Текст книги "В поисках Золотого тельца"

Автор книги: Алексей Курилко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

– Высоцкий.

– Проснись и пой, – сказал я. – Ничего он не срубил. Он давно умер.

И тут Бурмака произнёс ещё более загадочную фразу. Он сказал:

– Не факт.

– То есть как это – не факт?

– А вот так. Ты видел, как он умирал? Лично видел?

– Нет…

– И я не видел. Он как «кот Шрёдингера» – и жив, и мёртв одновременно.

Так он сказал и хитро улыбнулся.

Для тех, кто не знает. Для тех, у кого, как у меня – неполное среднее. Один учёный – некий Шрёдингер – производил эксперимент с котом. Кот помещался в ящик, в котором имелся механизм, содержащий радиоактивное ядро и ёмкость с ядовитым газом. Всё устроено было таким образом, что существовало ровно пятьдесят процентов вероятности того, что за час ядро распадётся и тогда ёмкость с газом откроется и кот умрёт. Итак, пятьдесят на пятьдесят. И пока ящик не откроют, кот считается и жив, и мёртв одновременно. Лишь открытие ящика окончательно определяет состояние ядра, а следовательно, и кота.

Мне вот интересно, на кой болт вам надо знать всю эту вышесказанную хрень. Простите меня. Виной всему возраст. Мне тридцать четыре, я начинаю стареть и становлюсь нудноватым.

Глава 7

Первым в списке стоял Эдуард Ефимович Кантор. Пятьдесят девять лет. Финансовый директор фирмы «Сатурн».

Бурмака остался в машине. Прежде чем я добрался до приёмной господина Кантора, меня тормозили трижды одним и тем же вопросом.

В приёмной очаровательное курносое создание с голубыми глазами задало мне вопрос в четвёртый раз:

– Я могу вам чем-то помочь?

– Можете, – отвечаю, – но я у женщин денег не беру. Наверное, в моём роду были гусары.

Резиновая улыбка на лице секретарши стала терять свою растяжку.

– Прошу прощения?

Я поспешил перенастроиться на деловой тон:

– Мне поручено передать Эдуарду Ефимовичу приглашение от Романова.

– Да, – радостно воскликнула она. – Мне звонили. Вы записаны на двенадцать ноль-ноль.

– Я не могу ждать двенадцати часов. Давайте без бюрократии.

Я шагнул к дверям кабинета. Секретарша решительно преградила мне дорогу, встав на пути, и даже расставила в стороны руки, словно я был мяч, а она голкипер.

– Эдуард Ефимович не любит спонтанных посетителей!

– В том-то и дело, что я скорее курьер, и для меня время, как для него деньги.

Она поколебалась ещё мгновение и сказала:

– Хорошо. Я пойду, сообщу о вас.

– Отлично.

– Как вас представить?

Естественно, я не удержался:

– Представьте меня в костюме аквалангиста.

Она недовольно нахмурилась и поджала губы. Я сказал:

– Перестаньте. Этой шутке лет сто. Старость надо уважать. Хоть улыбнитесь ради приличия.

– Советую вам не вести себя подобным образом в кабинете. Эдуард Ефимович этого не терпит.

– Ладно.

Очаровательный голубоглазый Цербер исчез на минуту за дверью кабинета своего шефа.

Надо же, подумал я. Красивая и холодная.

Наверное, в прошлой жизни была фарфоровой статуэткой.

Статуэтка в прошлом… вышла из кабинета и пригласила меня внутрь.

В кабинете всё сияло и сверкало. Стекло и пластик. Блестело даже большое белое кресло, в котором сидел маленький сухонький мужчина с глубокими залысинами на голове. Залысины тоже блестели, словно их надраили полиролью. На стене позади Эдуарда Ефимовича висел портрет с изображением Кантора. На портрете он выглядел более внушительным. На фоне портрета оригинал сильно проигрывал.

Я начал прямо с порога:

– Здравствуйте, вы меня не узнаете? А между тем, многие утверждают, что я поразительно похож на своего отца.

Он то ли не читал Ильфа и Петрова, то ли не хотел поддерживать игру.

– Прекратите этот цирк, – сказал он. – У меня на это нет времени.

– Даже не верится, что у вас чего-то нет.

