Текст книги "В поисках Золотого тельца"

Автор книги: Алексей Курилко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Во дворе, у подъезда, меня ждала наша «дочь Антилопы-гну» с верным Бурмакой-Козлевичем за рулем.

Дабы не нарушать традиций, я занял место на заднем сиденье и вместо приветствия сообщил:

– Ты похож…

Но Бурмака меня перебил:

– Знаю, знаю, на Тамерлана в очках.

– Тогда – полный вперед, великий хан, гроза крымских степей и просторов!

– Ты так до сих пор и не сказал, сколько ты мне заплатишь?

– Двести долларов плюс деньги на бензин.

– Двести за тот день и двести за этот?

Я кивнул.

– Плюс расходы на бензин.

– Добавь ещё сто баксов.

– Щас, – говорю, – только разгон возьму.

– Будет как раз пятьсот плюс за бензин.

– Может, тебе ещё и ключ от квартиры, где девки визжат?

– Нет, мне ключ от квартиры, где деньги лежат.

– Деньги в банке. И они не лежат, они, в отличие от тебя, работают, а ты торгуешься…

Бурмака зыркнул на меня в зеркальце заднего вида и заявил:

– Либо пятьсот, либо я никуда не еду!

– Какое азиатское коварство.

– Я не шучу, – сказал он.

Я усмехнулся:

– Значит, ультиматум? Ну-ка останови свою колымагу вон за тем перекрёстком. Только что ты потерял работу и товарища.

– Да ладно уж…– забурчал он.

– Останови машину.

– Ну перестань, я пошутил…

– Пошутил? Какой изысканный юмор. Может, пошлём эту шуточку в какой-нибудь юмористический журнал?

Андрей насупился и надолго замолчал. Меня же это более чем устраивало.

Мы подъехали к автовокзалу, подобрали Сашу Крошкина. Тот был уже в костюме. Брюки клёш, ковбойская клетчатая рубашка, на голове широкая клоунская кепка.

– Ну что, Шура? Как прошло знакомство с творчеством Ильфа и Петрова? Без осложнений?

– А какие там осложнения? – вяло отреагировал Крошкин. – Прикольно в общем…

– Ну что ж, это уже кое-что… Фразы какие-нибудь заучил?

– Много.

– Превосходно. – Я сделал широкий жест рукой. – Ну давай, продемонстрируй.

Крошкин почесал затылок и громко выдал:

– Паниковского бьют!

– Неожиданный выбор… Очень надеюсь, что до этого не дойдёт. Мне главное, чтобы вы у входных дверей разыгрывали тот спор, помнишь, что лучше – ограбление или кража.

– «Только ограбление! – с готовностью отозвался Крошкин. – Внезапное нападение на улице. Под покровом ночной темноты. Я подхожу слева. Я толкаю в левый бок, вы толкаете в правый. Этот дурак останавливается и говорит: «Хулиган». «Кто хулиган?»– спрашиваю я. И вы тоже спрашиваете, кто хулиган, и надавливаете справа. Тут я даю ему в морду!.. Чёрт, бить нельзя. Бендер не позволяет. Ладно! Я хватаю его за руки, а вы шарите по карманам. Он кричит: «Милиция!», и тут я ему как вре… Ах ты, чёрт, нельзя бить, Бендер не позволяет… В общем, мы уходим домой. Ну, как план?»

К моему удивлению, этот моноложик Крошкин рассказал неплохо. Даже интересно. С яркими оценками, с изменением темпо-ритма.

– Отлично, Шура. И время от времени начинаете толкать друг друга в грудки с вопросом: «А ты кто такой?»

– Жаль, что я не Паниковский, – выразительно вздохнул Крошкин.

– Почему?

– Ну… как бы… текста у Паниковского и побольше, и смешней… А Балаганов… идиот он, в общем.

– Ничего он не идиот. Ты напрасно так. Балаганов необразован, простоват, наивен, но зато он добрый и честный, если, конечно, так можно сказать о мелкоуголовном босяке.

– Идиот, – упрямо настаивал Шура. – С такими деньжищами полезть в сумочку за тощим кошельком… Идиотизм!

