Текст книги "В поисках Золотого тельца"

Автор книги: Алексей Курилко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Его настоящими друзьями, как это часто бывает с закомплексованными подростками, были книги. Он читал всё подряд. Запоем. Читал днём и ночью, от корки до корки, одну книгу за другой. Кажется, ему было всё равно, что читать. Его захватывал сам процесс чтения, процесс потребления какой-либо информации посредством прочтения печатных букв. С одинаковым чувством сосредоточенности и удовлетворения он проглатывал «Остров сокровищ» и учебник по психологии. Он приходил в библиотеку, сдавал книгу и брал следующую. Первую попавшуюся. Иногда ему попадалось нечто стоящее, например, «Сто дней одиночества», иногда какая-то хреномотина типа «Улисса». Но и то, и другое он стойко, не пропустив ни единого слова, ни единой запятой, дочитывал до самого конца.

Это случайное хаотичное знакомство с литературой – художественной или специальной – проявлялось в нём впоследствии неоднократно. Порой он попросту ошеломлял неожиданными заявлениями вроде «Я вот когда-то читал, что страус – это единственная птица, имеющая мочевой пузырь».

В пятнадцать лет страсть к чтению стала проходить. Её окончательно вытеснил крепнущий интерес к женскому полу. Андрюша начал поглядывать на девушек. В основном исподлобья. Он их хотел и ненавидел. Ненавидел за то, что хотел, и ничего с собой поделать не мог, кроме как истощать свой юный растущий организм ежедневным онанизмом. А нередко ещё и ежевечерним, еженощным и ежеутренним… Он злился на себя и на них… Они занимали всё его внимание, при этом никакого внимания на него не обращая.

Третья страсть в его жизни – компьютеры – частично удовлетворила вторую. И дело не только в порно. За компьютером он чувствовал себя богом. У него было все: видео, музыка, игры, информация, общение…

В двадцать два года, после окончания института, он устроился сисадмином в престижную фирму под названием «Слэм» и с тех пор неплохо зарабатывал. Вот только не могу понять, куда уходят все его деньги. На что он их тратит? Он всё так же живёт с мамой в старой двухкомнатной квартире, ездит на подержанном «Пежо», которому больше лет, чем ему самому; он не пьёт, не курит, наркотиками не балуется и не балует дорогими подарками свою девушку…

Да, у него есть девушка. Оля. Крохотная такая блондинка с острым носиком. Самое удивительное, что она влюблена в него, как кошка весной. А он ведёт себя с ней, без преувеличения, деспотически. За малейшую провинность он кричит на неё и даже может ударить. Она боится его, слушается во всём беспрекословно и ни в чём не смеет ему противоречить.

Что поделаешь, неуверенные в себе люди частенько имеют склонность к тирании.

Глава 15

Знак «Бородавка» повелел нам свернуть с плохой асфальтированной дороги на ещё более плохую и почти не асфальтированную. Три километра мы тряслись, как монпансье в железной коробке, и от души награждали ту дорогу неприличными эпитетами, из которых цензурными могут считаться лишь «грёбанная» и «ведущая в».

Ах, если б вы слышали эти цветастые и благоухающие обороты. По накалу и мощи этих переплетённых фраз наша яростная речь была сродни старому гимну в исполнении мужского хора имени Александрова.

Дорога была не только ухабиста и извилиста, но и страшно замусорена. Вероятно, перед нами по ней проезжала машина с мусором и как минимум половину содержимого кузова – покрышки, банки, пластиковые бутылки, мусорные пакеты и тому подобную разность – разбросала по дороге.

Три километра спустя мы оказались в далёком прошлом. В каком-то одна тысяча девятьсот восемьдесят лохматом году.

Перед въездом в Бородавку на дороге стояли высокие потерявшие цвет открытые железные ворота с надписью «Добро пожаловать». В ста метрах от ворот расположилась безлюдная автобусная остановка с дырявым навесом и сломанной вдребезги скамейкой. Напротив остановки стоял серый обелиск с рельефным профилем вождя Октябрьской революции, под которым были выбиты два слова: «Коммунизм неизбежен».

Дальше шла улица, как я потом узнал, одна из трёх с одинаковыми пятиэтажными домами.