А в голове крутилось бендеровское: «А старик-то типичная сволочь».

– Не смею вас задерживать, – сказал я. – Будете у нас в Самаре – милости прошу. В вашем распоряжении яхта и флигилёк с прислугой.

Я вытянул из внутреннего кармана пиджака конверт с приглашением.

– Как вас зовут?

– Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бей.

– Нравится играть? – спросил он, не скрывая презрения.

Мне удалось изобразить на лице нечто вроде улыбки.

– Вы играете в большого босса, я валяю дурака. Каждому своё.

– Ты, кажется, умничаешь?

– А вы, кажется, наоборот.

Я бросил конверт на стол Кантору, развернулся и вышел.

Признаюсь, я был переполнен раздражением, как шампанское пузырьками. И я мог бы сколько угодно шипеть по этому поводу, но это ничего не изменит.

– Как там всё прошло? – спросил Бурмака.

Я отмахнулся:

– Самовлюблённый капиталист. Буржуй-кровосос с явными проблемами желчного пузыря. Испортил мне настроение. Поехали. Только открой все окна в машине, не то я умру от перегрева.

Мы сели в машину и поехали.

Бурмака сказал:

– А вот я никогда не догонял этого юмора. Я раз двадцать начинал читать «Двенадцать стульев». Не смешно.

– Благодари Бога, что ты за рулём, – улыбнулся я, снимая с шеи шарф, – а то б я тебя задушил, как Отелло… Тамерлана.

– Нет, ну серьёзно – не смешно.

– А что тебе смешно?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, какая книга тебя в своё время сильнее всего рассмешила?

– «Камасутра».

– Да, – грустно согласился я, – это очень смешная книга. А если этим ещё и заниматься, так вообще обхохочешься.

– А ещё я не понимаю, как они могли писать вдвоём. По главам? И таких же, как они, было много… Братья Гримм, братья Вайнеры, Стругацкие… Как они писали?

– На дорогу смотри!

Жара только набирала силу, а уже было невыносимо. Я снял пиджак и фуражку. И расстегнул пуговицы на рубашке до самого пупка.

Глава 8

Им самим – Ильфу и Петрову – очень часто задавали этот вопрос: как, мол, вы пишете вдвоём? Они отшучивались: «Да так и пишем вдвоём. Как братья Гонкуры. Один бегает по редакциям, а другой стережёт рукопись, чтоб не украли знакомые». Они сами написали это в предисловии к «Золотому телёнку».

Их сотрудничество длилось десять лет. Результатом этого сотрудничества были: несколько десятков фельетонов и очерков, куча рассказов, четыре повести, книга «Одноэтажная Америка» и два шедевральных романа о великом комбинаторе.

Кстати, задуман был и третий роман о Бендере. В записных книжках Ильфа есть парочка упоминаний о новом романе. К сожалению, ранняя смерть одного из соавторов поставила крест на этой идее.

После смерти Ильфа – он умер в 1937 году от туберкулёза в возрасте тридцати девяти лет – Петров продолжал много работать, но ничего стоящего не написал, кроме книги воспоминаний «Мой друг Ильф». Он сам неоднократно признавал, что всё лучшее было написано им исключительно в соавторстве с Ильфом. Даже на похоронах своего друга он сказал: «Это и мои похороны тоже».

Из всего вышесказанного нисколько не следует, будто Ильф был талантливее Петрова. Все вещи, написанные Ильфом без друга, тоже не идут ни в какое сравнение с романами об Остапе Бендере. Они оба писали хорошо. Но их истинный гений расцветал в полную силу, лишь когда они писали вместе.

Конечно, злые языки мололи всякое. Однажды, спустя два года после смерти Ильфа, Юрий Олеша явился в Дом литераторов в нетрезвом виде. Он с кем-то ругался, скандалил, хамил… Одним словом, он был пьян и вёл себя соответственно своему состоянию. К нему подошёл Евгений Петров, получивший в том году орден Ленина, и сделал замечание. Дескать, как тебе не стыдно, Юрий… На что пьяный Олеша спросил: «А как тебе не стыдно носить орден покойника?»