– Нет, Шура, – возразил я. – Этот алогичный, странный, необъяснимый поступок доказывает, насколько человек непредсказуем. Вот почему я с сомнением отношусь к дедуктивному методу Шерлока Холмса. Он почти никогда не принимал во внимание человеческий фактор. Люди часто делают то, что противоречит всем законам логики и здравого смысла. Мы все только на первый взгляд поступаем всегда рационально. Я уж не говорю о подсознании! А может, Балаганов в глубине души хотел, чтобы его схватили?

– Зачем?

– А кто ж его знает! Может, та перспектива, которую перед ним раскрывал Остап, пугала его. «Перед вами, – сказал ему Бендер, – открываются врата великих возможностей». А Балаганов не хотел туда, не умел, боялся… Или, может, он не любил себя и не хотел видеть себя счастливым… Или полагал, что не заслуживает другой жизни…

– Да всё это психологическая муть и тошнотворка, – отмахнулся Крошкин. – Там же… это… всё объяснено проще. Он, типа, чисто машинально. На автомате.

– Согласен, – говорю. – Нечего мудрить. Бритва Оккама.

– Чего? – спросил Саша.

Но ответить я не успел, потому что в этот момент Бурмака вдруг сказал:

– А вы знаете, что аисты во время перелёта периодически могут засыпать прямо на лету минут на семь-десять?

Повисла пауза.

– Так ты что, – спрашиваю, – последние десять минут спал, что ли? Как аист?

– Нет, но это же невероятно, правда? Летит-летит, потом глаза закрыл, спит, а крыльями машет.

Я согласился:

– Да, невероятно.

– А вот мне интересно, – спросил Крошкин, – если предположить, что всё так и было, то, что с ним было… э… дальше…

Какие у меня бесподобные собеседники, подумал я.

– Шура, прекратите выстраивать сложносочинённые предложения. Это сказывается на смысле сказанного.

– Что? – спросил он.

– Нет, это я спрашиваю – что? С кем что было и что вам интересно?

– Я о Бендере. Что с ним было дальше, после того как его ограбили пограничники?

– Переквалифицировался в управдомы.

– А на самом деле?

– На самом деле на этот вопрос точного ответа нет.

Глава 7

На самом деле как и с первым романом, у Ильфа и Петрова было несколько вариантов финала. В первом случае финал романа решил жребий. Каким должен стать финал второго романа – решали долго и мучительно. Много спорили. Был даже написан вариант, в котором Бендер женится на Зосе Синицкой и всё более-менее кончается благополучно.

Я же могу лишь коротко рассказать о судьбе Осипа Шора.

После одесских злоключений Шор навсегда покинул родимый город и переехал в Москву.

В Москве он возобновил дружбу с Ильфом, Петровым, Катаевым, Бабелем и Олешей, словом, со всеми своими одесскими приятелями. Сам он не писал, хотя его устные рассказы вызывали бурный восторг среди слушателей.

– Почему ты не хочешь перенести свои истории на бумагу? – спрашивал его Юрий Олеша. – Ты мог бы составить из них целый авантюрный роман.

– Я мог бы написать роман, – отвечал Осип. – Но в современной литературе необходимо учить людей жить. А я считаю, что каждый человек живёт правильно, потому как правил нет.

Шор сменил множество профессий и не мог себя найти до тех пор, пока не устроился на завод прорабом. Вот тут он почувствовал себя как рыба в микроволновке: крутился, вертелся и был готов при любом раскладе добиться желаемого. Для завода он стал самым незаменимым человеком. Он встречался с людьми, вёл переговоры, мотался по всей стране и мог достать и выбить для завода всё, что было нужно. Шор не знал слова «невозможно». Он всегда говорил: попробуем.

В тридцать седьмом году по стране прошла новая волна арестов. Коснулась она и Шора. За Осипом пришли ночью.

Осип Шор прекрасно понимал, что происходит в стране. Он не надеялся, как тысячи других ни в чём не повинных людей, на презумпцию невиновности. К тому же, в отличие от многих тысяч советских граждан, он советскую власть не любил и не слишком хорошо умел это скрывать. Его шуточки и политические анекдоты кого-то смешили, а кому-то давали серьёзный материал для доноса.

Шор не желал уповать на милость социалистического правосудия. Он сбежал из-под ареста (случай на то время беспрецедентный) и перешёл на нелегальное положение.

Утверждают, что долгое время он тайно проживал у Олеши.

