем делать? – спросил Крошкин.

– Ехать всё время по Одесской трассе, никуда не сворачивая. Наш золотой телец лежит в бардачке их машины, и даже если они заметят, то вряд ли решат возвращаться. Куда именно они собирались, не в курсе?

– По-моему, в Судак. У неё там бабушка…

– Ну что ж, – говорю, – в Судак так в Судак. Полный вперёд.

Тут включил своё привычное бурчание Бурмака:

– Полный вперёд – это, конечно, хорошо, но у меня бензина осталось на двадцать километров.

– Ладно, – сказал я, – заверни на первую же заправку. Кстати, и нам заправиться не помешает. Да и сигареты на исходе.

По иронии судьбы, бензин закончился, когда до заправки оставалось два километра.

– Приехали, – траурным тоном сообщил Бурмака и уронил голову на руки, сжимающие руль.

– Отставить уныние! – как можно бодрее приказал я. – Ничего страшного. Абсолютно. Дотолкаем «дочь Антилопы» своими силами. Как говорится, есть время кататься в машине, есть время её катать.

Я снял пиджак и вылез из машины.

Толкали все, даже снявшая туфли Настя.

Ночь стояла звёздная, лунная… Было приятно, упершись руками в «пыжика», толкать его вперёд и, запрокинув голову, смотреть на небо. Рядом пыхтели товарищи, а вокруг свистели сверчки и откуда-то слева мелодично квакали жабы.

Было хорошо.

Красота! Романтика!

Но романтическое настроение мгновенно улетучилось, когда мы, запыханные и вспотевшие, добрались до заправки и я услышал Бурмакину просьбу:

– Дай денег.

– В смысле? – не понял я.

– В прямом, – сказал он. – У меня-то ни копейки.

Я с надеждой взглянул на Крошкина и Танелюка, но по их растерянным лицам было понятно, что и у них наличности в наличии нет.

– Настя, – простонал я.

Но Заречная лишь руками развела:

– На мне платье за одиннадцать тысяч… Откуда у меня деньги?

Нелогично, но убедительно.

Я принялся размышлять, как выйти из создавшегося положения.

Можно было оставить какие-нибудь документы, заправиться, а на обратном пути документы выкупить. Можно было попробовать продать заправщику мою золотую цепочку. Хотя бы за треть её истинной стоимости. И наконец, можно было залить бензин – и как рвануть со всей дури…

Обдумать со всех сторон эти три варианта мне не удалось – процесс размышления прервал звонок мобильного телефона.

Это был Шацкий.

– Да, – сказал я в трубку.

– Что – да? – заорал мне Юра в самое ухо. – Что вы там натворили? Что произошло? Зачем я с вами связался? Вы понимаете, что это за люди? Они нас уничтожат!

Я был спокоен и холоден, как Ленин после бальзамирования:

– В чем дело, Юрий? Чем ты взбудоражен?

– Мне только что звонил Владимир Владимирович! На Никиту Романова было совершено покушение.

– Покушение?

– Да, покушение! Кто-то напал на него сзади и трахнул бутылкой из-под шампанского.

– Трахнул?

– Ну, в смысле – долбанул!

– Кто?

– Не строй из себя дурачка!

– Что ты, я никогда бы не стал конкурировать в этом с тобой.

– Я уверен, что это твоих рук дело! Никто другой на такое бы не решился.

Я старательно разыгрывал удивление, даже внешне, словно он мог меня видеть.

– Да с чего бы мне трахать, в смысле – долбить его бутылкой из-под шампанского? Мы своё дело сделали, отыграли и тихо-мирно разъехались по домам.

– Никита уверен, что это кто-то из артистов.

– Я за своих ребят ручаюсь.

– Владимир Владимирович хочет с тобой встретиться и поговорить. Завтра.

– Не имею возможности. Я в дороге – еду в Судак.

– Предупреждаю, ему это не понравится.

– Я это делаю не для него.

– Ох, Лёня, не шути. Дело очень серьёзное. Никита сказал Владимиру Владимировичу «фас», он требует вашей крови…

– Пусть сначала разберётся, кто его вырубил. Лично мы тут совершенно ни при чём. Всё, до встречи на баррикадах. Пока.

Я дал отбой и спрятал мобилку в карман.

– Что случилось? – спросила Настя.

И остальные глядели на меня с интересом.

– Да какое-то, – ответил я, – досадное недоразумение. Никите Романову шампанское ударило в голову, и он хочет нас уничтожить.

Глава 2

Оставшуюся часть ночи мы провели в машине.

Под утро всем удалось уснуть: сказалось напряжение предыдущего дня.

Я поднялся раньше всех и даже успел обо всём договориться с заправщиком.

– Слушайте сюда, – сказал я своим, когда они проснулись. – Вон того пассажира зовут Рудольф, он живёт в селе Заболотное. Село весьма зажиточное. По трём причинам: во-первых, там производят минеральную воду «Заболотницкую» – пять лет назад в тех местах отрыли якобы целебный источник; во-вторых, предприимчивый председатель умудрился создать страусиную ферму, и Заболотное является чуть ли не основным поставщиком страусиных яиц для киевских ресторанов; и наконец, один из депутатов Верховной Рады родом из Заболотного, он любит свою малую родину и всегда как может и чем может помогает бывшим односельчанам в любых идиотских начинаниях.

– К чему это заболотноведение? – забурчал Бурмака.

– Село зажиточное, – повторил я, – и у них есть роскошный клуб. Дело за малым – договориться с председателем о нашем выступлении. Рудольф заправляет нас в долг, и мы с Андреем едем в Заболотное – оно в пяти километрах отсюда, а вы остаётесь здесь загорать, чтоб не светиться в селе раньше времени. К тому же из нас нормально одет только Бурмака. Если мы все вместе заявимся к председателю в таком виде… Сами понимаете.