Мы за десять минут пересекли весь городок (всего лишь раз увидев живого человека вдалеке) и на окраине нашли частный дом под номером семьдесят шесть. В том дому обитал четвёртый почётный гость Аркадия Романовича, его одноклассник Виталий Карлович Штольц.

Вполне приличный дом, двухэтажный, из красного кирпича, но рядом за высоким забором возвышался белоснежный особняк с пузатыми колоннами, на фоне которого дом Штольца выглядел убого.

Облачившись в костюм, я направился к дому. Бурмака остался в машине. Я предложил ему пойти со мной, но он пробурчал нечто неразборчивое и, открыв ноутбук, позабыл о моём существовании.

На звонки в дверь долго никто не реагировал, но что-то мне подсказывало – хозяин где-то здесь. И моя интуиция меня не подвела.

Я заглянул за дом. Там передо мной предстала сцена из дешёвых эротических картин. Две обнажённые девицы лет двадцати лежали в шезлонге возле бассейна и целовались. Неподалёку стоял голый тучный старик с фотоаппаратом и, делая снимки, приговаривал скрипучим голосом:

– Плавней движения, плавней… Нинель, локоть ниже… Рита, не прикрывай ей грудь… Плавней движения…

Глядя на целующихся девиц, я подумал: «Хорошо, что Седой этого не видит, а то свалился бы в обморок; объясняй потом, что он у меня бесконечно чувствительный».

Никто не обращал на меня никакого внимания, пришлось откашляться и подать голос:

– Прошу прощения, могу я видеть господина Штольца?

Голый старик прекратил съемку и обернулся ко мне.

– Я Штольц.

Кивнув, я чуть было не ляпнул:

– А могу я видеть господина Штольца одетым?

(Откуда во мне вообще берётся желание всё испортить неуместной подчас иронией?) Но вместо этого я сказал:

– Простите, что прерываю вашу семейную фотосессию, но, как говорил один мой хороший знакомый, вначале дела, затем тела. Я от Аркадия Романова. Привёз вам приглашение на юбилей. Ваш друг просил вручить лично в руки. Я бы мог поручить это дело своим мулатам, но решил не упускать возможности получить удовольствие от знакомства. Я ведь наслышан о вас от Аркадия Романова, наслышан.

«Господи, что я несу?»

– Весьма рад, – сказал Штольц и, нисколько не смущаясь своей наготы, протянул мне руку. – Виталий Карлович.

Я немедленно ответил на рукопожатие:

– Бендер-Задунайский.

Пока он рассматривал приглашение, я спросил, продолжая откровенно любоваться обнажёнными барышнями:

– Фото на паспорт?

Девицы захихикали. Штольц рассеянно сообщил:

– Да… У меня осенью выставка в Москве…

– Так вы фотохудожник! – воскликнул я. – Весь мир в объективе! Как назовёте этот цикл? «Девочки с персиками»?

– Скажите, любезнейший, – обратился ко мне Штольц, – тут не указана форма одежды…

В конце фразы притаились вопросительные интонации…

– Не указана, – согласился я, – но из этого не следует, будто она не нужна… Я думаю, господин Штольц, с одной стороны – форма одежды произвольная, но с другой стороны – день не совсем обычный… Всё-таки такая дата… Будут гости… Как говорил другой мой хороший знакомый – рецидивист и гопник по кличке Солнечный – встречаю по одёжке, а провожаю без неё».

– Слушайте, – прервал меня Штольц, – а ведь я вас узнал. Это ведь вы снимались в одном юмористическом шоу.

– Да нет, – говорю, – не в одном.

– Но это ведь вы участвовали в исторических скетчах?

– К сожалению, я.

– Почему к сожалению? Шоу было смешным…

– Смешное шоу – смешные деньги.

– А разрешите вас, – попросил Штольц, с воодушевлением потрясая фотоаппаратом, как снайпер винтовкой, – разрешите вас запечатлеть!

– Только мысленно. Я не готов, да и лицо будет блестеть от пота. В следующий раз обещаю. Вся моя героическая фактура будет в вашем распоряжении. А теперь позвольте откланяться. Честь имею.

Резко кивнув, я неловко и практически беззвучно щёлкнул каблуками своих растоптанных штиблет. Словом, эффектного ухода не получилось.

Уже в машине, вновь раздевшись до пояса, высунув разгорячённую голову в окно навстречу потоку ветра, я сказал Бурмаке, вернее прокричал:

– Первый тайм мы уже отыграли. Лёд тронулся! И господа присяжные вместе с ним!