Ильф и Петров писали вместе. И писали талантливо. Сейчас практически невозможно определить, кому какая строчка принадлежит. В своих интервью они заявляли, что писали вместе буквально, обсуждая каждую строку, каждое слово…

Все рукописи написаны рукой Петрова. Считалось, что у него почерк лучше.

Некоторые исследователи их совместного творчества полагают, будто Петров больше отвечал за сюжет романов, за последовательность событий, а Ильф – за сам язык, которым эти истории рассказаны. Петров знал – что, Ильф знал – как. В любом случае они прекрасно дополняли друг друга.

Идея написания первого романа принадлежала… Валентину Катаеву. Старшему брату Евгения Петрова. Валентин Катаев в то время был уже состоявшимся писателем и находился в самом зените своей славы. Он подсказал основную сюжетную линию и предложил им – малоизвестным фельетонистам – стать его литературными рабами. Он, мол, наподобие Дюма-отца подбрасывает им оригинальные идеи, они эти идеи разрабатывают и пишут роман, а он, Катаев, правит его, что-то при надобности сокращает, что-то добавляет, а в случае публикации гонорар делится поровну.

Молодые Евгений Петрович Катаев и Илья Арнольдович Файнзильберг – таковы настоящие имена соавторов – естественно, согласились. Их захватила идея написать авантюрный роман. Да и в деньгах они нуждались. В общем, предложение устраивало всех троих.

Однако когда Катаев-старший через месяц прочитал первую часть романа, он осознал, что его так называемые литературные рабы являются истинными мастерами своего дела и способны самостоятельно написать большой, зрелый, смешной сатирический роман.

Глава 9

Следующим в списке стоял Буйко Степан Степанович. Пятьдесят четыре года. Полковник.

Мы подъехали к строгому серому зданию районного управления внутренних дел в десять двадцать пять.

– Ты уж смотри, – предупредил Бурмака, – если этому тоже что-то не понравится – тебя посадят.

– За что? – не понял я.

– Найдут за что. У них много глухих дел. Так называемых «висяков».

Честно говоря, после неудачи с Кантором я и сам слегка мандражировал. Всё-таки милиционер. Крупный чин. Неизвестно, как у него с юмором. Насколько я помню из своего нерадостного опыта нескольких общений с блюстителями закона и порядка – чувство юмора у них довольно специфическое.

Но оказалось, что я волновался напрасно. Не успел я переступить порог его кабинета, как Буйко бойко вылез из-за стола и энергичным бодрым шагом направился мне навстречу.

– Ба, кого я вижу! Оська! Ах ты, жук! Никогда не мог подумать, что увижу тебя в этих стенах. Без наручников. Впрочем, ты всегда уважал уголовный кодекс.

Он взял меня за плечи, рывком притянул к себе и, обняв, похлопал по спине.

– Да, – ответил я, – уголовный кодекс я чту – в этом моя слабость.

Буйко выглядел поджарым, сильным и гораздо моложе своих лет. Он был в штатском. Но даже в костюме он смотрелся бравым офицером.

Немного смущали его голубые глаза. У полковника не может быть таких голубых глаз. Они выбиваются из образа. К тому же глаза излучали доброту и радость.

– Рад, что ты зашёл.

– Лучше прийти самому, чем ждать, пока за тобой приедут.

– Отлично сказано!

Буйко заразительно рассмеялся. Он крепко пожал мою руку и вернулся к своему креслу за столом.

– Кстати, у тебя знакомое лицо, – заметил он. – Ты не сидел?

– А вы что, помните всех, кого сажали?

– Что поделаешь! Мы в ответе за тех, кого заключаем.

И он снова засмеялся заразительно и громко. Так смеются только дети, незамужние женщины и молодые потребители марихуаны.

– У меня к вам дело деликатного свойства. Хочу пригласить на внеплановое собрание тайного общества «Меча и орала». Третьего июля. Явка обязательна.

Я протянул ему конверт с приглашением. Полковник принял конверт стоя.

– Для меня это большая честь, господин Бендер.

– Вы дворянин?

– Не то слово.

– Придётся послужить отечеству.

– Я только этим и занимаюсь.

– Крепитесь!

– Съем рису – он хорошо крепит.

– Запад нам поможет!

– То же самое я говорю, когда принимаю таблетку виагры.

Мы произносили каждое слово серьёзно и даже торжественно.