– Чего? – спросил хмурый Бурмака.

– Ничего, – сказал я. – Продолжение этого богомерзкого фарса следует…

Я радостно улыбнулся, а солнце весело сияло мне в ответ.

Часть вторая

Глава 1

Ничего интересного за последующие полторы недели не произошло.

Я снёс в ломбард свои золотые украшения: цепочку с крестиком и перстень. Вырученные за них деньги давали мне возможность продержаться до получения гонорара. (Интересно, какова этимология слова «гонорар»? Есть ли какая-нибудь связь слова «гонорар» со словом «гонор»? Например, чем больше гонорар, тем больше гонора. Хотя я, кстати сказать, из-за своего гонора столько раз просирал возможность поработать за хороший гонорар.)

Все свои силы я отдавал безделью. Целыми днями в основном валялся на диване, смотрел телевизор, перечитывал Ильфа и Петрова и писал банальные стихи на городские темы.

«Было так: я полюбил официантку.

Каждый вечер в ресторан к ней приходил.

Выпив чаю, оставлял на чай двадцатку,

Но ни разу с нею не заговорил».

Страсть к сочинительству – самая ранняя и до сих пор непреодолимая из всех моих страстей. Стихи я начал писать, когда ещё и писать-то толком не умел. Я был уверен, что стану знаменитым поэтом. Или клоуном. Как видите, я ближе ко второму, чем к первому.

«Не поверите, я робкий по натуре.

Хоть любого мужика могу избить,

Но вот с барышней де-факто и де-юре

Я стесняюсь – не могу заговорить».

Несмотря на всю бесполезность моего сочинительства в практическом смысле – я ведь даже в самых смелых мечтах не рассчитываю на то, что мои стихи могут принести мне славу или деньги – я дорожу этой страстью за доставляемое удовольствие от самого процесса сочинительства.

«Но однажды я на свой на день рожденья,

Выпив два по сто, включил режим «быка»:

«Что за сервис? – крикнул. – Что за отношенье?!

Полчаса я жду цыпленка табака!»

Это такой непередаваемый и ни с чем не сравнимый кайф, когда из обыкновенных слов, из самых обыкновенных слов, используемых нами каждодневно в быту, вдруг выстраивается строка, а за ней вторая, а за той следующая… И вот готова строфа… Из ничего родилось нечто… И не псевдомудрая муть, которую каждый трактует по-своему, а ясная и чётко сформулированная мысль. Потому как писать просто – не просто. Знаменитый поэт-хулиган, уже став настоящим мастером, понял и признался: писать простым языком, писать ясно – сложнее всего.

«Подбежал ко мне бугай-администратор

И без слов нокаутирован был мной.

Он по стене стекал, как жидкий терминатор…

Вдруг три охранника возникли за спиной.

Меня били, как ковёр – без сожаленья.

А она рыдала, бедная, в углу.

Я кричал ей: «Это всё из-за стесненья…

Просто я тебя, красавица, люблю».

Вы только не подумайте, будто я втайне считаю себя хорошим или, упаси Господи, гениальным поэтом. Ни в коем разе! Я заурядный рифмоплёт. Без тени кокетства. Мои стихи далеки от совершенства. По всем строгим и скучным правилам стихосложения, их, наверное, и стихами-то нельзя назвать. Но как несчастный многодетный отец, любящий всех своих чад, и красивых и не очень, и здоровых и больных, я люблю свои стихи. Это детки мои. Я их долго вынашивал, предвкушал их рождение, а затем рожал мучительно и больно, долго потом с ними нянчился… Как их можно не любить?

«Я сижу в сизо. Душа по-детски плачет.

Я ж ранимый от рождения слегка.

А она сюда мне носит передачи…

Пью боржоми, ем цыпленка табака…»

Я человек приземлённый. Даже несколько циничный. Но сочинительством я утоляю духовную жажду общения с Богом. Ибо если есть Некто или Нечто высшее… то Оно… или Они… общаются посредством музыки и стихов. Я в этом убеждён. Так же, как когда-то был убеждён в том, что мне суждено быть знаменитым поэтом (в этом месте стоит полугрустный-полувесёлый смайлик. Выглядит он вот так :-/ ).

Возможно, кое-кто из вас стал подозревать во мне полного психа. В более лёгком случае – человека с небольшими отклонениями… Ничего страшного. Порой после подобных размышлений я и сам о себе такого же мнения. Но помогает спасательная мысль, мысль-неотложка: а кто нормален на все сто? И кто устанавливает норму?

Глава 2

Накануне юбилея ко мне в совершенно разобранном состоянии припёрся Танелюк. На него было больно смотреть. Руки тряслись, ноги подкашивались… В блёклых потухших глазах притаилось всё страдание его отравленного алкоголем организма. Ему было настолько плохо, что мне казалось, я слышу сумасшедшее биение его сердца.

Я дал ему четвертак, хотя это были мои последние деньги.

Я сказал:

– Выпей перед сном грамм сто с горячим чаем и хоть чего-нибудь съешь. Но с утра не пей! Если завтра заявишься синеглазым – выгоню к японой-вони без малейшего материального участия в твоей гибнущей судьбе. Ты меня знаешь, у меня рука не дрогнет! Я жесток, как ребёнок.

– Лёнька…– с чувством вымолвил Седой. – Лёнька…

Он приложил треморную руку к груди, покачал головой, потом тяжело вздохнул и снова медленно, практически обессилев, проговорил:

– Лёнька…

– Да-да, – говорю, – я знаю.

– Ты всё понимаешь, Лёнька…

– Понимаю-понимаю… Но как твой личный врач-похметолог предупреждаю – больше ста пятидесяти грамм не принимай, иначе – зуб даю – пойдёшь на следующий круг.

– Для меня это семь кругов ада.

– По-моему, их девять.

– По-моему, их… девять раз по девять…

– Тебе, как бывшему главбуху, лучше знать, сколько, чего и почём…

– Эх, Лёнька…

– Хватит лёнькать. Иди, прими бальзам на душу и ложись спать. И пусть тебе приснится оранжевый ёжик.

– Не… Пусть лучше баба.

– Хорошо, пусть тебе приснится оранжевая баба.

Когда он ушёл, я подумал о том, что, наверное, мне нужно было спросить о причине его очередного срыва в запой. Он бы рассказал, ему бы стало немного легче. Но потом я сказал себе: никакой особой причины не было. И вообще, для алкоголизма причины не нужны, достаточно повода. А поводом может послужить что угодно. Было бы желание.

Тут надо бы дообъяснить…

Явного желания напиться у человека, как правило, нет. Ни один пьяница не говорит себе с утра: «Сегодня хочу напиться. Не просто напиться, а нажраться в хлам, в зюзю, в сиську, в драбадан»… Только малопьющий человек может сказать: «Сегодня хочу напиться!» И что самое удивительное – ему обычно это не удаётся. Парадокс. Который вполне закономерен.

Когда-то давно Танелюк работал в одной крупной солидной компании главным бухгалтером. Уважаемый статус, стабильный доход…Дома любящая жена, послушная дочь и хромой кот по кличке Геббельс. Что ещё нужно человеку для счастья? Но что-то его гложило… Чего-то ему не хватало… Что-то терзало его беспокойную душу… И время от времени он напивался.

Потом он пошёл на курсы актёрского мастерства. Там познакомился с молоденькой актрисой. Влюбился. Ушёл из семьи. Бросил работу. Начал сниматься в телевизионных рекламах, сериалах… Его стали узнавать на улице… Он женился…

Он стал актёром… Иногда хорошо зарабатывал… Дома сексуальная любимая жена, разбалованная и капризная дочь и породистая немецкая овчарка по кличке Эльза. Что ещё нужно человеку для счастья? Но что-то его мучило… Душило… Не давало покоя… И время от времени он уходил в двухнедельные запои…

В каком положении он сейчас? Жена выгнала его из дому, он снимает грязную однокомнатную нору на окраине города, на съёмки приглашают всё реже, на маленькие эпизодические роли, в театре он держится на честном слове… «Дома ждёт холодная постель», фотографии детей и серая крыса, упорно не откликающаяся на кличку Чума.

Ему уже за сорок. Пора взяться за голову и попытаться устроить, наладить свою испорченную с раннего детства жизнь.