На прощание мы вновь обменялись рукопожатием и расстались довольные собой и друг другом.

Надо же, думал я. Впервые в жизни я был счастлив от общения с милиционером.

– Как всё прошло? – спросил Бурмака, когда я вернулся. – Небось, в штаны наложил перед полковником.

Но ко мне уже возвратились и моя самоуверенность, и наигранное высокомерие.

– Полковник от меня без ума. А о тебе он сказал, что ты вылитый Тамерлан.

– Откуда он меня знает?

– Этот полковник знает всё.

– Ладно. Куда дальше?

– А дальше, мой юный друг, мы направляемся в мастерскую к знаменитому Митрофану Алмазову.

– Чем же это он знаменит?

– Ты, Андрюша, тёмный, как африканец из посёлка Сизвамве, что в переводе означает «жирафьи какашули». Митрофан Алмазов – самый известный и высокооплачиваемый художник страны. А знаменит он своими скандалами. Только благодаря им может прославиться художник в наше время.

Глава 10

Жизнь Митрофана Алмазова необычна и занимательна. До тридцати пяти лет он был нищим и никому не известным художником. И звали его куда проще: Пахом Копчик. С фамилией ему не повезло, но для чего странные родители ещё и Пахомом его назвали? Должно быть, нежеланным он был ребёнком в семье, нежеланным.

Пахом был талантлив. Это признавали все: и учителя, и коллеги, и друзья, и враги… Возможно, это ему и мешало. Не давало реализоваться. Менее талантливые художники были куда успешнее его. Их спасали фантазия и снобизм. Они снисходительно относились к классической живописи, но любое проявление реализма вызывало на их небритых лицах гримасу презрения. Один из таких написал картину, на которой изобразил дерево с мужскими причиндалами вместо плодов. Картину назвал «Древо жизни». Нашёлся какой-то идиот, купивший «Древо жизни» за семьдесят тысяч долларов. Другой вообще долго не возился. Обрызгал весь холст красками разных цветов из пульверизатора – и готово! Картину назвал «Калейдоскоп страстей души». Срубил за эту хрень сорок тысяч. Третий полотно своей картины «Вакханалия» разрезал на восемь равных кусков и каждый фрагмент продавал как отдельную картину. Я лично видел одну из них: там три обнаженных ноги и окровавленная рука с разбитым кувшином, а в левом верхнем углу притаился кусок не то луны, не то ягодицы…

А что же Пахом? Что же Копчик? Он умел рисовать. Объективно. Он годами жил на то, что писал копии великих мастеров и продавал их за пару сотен. Но скоро он так набил руку, что его копии ни в чём, кроме времени, не уступали оригиналам. Его работы ценились весьма высоко, но ни музеи, ни частные лица не могли платить больше той суммы, которую обычно платят за копию.

Как-то раз к Пахому пришёл один крупный криминальный авторитет и сделал необычное предложение. Он заказал копию «Тайной вечери» Леонардо да Винчи, только вместо лица Иисуса он желал видеть своё лицо, а вместо апостолов просил изобразить его корешей. Он даже принёс их фотографии.

Идея Копчику не понравилась, и он наотрез отказался.

– Плачу десять кусков, – пообещал криминальный авторитет. – Десять кусков зелени наличкой…

– Но это же богохульство…

– Двадцать кусков и моё дружеское расположение.

Для приличия Пахом Копчик ещё чуток поколебался. Он сказал:

– Но ваши коллеги…точнее…э…друзья… Многие из них куда крупней апостолов…более развиты физически…

– Ну, слегка подкачай апостолов. Я, кстати, тоже не такой дохляк, как Иисус, да простит меня Господь. Учитывай это. Ты скопируй всё в точности, как на картине Леонардо: шмотки, позы, антураж, предметы, цвета, бля… Но чтоб вместо них – мы.

– А кто же Иуда? – спросил Копчик.

– Грамотный и своевременный вопрос, – криминальный авторитет протянул маленькую фотокарточку. – Иудой изобрази вот этого пассажира. Он – пусть земля ему будет пухом – прекрасно подходит для этой композиции.

Закончив картину, Пахом не поставил в углу свои инициалы, как это делал обычно. Он вполне разборчиво подписал: Митрофан Алмазов.

Дружкам криминального авторитета картина понравилась. Во всяком случае, скоро к Пахому явился один из апостолов и попросил изобразить свою любовницу в образе Моны Лизы.

Копчик потребовал за работу двадцать пять тысяч. А по окончании снова подписался как Митрофан Алмазов.

Заказы посыпались один за другим. Главы финансовых компаний, банкиры, спортсмены, звёзды шоу-бизнеса и политики желали видеть себя Македонским, Цезарем, Наполеоном… Иногда заказывали картины для своих врагов. К примеру, лидер коммунистической партии заказал точную копию известной картины «Боярыню Морозову везут на казнь». На копии боярыня удивительным образом была похожа на ярую противницу коммунистической идеологии.

Митрофан Алмазов быстро и надолго вошёл в моду.

Многие художники подхватили его направление, но Алмазов был первым и до сих пор оставался лучшим.

Глава 11

Через двадцать минут я был в огромной и светлой мастерской художника.

Между прочим, я слышал, будто те, кто знал Пахома Копчика до того, как он стал Митрофаном Алмазовым, теперь называют его «Алмазный Копчик». Естественно, я себе такого панибратства позволить не мог.

– Великий Митрофан Алмазов! – я приподнял козырёк своей фуражки. – Снимаю шляпу перед вашим гением. К слову сказать, я и сам художник. С отличием окончил ВХУТЕМАС. Сейчас вынашиваю идею написания картины «Запорожские скинхеды пишут электронное письмо Бараку Обаме».

Алмазов слушал меня с лёгкой улыбкой на устах. Низенький и тщедушный, он, тем не менее, производил впечатление спокойного и уверенного в себе человека. На нём были потёртые джинсы и джинсовая рубашка.

В мастерской бесшумно работали кондиционеры. Приятная прохлада пьянила и расслабляла.

– А вы и вправду похожи на Остапа Бендера, – сказал Алмазов. – Во всяком случае, на такого, каким я его представлял.

– Я похож на своего отца!

– Вот как?

– Да, так уж вышло. Я сын Аркадия Романова.

– Сын? – ухмыльнулся Алмазов. – Какой именно?

– Любимый.

– Ну что ж, очень приятно. Мы дружим с твоим отцом тридцать пять лет. Познакомились на одной комсомольской свадьбе. Знаешь, что означает «комсомольская свадьба»?

– В общем, да. – Я помолчал, прикидывая, какая из цитат подойдёт к данному моменту. – Хотя в то героическое время я ещё был крайне мал, я был дитя. Папенька отмечает юбилей, просил привезти приглашение.

– Благодарю.

– Не стоит благодарностей. Для меня это большая честь.

Дело было сделано. Я мог идти. Но там, на улице, стоял такой «ташкент». Солнце жарило вовсю, хотя лишь только подбиралось к зениту. А здесь, в мастерской, было прохладно и тихо.

– А позвольте, – говорю, – вас спросить как художник художника: вы в мастерской курите?

– Курю, – ответил Алмазов, – когда выпью.

– Разрешите, я закурю.

– Так, может, и пятьдесят капель коньячку?

– К сожалению, я на работе.

– Я тоже.

– Да и такая погода, если честно, не располагает к выпивке.

– Тогда холодненького пивка.

Он прошёл в дальний угол и, отодвинув прикрытые скатертью картины, открыл разрисованную дверцу притаившегося там холодильника. Достал две банки пива, одну бросил мне.

Я вытер шарфом покрытую холодными росинками банку.

– Чешское, – сообщил хозяин дома. – Мое любимое.

Я вскрыл банку и сделал жадный глоток.

– Господи! – воскликнул я. – Это лучше, чем трахаться!

– Ну, вам виднее, – грустно, как мне показалось, заметил Алмазов.

– Над чем вы сейчас работаете? – полюбопытствовал я.

– Готовлю Романову подарок.

– Покажете?

– Я только начал. Там ещё нечего смотреть.

– Убеждён, вам достаточно поставить на холсте одну точку и подписаться – и эта картина уже будет стоить несколько десятков тысяч.

Алмазов склонил голову набок, прищурился и произнёс:

– Вы невероятно похожи на Бендера. Уверен, он был именно таким.