Но что-то его вечно сбивает… Что-то мешает ему… Что-то отравляет все его надежды и мечты… Лишь время от времени он бросает пить дней на десять-двенадцать…

Поэтому, повторяю, дело не в причинах, не в поводах… Основная проблема коренится глубоко в его сознании. Там сбой, там поломка… Но я не психоаналитик, я в этом не разбираюсь…

Со мной самим не всё в порядке. Я бы сам с превеликим удовольствием сходил бы к какому-нибудь душевному доктору. Честное слово.

Глава 3

В тот же вечер, часов в пять, Вася Солованов прислал мне смс-ку. Я знал, что Вася на море, и ума не мог приложить, о чём он собирается сообщить мне с южного берега Крыма.

Я прочитал:

«Сегодня возвращаюсь домой. До поезда полтора часа. Хочу купить себе какую-то книгу в дорогу. Посоветуй».

Вася работает телеведущим на Первом канале. Он образован и остроумен. Но в каком-то особом пристрастии к чтению он мной замечен не был. Кажется, я лишь единожды видел его с книгой, да и та, как потом выяснилось, была куплена им в подарок жене. Книга называлась «Как легко бросить курить». Васина жена – рыжеволосая Полина – трижды прочитала ту дурацкую книгу и в результате бросила… Васю. Четыре недели она жила у мамы и ждала скорого примирения. А у Васи в тот период был полный аврал на работе. Искать пути к примирению не было времени, а по вечерам, после работы – не было сил. К тому же они оба не могли определиться, кто из них виноват, кому просить прощения… Поэтому через четыре недели она вернулась, и они помирились так же легко, как и поссорились.

Полина курит не меньше, чем раньше. А Вася, натыкаясь взглядом на книгу «Как легко бросить курить», мечтает написать книгу «Как легко выбросить полтинник на ветер».

Они, конечно, любят друг друга. Но, как и многие пары, время от времени ссорятся. По самым разным поводам, по серьёзным и не очень.

Поцапались раз вообще из-за пустяка. Из-за мелочи. Полина как-то в разговоре ляпнула, что первой женщиной-космонавтом была… Терехова. Мы рассмеялись, а Вася хохотал громче всех. Полина покраснела – отчего стала еще красивей – и обиделась:

– Терехова, – говорит, – Терешкова… Фамилии похожи… Какая разница?

– Правильно, – веселился Вася, – какая разница? Думаю, так и в учебниках надо писать. Терехова летала в космос. Каплан стреляла в Леннона. Дездемону задушил Гастелло. Грудью на пулемёт бросился Александр Матроскин. А в Далласе убили американского президента Джона Камеди.

Полина рассердилась и одиннадцать дней с Васей не разговаривала. Она даже сексом с ним занималась молча.

Почти две недели упорного молчания. Вася мне признался, что после медового месяца это были лучшие дни в их совместной жизни. Он, ясное дело, пошутил, но, как говорится, в каждой шутке … и так далее.

…На Васину смс-ку я ответил:

«Читал ли ты Хемингуэя? Если нет – самое время. Под стук колёс папаша Хэм идёт отлично. За рассказ «Старик и море» он получил нобелевку. А эту премию кому попало и за что попало не давали. Бунин с его «Жизнью Арсеньева» – исключительное недоразумение».

Вася написал:

«Старик и море» – название чересчур умиротворительное. Я не хочу уснуть раньше девяти. Там будет какой-то драйв? Не слишком тягомотно?»

Я поспешил уверить:

««Старик и море» – это литературный памятник человеческому упрямству, силе духа и умению не сдаваться. Да и написано легко. По названию никогда не суди. Драйв, интригу и напряжение гарантирую. Лично я после прочтения всю ночь не спал».

Я не стал писать, что прочёл я это, когда мне было четырнадцать, и действительно находился под сильным впечатлением, но не спал, помню, ещё и потому, что за стеной ругались пьяные родители – мать с очередным отчимом.

В восемнадцать двадцать пять пришло следующее сообщение:

«Книгу купил. Сел в поезд. Тронулись. Приступаю к старику».

Я немедленно ответил:

«Приятного прочтения. Главное – одолей хотя бы страниц пятнадцать. Дальше уже не оторвёшься. Поверь. Держи меня в курсе событий. Будь на связи».

Я даже почувствовал лёгенькое волнение. Очень уж мне хотелось, чтобы книга Васе понравилась. Нам почему-то всегда важно, чтобы наши друзья разделяли наши предпочтения и вкусы.

Я нервничал так, словно это я был автором рассказа.

Минуты замедлили свой ход и тянулись, как машины по мосту Патона в час пик.

Всё-таки я ребёнок, даром что в летах…

Глава 4

В девятнадцать тридцать телефон вновь завибрировал:

«Уже на пятнадцатой странице. Мальчик принёс ужин. Полёт нормальный. Вполне достойное чтиво. Не ожидал, если честно. Интересно».

«Отлично, – написал я. – Скоро начнётся жёсткое противостояние старика и очень большой рыбы… К чёрту мальчишку! Самое захватывающее впереди. Будь на связи».

Я разочарованно пробежал взглядом по книжным полкам. Хемингуэя среди книг не было. Мне и самому остро захотелось перечесть «Старик и море».

Я закурил. Когда закуривал вторую, пришло очередное сообщение:

«Двадцать вторая страница. Утро. Старик вышел в море. Клева нет».

«Аллилуйя! – написал я. – Давай, старик! За клёв не беспокойся. «Клёв будет такой, что клиент позабудет всё на свете».

Тринадцать минут телефон не подавал признаков жизни. Затем ожил:

«Страница номер двадцать восемь. Нашёл опечатку. Рыбы пока нет».

Я ответил:

«Терпение, мой друг. Бери пример со старика. Рыба близко. Папаша Хэм просто тянет кота ЗА ПРОТИВ».

Дальнейшие смс-ки лучше воспринимать в форме театрального диалога.

ВАСЯ: Тридцать вторая страница. Появилась первая рыбёшка. Богом клянусь, старик что-то знает. Хэм рулит. Я в восторге.

ЛЁНЯ: О, да. Отныне ты избранный. Ты один из нас. Береги себя, маленький брат.

ВАСЯ: Городок с неприличным названием Саки. Лёгкий перекур. Море остаётся позади. Холодная вода всё ещё в большой цене. А вода со льдом – фантастическая роскошь, о которой можно лишь мечтать.

ЛЁНЯ: О, нет! Ты оставил старика одного. Бросай курить и вернись к книге, ему там невыносимо тяжело… Впрочем, он ещё крепкий старик… А ты – красавчик. Кто ещё в твоём вагоне может похвастаться тем, что читал Хэма? Никто.

ВАСЯ: Ты прав, как всегда. Тридцать шестая страница. Рыба тащит старика в открытое море. Что с ним будет? Рыба тащит старика. Хэм тащит меня. Супер.

ЛЁНЯ: Тащусь от нашей переписки. И по-хорошему тебе завидую.

ВАСЯ: Я тащусь в Киев. Море остаётся только на страницах. Мертвецки пьяный проводник валяется в тамбуре. Пить в такую жару, даже под вечер, самоубийство.

ЛЁНЯ: Деньги на исходе. Их хватит на восемь-девять смс-ок. Если вдруг замолчу – знай, я банкрот. Такое количество сообщений я даже любимым женщинам не отправлял. Но я рад за тебя и за Хэма. Слёзы умиления текут по моему смуглому лицу.

ВАСЯ: Внизу недомачо охмуряет двух провинциалок. Мешает, гнида. Мне бы гарпун и депутатскую неприкосновенность.

ЛЁНЯ: Не связывайся. Я им займусь. Никому не позволено мешать восприятию классики. У меня есть знакомая вебдя. Мы нашлём на недомачо понос и кашель.

ВАСЯ: Вебдя? Это ведьма с насморком? Прекрасно. Только не оставляй меня наедине с рыбой. Она непредсказуема. Сорок третья страница. Старик слабеет. Силы уже не те. О, смуглоликий гуру! Будь с нами хотя бы мысленно.

ЛЁНЯ: Не бойся. Я буду отвечать до последней копейки на счету. Если понадобится, я продам почку и куплю карточку. Я вас не покину. Что со стариком? Приём.

ВАСЯ: Старик выбился из сил. Я тоже весь мокрый. И меня выводит из себя доморощенный хохмач внизу. Тёлки хихикают.

ЛЁНЯ: Спокойно, дружище. Только что сделал куклу Вуду твоего попутчика. Ищу иглу.

ВАСЯ: Старик порезал руку. Кажется, он сдаётся. Неужели морская тварь одержит победу? У меня над головой перегорела лампочка.

ЛЁНЯ: К чёрту лампочку! До темноты около часа. Читай.