– Спасибо.

– Не благодарите меня. И не радуйтесь. Бендер был весёлым человеком, а весёлые люди куда ранимей, чем кажется.

Глава 12

Кто может знать, каким на самом деле был Остап Бендер?

Единого прообраза у Остапа Бендера не было. Бендер – персонаж собирательный. Многие, очень многие дали пищу для приготовления главного блюда «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка». К примеру, Митя Ширмахер, одесский знакомый писателей, а также старший брат Ильфа Александр и Валентин Катаев, старший брат Петрова… А фразу «Может, тебе дать ещё ключ от квартиры, где деньги лежат» авторы услышали от одного профессионального бильярдиста. Но основным прототипом, оказывается, был некий Осип Шор, родной брат известного в то время поэта Анатолия Фиолетова.

Мать Осипа была украинкой, отец евреем. Эта гремучая смесь в крови чувствуется и в великом комбинаторе. Имя Остап украинское, фамилия Бендер то ли еврейская, то ли молдавская, а сам он неоднократно утверждает, будто является сыном турецкого подданного. А главное – он одессит.

Ровесник века, в 1916 году Осип Шор отправился в Петроград, где поступил в престижный институт. Он был целеустремлён, честолюбив, умён и начитан. При старом режиме он мог бы легко сделать успешную карьеру… Но произошла революция. Старый мир рухнул. Город погрузился в хаос. Нищета, голод, убийства… Страна ухнула в пучину гражданской войны. Осип решил вернуться в родную Одессу. Дома, как говорится, и стены помогают. Но денег не было, поезда не ходили, кругом творилось черт знает что… В общем, это путешествие продолжалось почти год… Чтобы как-то прокормиться, предприимчивому Осипу – чуть не написал «Остапу» – приходилось в разное время выдавать себя то за пожарного инспектора, то за лектора… История о художнике – самозванце, обманом заполучившем бесплатное место на пароходе, – тоже его приключение тех дней… Именно его рассказы об этих аферах помогали впоследствии Ильфу и Петрову описывать похождения своего героя.

Вернувшись в Одессу, где в те годы наблюдался разгул преступности и бандитизма, Осип Шор пошёл служить в Уголовный розыск. В том же отделе по борьбе с бандитизмом работал и Евгений Петров, который в свою очередь послужил прототипом для Володи Патрикеева из повести Козачинского «Зелёный фургон». Козачинский был одноклассником Евгения Петрова. В двадцатые годы он организовал и возглавил банду, занимавшуюся грабежом и конокрадством. Один из многочисленных налётов этой банды провалился. Бандиты попытались скрыться. Началась перестрелка. На крыше одесского дома столкнулись нос к носу два вооружённых человека, бывшие одноклассники, а ныне – оперативник угрозыска и главарь банды. Они не стали стрелять друг в друга… В протоколе Петров указал, что Козачинский явился с повинной. Когда того посадили, будущий писатель сделал всё от него зависящее, чтобы его школьный товарищ вышел на свободу гораздо раньше положенного срока. Вскоре Петров уволился из органов.

Осип Шор тоже был вынужден уйти из правоохранительных органов. После трагической гибели своего брата. Легендарный Мишка Япончик, воспетый Бабелем под именем Бени Крика, приказал своим людям убить потерявшего всякий страх Осипа. Но исполнители ошиблись и вместо Осипа застрелили его брата, Анатолия Фиолетова. Безутешный в горе Осип нашёл убийцу. Он открыто пришёл в подвал, где собирались налётчики, достал из кобуры маузер и бросил его на стол.

Осип Шор сказал:

– Я желаю говорить. Но моя речь будет краткой. Не время играть в кошки-мышки. Кто из вас убил моего брата?

Поднялся с места один и сказал:

– Это был я, Ося. Прости, если сможешь.

Взгляд чёрных глаз Шора впился в молодое лицо налётчика.

– Знаешь ли ты, кого лишил жизни, сволочь?

Убийца покорно опустил голову:

– Тогда не знал. Теперь знаю. Я убил поэта Фиолетова. Видит Бог, я скорблю вместе с тобой.

– Я пришёл взять взамен твою жизнь.

– Это справедливо, – согласился убийца. – Это твоё право.