ВАСЯ: Семьдесят третья страница. Джанкой. Перекур. Недомачо в полосатых шортах предложил мне пиво и рассказал два матерных анекдота. Абсолютно не смешные. Что там с иглами?

ЛЁНЯ: Нашёл сапожную иглу. Кукла Вуду поражена в пах. Недомочалкину ничего не светит с попутчицами. Его ждёт конфуз. Я безжалостен к врагам литературы, а равно и к рассказчикам несмешных анекдотов.

ВАСЯ: Он всадил гарпун. Я не про мачо, его гарпун благодаря тебе сегодня отдыхает. Семьдесят восьмая страница. Одна «дама» ушла, вторая легла спать. Мочалкин-блюз сосёт пивко и неравномерно икает. Пару раз пытался со мной заговорить, лихо перейдя на «ты».

ЛЁНЯ: Держи дистанцию. Говори с ним исключительно на «вы». Например, скажи: а не пошли бы вы на хуй.

ВАСЯ: К старику вернулось зрение. Рыба, обессиленная и полудохлая, лежит на воде. Но это же ещё не финал?

ЛЁНЯ: К сожалению, нет. Не всё так просто. Уже плывут другие. Их много. Они близко.

ВАСЯ: Стемнело окончательно. Общий свет включить не могу: эта херсонская проститутка спит. Мачогон оживил проводника и пьёт с ним пиво. Я уже хотел было ложиться спать, но тут – о чудо! – включилась лампочка. Магия… Держись, старик, я иду.

ЛЁНЯ: Завтра Седому почитаю нашу переписку. Он оценит. Ему сейчас тяжко. Жалко его. А если кому-то жаль взрослого человека, значит, тот живёт не так. Мужчин не жалеют, иначе какой он мужчина.

(Это была моя последняя смс-ка, и та, кажется, дошла не целиком. Дальше шло одностороннее общение.)

ВАСЯ: Ему сейчас тяж… (Сообщение коварно оборвалось. Это пугает меня.) У нас сломан кондиционер. Я задыхаюсь. Но я не ропщу. Старику хуже. Танелюку привет.

Пауза.

ВАСЯ: Акула! Чёрт, что она замышляет, сука? А ведь старик остался без гарпуна… Держись, старичок! Мы с тобой. И с нами Бог.

Пауза.

ВАСЯ: Их много! Они злые и голодные, как мои коллеги на телевидении. Борись, старик! Не сдавайся!

Пауза.

ВАСЯ: Осталось семь страниц. Я устал так, словно разгружал вагон с мертвецки пьяными, неподъёмными проводниками. Надеюсь, ты не спишь.

Пауза.

ВАСЯ: Наверху, в своей хижине, старик спал. Его сторожил мальчик. Старику снились львы. Он победил и проиграл одновременно. Ком в горле, слёзы в глазах… а на душе тепло…

Пауза.

ВАСЯ: Я дочитал. Я справился. Я смог. Надеюсь, ты гордишься мной, братишка… А хочешь, я прочитаю всего Толстого? И Льва, и Алексея.

Долгая пауза. И наконец пришло последнее сообщение.

ВАСЯ: За всё это время отправил жене одно дежурное сообщение. Тебе же около двадцати. Если она узнает, никакой гарпун не поможет. Женщины, как безжалостные акулы, всегда претендуют на самые лучшие куски нашей души. Я закрываю глаза. Мне снится лев.

Глава 5

Встреча со всеми моими архаровцами была назначена на центральном автовокзале в полдень. Однако утром мне позвонила Вера:

– Лёня, а можно, меня привезёт мой парень к месту мероприятия. Он на машине, мы хотели бы сразу оттуда рвануть на море. Мы можем и Танелюка с собой взять, он живёт в доме напротив. То есть… Я имею в виду, взять в Бородавку, а не на море.

Чтобы ответить на её звонок, мне пришлось прямо из-под душа шлёпать в комнату. Вода стекала на пол. Я ждал, когда она дощебечет, чтобы немедленно согласиться.

– Хорошо, – говорю, – только без опозданий. Встречаемся у дома Романова. Ехать туда от силы час сорок – час пятьдесят. Значит, в четырнадцать ноль-ноль чтобы были как штык. Верней, как два штыка.

– А Лёня?

– Вера, выражайте свою мысль более ясно. Что – а Лёня?