– Нет, – ответил Осип Шор. – Сегодня я понял, ни у кого нет такого права – лишать другого жизни. Твоя жизнь так же дорога кому-то, как мне была дорога жизнь моего брата. Я устал от смертей. И я клянусь, что никогда в жизни не возьму в руки оружия.

Кто-то из присутствующих поставил на стол подле маузера бутылку спирта. Стали поминать невинноубиенного поэта Анатолия Фиолетова.

Страшное, но романтическое время. Тогда было и место подвигу, и место милосердию. А ныне что?

Глава 13

Развалившись на заднем сиденье, я разделся до пояса и цедил минеральную воду. Бурмака тоже снял футболку. Но при этом он всё равно потел так обильно, что создавалось впечатление, будто над ним – исключительно над ним – шёл невидимый дождь.

За городом пейзаж изменился. Стало просторней. Вид раскинулся до горизонта. А горизонт со всех сторон расплывался, словно был покрыт прозрачной целлофановой плёнкой.

Неожиданно Бурмака спросил:

– И до каких лет ты собираешься этим заниматься?

– Чем?

– Ну этим… Как сказать? – он помычал, раздумывая. – Ерундой.

– Какой ерундой?

– Вести всякие корпоративы… Веселить всяких придурков… Кривляться…

– Я не кривляюсь… Просто люди не хотят, чтобы их праздники превращались в тривиальную пьянку. Они хотят, чтобы кто-то в меру молодой и харизматичный, с большим словарным запасом и с незапятнанным чувством юмора организовал и возглавил их торжество: будь то невинное бордельеро или встреча выпускников с неожиданными и постыдными последствиями.

– Я неоднократно видел тебя во время ведения. Ты выступаешь с плохо скрываемым презрением к людям. Ты равнодушен к ним самим и к поводу, по которому они собрались. Ты даже не делаешь попытки выглядеть счастливым, ты почти не улыбаешься…

– Это моя манера проведения…

– Это манера высокомерного пофигиста.

Я завёлся и совершенно искренне попытался обьяснить причину своего поведения.

– Андрюха, – воскликнул я, – клянусь своей левой рукой, а она мне дорога не менее правой, что я скорее презираю свою работу, род занятия, чем клиентов и гостей. Они всего лишь люди…

Он оборвал мою речь на полуслове своим дурацким смехом.

– Вдумайся, – выхохатывал он из себя,– вдумайся в то… что ты говоришь… Фраза «они всего лишь люди» есть высшая форма презрения.

– Почему?

Но это очкастое животное продолжало издавать звуки, услышав которые, южноафриканские гиены легко приняли бы его за своего собрата.

– Почему? – спросил я снова это человекоподобное существо, когда оно вновь превратилось в искалеченного цивилизацией Тамерлана.

– Ты сказал «они всего лишь люди», а мог сказать хотя бы «они тоже люди». Ты ставишь себя выше их. Себялюбие, гордыня и высокомерие – вот тот трёхглавый дракон, что поедает тебя изнутри. Ты им снедаем.

– Снедаем?

– О да, ты им снедаем.

– А ты снедаем глистами. Причём они у тебя высокогорные альпинисты, потому что уже добрались до мозга, но на их счастье в твоём мозгу хватает дерьма для пищи.

– Докажи мне, что я не прав.

– Зачем доказывать педику, что он сосёт член, а не конфету, если он и так это знает.

– Педик может сосать и то и другое.

– Может. Но он никогда их не перепутает.

– Скажи ещё, будто ты уважаешь людей, для которых работаешь.

– А чего ж я для них работаю?

– Ради денег.

– Одно другому не противоречит.

– Ну, так работал бы для них бесплатно.

– А ты ходил бы пешком.

– Не уловил.

– Я говорю, ходил бы пешком. На хрена тебе машина?

– Зачем мне ходить пешком, если есть машина?

– А зачем мне работать бесплатно, если могут заплатить?

– Что ты сравниваешь… член с конфетой! Машина для удобства…

– А деньги мне, думаешь, для чего? Для неудобства, что ли?

– Это софистика, – заявил Бурмака.

– Это здравый смысл, – возразил я.

– Ты неискренен.

– А ты очкарик.

– Пусть я очкарик. А ты занимаешься очковтирательством.

– Очковтирательством занимается проктолог, производя массаж простаты.

– Говорят, это больно.

– Не знаю. Но когда тебя перестанет смешить «Камасутра», пойди, сходи – вдруг улыбнёт хотя бы.

– Надеюсь, ты не обиделся.

– Обижаться – вечный удел убогих. А я здоров и физически, и духовно.

– Атеист не может считаться здоровым духовно.

– С чего ты взял, что я атеист? – удивился я.

– Разве ты веришь в Бога?

– Мне куда важнее, чтобы Он верил в меня.

– Подожди, мне казалось, у тебя скорее склонность к паранойе, а не к мании величия.

– Тебе казалось. А теперь помолчи, в такую жару мне даже спорить в облом.

– Мы не спорим.

– Не спорь – мы спорим.

– Спор – это когда…

– Заткнись.

– Ладно. Я только хочу сказать…

– Конечно, говори, но помни, что это будут твои предсмертные слова.

Бурмака насупился и замолчал.

Глава 14

Странное дело. Мы знакомы с Бурмакой лет десять, а я практически ничего о нём не знаю. Он скрытен и предпочитает болтать о ком угодно, но только не о себе. А в тех редких случаях, когда Андрей откровенничал, он делал это настолько невыразительно и долго, что я скоро терял интерес и слушал его вполуха. Поэтому я не слишком-то много могу рассказать о нём.

Андрюша рос трудным ребёнком. Сложно сходился с другими детьми, в общих играх не участвовал… В школе его невзлюбили. Он был раним и вспыльчив. Стоило кому-то обозвать его заучкой или очкариком – Андрей бросался в драку. Для словесной перепалки ему не хватало лёгкости и остроумия, а для того, чтобы поколотить обидчика, не всегда хватало сил, поэтому он дрался отчаянно, пуская в ход всё, что попадалось под руку, включая острые предметы.

Учился он на отлично. Что, само собой, не прибавляло ему популярности среди одноклассников. Он мог бы, наверное, окончить школу с золотой медалью. Но драки, бесконечные драки как в школе, так и во дворе… И не безобидные потасовки, без которых в принципе не обходится наше мальчишеское детство, а серьёзные, страшные схватки, дальше чем до первой крови, с тяжёлыми последствиями… В третьем классе он запустил в противника цветочным горшком; спустя год в столовой он бросился на старшеклассника с вилкой и не только отбил у того всякий аппетит к дерзким шуткам, но и чуть не лишил его глаза…

Мать, растившая Андрюшу одна, ничего не могла поделать. У сына было обострённое чувство справедливости. Во всяком случае, по отношению к себе. Если она пыталась его наказать после очередной драки, он валился на пол и закатывал такую истерику, что соседи со страху вызывали сразу одновременно и «скорую помощь», и милицию, и пожарную охрану…

Андрей не чувствовал за собой вины. У него всегда был один ответ: «Он первый начал».

С ним проводили воспитательные беседы, водили к директору и школьному психологу… Безрезультатно.

Будучи пятиклассником, Андрей откусил мочку уха своему соседу по парте. Самым возмутительным – по мнению учителей – было то, что, откусив мочку уха, Бурмака не выплюнул её, а проглотил. Как будто откусить товарищу пол-уха – это ещё куда ни шло, но проглотить откушенное – вот это уже переходит всякие границы.

Постановлением инспектора детской комнаты милиции, где Андрей уже состоял на учёте, Бурмака был переведён в школу-интернат для трудновоспитуемых детей.

Узнав его историю, дети в интернате прозвали Андрея Тайсоном. Особо одарённые звали его Бурмака-каннибал.

Вы знаете, что голуби между собой дерутся очень часто, а, к примеру, волки почти никогда. Потому что последние прекрасно знают, какую смертельную опасность представляют клыки. Чтобы не убить собрата или не быть собратом убитым, волки между собой стараются не доводить дело до крайности.

В школе-интернате таких неуравновешенных психов, как Андрей, хватало. Но именно там он постепенно научился спокойно и более адекватно контактировать с окружающими. Друзей, конечно, он не нашёл. Для этого он был чересчур мрачен и эмоционально закрыт, но ему стало доступно хоть какое-то нормальное общение.