– Ты сказал – два штыка… А Лёня – мой парень – он же третий штык…

Я мысленно обложил Веру матом, а вслух вежливо объяснил:

– Лёня – штык не из моего арсенала. Всё. Запиши точный адрес.

Приняв душ, я выпил большую чашку чаю и съел пару бутербродов с кабачковой икрой.

Жара на улице после ночной сомнительной прохлады вновь набирала силу. Я надел чёрную майку и джинсы. Бендеровский костюм сложил в огромный полиэтиленовый пакет.

Не знаю, для чего я перед самым выходом сел «на дорожку». Мысленно пробежался, всё ли я взял, и решительно вышел из квартиры.

Понятное дело, я и не предполагал, что мне не скоро будет суждено вернуться домой.

В связи с этим мне вспоминается история одного моего знакомого. Зовут его Амиран Гаранян. До шестнадцати лет он жил со своей семьёй в Ереване. Очень уважал и любил мать, а отца ещё и боялся. Поэтому учился, точнее, старался учиться на отлично. Если ему ставили четвёрку, то плакал и канючил у педагога пятёрку, так же как двоечники обычно выпрашивают тройку. Он был бы круглым отличником, если бы не рисование. Этот предмет он ненавидел. Он совершенно не умел рисовать. Амиран старался, но ни черта не получалось. Даже обыкновенная ваза на его рисунках была похожа на что угодно, но только не на вазу. Учитель рисования знал, что Амиран отличник, и очень не хотел портить плохими отметками чудесную успеваемость Гараняна, но поставить Амирану что-то выше тройки у педагога не подымалась рука.

Отец, видя в табеле единственную тройку, недовольно хмурился и тем самым приводил сына в полуобморочное состояние.

Однажды по рисованию дали домашнее задание: нарисовать животное. Мама Амирана, будучи в курсе художественных способностей сына, сама лично нарисовала кота. Благодарный и счастливый сынок взял рисунок и отправился в школу. Вернулся в слезах.

– Что случилось? – спросила мама.

– Опять тройка, – ответил сквозь рыдания Амиран.

– Ну, и чего так убиваться? – улыбнулась мама. – Ну не Ван Гоги мы с тобой.

Но моя история о другом.

Как-то раз Амиран собрался в кино. Отец попросил его купить на обратном пути сигарет.

По дороге в кинотеатр Амиран встретил двоечника Алиева. Амиран восхищался им тайно целый год. Потому что тот умел драться, играть на гитаре и открывать бутылки с вином одним ударом ладони по донышку. А ещё у Алиева каждую неделю была новая девушка, а у Амирана девушки вообще никогда не было.

Они встретились. Алиев обнимал двух подвыпивших девиц. Он сказал:

– Амиран, у нас есть всё: у девчонок – свободное время, а у меня – квартира и хорошее настроение. Единственное, чего у нас нет – это денег на спиртное. Что скажешь?

Купили вина и отправились к Алиеву.

Выпив стакан вина, Амиран осмелел и обнял одну из девушек. Она ответила на поцелуй, и Гаранян почувствовал себя настоящим мужчиной. Ему хотелось кричать от переполнявших его чувств. Чтобы не закричать, он выпил ещё, потом ещё…

Утром о вчерашнем вечере он почти ничего не помнил. Кажется, он пел… Потом его тошнило, а точнее сказать, рвало в аквариум…

Он впервые в жизни не ночевал дома. При мысли о том, что ему придётся вернуться домой после ночной гулянки, в грязной одежде, без денег, с «фингалом» под глазом, его снова начинало тошнить.

К тому же он влюбился в одну из девушек. Её звали Наташа, и в этот день она должна была вернуться в Украину, в Киев, где училась в Политехническом институте.

Одним словом, Амиран уехал с ней. О его дальнейшей жизни я распространяться не буду. Скажу ещё только одно. Когда он спустя четырнадцать лет вернулся в Ереван, в родной дом, его отец спросил:

– Как фильм?

А когда Амиран стал что-то невнятно бубнить в свое оправдание, задал ещё один вопрос:

– И где, кунэм кез, мои сигареты?

Амиран был на голову выше отца, гораздо шире в плечах, но он стоял перед стариком и дрожал, как в далёком детстве, схлопотав очередной «трояк» по рисованию.

Так, во всяком случае, он мне рассказывал.

Глава 6