Самое интересное, что его никто не искал.

Гигантская машина узаконенного террора расстреливала и угоняла в лагеря миллионы людей; те единицы, которым посчастливилось улизнуть, она просто не замечала.

Солженицын писал о том, что человек, избежавший ареста в одном городе, мог преспокойно переехать в другой город и жить себе дальше свободно и открыто.

Однако надеяться на русское «авось» еврею недостаточно. Поэтому Ося на всякий случай купил новые документы (благо имелись старые связи) ещё лучше прежних и на несколько лет превратился в Альфреда Рубинштейна.

Потом началась война. Альфред Рубинштейн не пошёл воевать. По сумме причин. Во-первых, он поклялся никогда не брать в руки оружия, во-вторых, он совершенно не горел желанием защищать советскую власть. Для него Сталин и Гитлер были братьями-близнецами: один – повелитель красной чумы, второй – коричневой.

В сорок втором году он пытался всеми правдами и неправдами попасть в блокадный Ленинград, где у него осталась родная сестра. Заболел тифом и две недели балансировал на грани между жизнью и смертью. К сожалению, смерть отступила и Осип Шор медленно, но верно пошёл на поправку.

Вы спросите, почему – к сожалению? Потому что дальше ему пришлось влачить жалкое полунищенское существование. Приключения кончились. Радость, любовь к жизни, молодость, силы и здоровье – ничего этого у него больше не было и никогда не будет.

Последние годы он прожил, работая проводником поезда «Москва -Ташкент». Ни одному пассажиру этого поезда не могло прийти в голову, что старичок, раздающий бельё и разносящий чай, когда-то давно послужил прототипом того самого Остапа Бендера.

Одним словом, грустно, девочки…

Глава 8

Около двух мы подъехали к воротам Романовского дома. Седой, Вера и, как я понял, Верин парень стояли у серебристого «Мерседеса» в тени огромного старого дуба.

– Эй, что вы маетесь, как юмористы на поминках? – крикнул я им. – Стучите, и вам откроют.

Я вылез из «пыжика» и подошёл к переговорному устройству на воротах.

Крошечная камера сверху следила за каждым моим движением. Я дружелюбно продемонстрировал в объектив свой широкий оскал и нажал кнопку вызова.

– Говорите, – услышал я.

– Здравствуйте, мы сегодня работаем здесь. Мы артисты.

– Убирайтесь к чёртовой матери!

Какое интригующее гостеприимство, подумал я.

– Может, вы не в курсе, – говорю. – Нас пригласил Аркадий Петрович…

– Считаю до пяти, – предупредил голос, – и открываю огонь.

Охранник явно не в себе, решил я. Может, свихнулся от тоски по физическим нагрузкам?

Я растерянно огляделся по сторонам. Из переговорного устройства послышался смех.

– Лёня, это я, Шацкий. Проезжайте. Владимир Владимирович, откройте им ворота.

Я непроизвольно скрипнул зубами. Всё ясно. Это была лишь жалкая попытка доказать, что недоразвитые идиоты тоже умеют шутить.

Ну подожди, Юрок, я тебе устрою как-нибудь смехотерапию. Запомнишь до седых волос. А они скоро появятся.

Раздался щелчок электронного замка, ворота разъехались в стороны.

Дом был шикарным, ничего не скажешь. Впрочем, это был скорее дворец, чем дом. Маленький такой белоснежный дворец с колоннами, статуями, виньетками всякими… В общем, роскошный, но с виду совершенно нелепый, для нашего времени, дом.

К парадному входу вела мраморная лестница, на вершине которой стоял и лыбился Шацкий с целым батальоном прыщей на лице.

Бурмака и Лёня, Верин парень, остались у машин. Я, Вера, Крошкин и Седой начали своё восхождение.

– Командор, – спросил Танелюк, пока мы поднимались, – а когда я сегодня смогу чуточку выпить? А то мне всё ещё хреново.

– Перед самым началом я организую тебе рюмочку, – пообещал я. – А после того, как закончим, можешь пить хоть до белой горячки.

– У меня никогда не было белой горячки.

– Не расстраивайся, – говорю, – у тебя всё ещё впереди.

– Ну что, – спросил Шацкий, – как настроение?

– Боевое, – ответил я за всех.

Дубовые двери позади Юры отворились, и к нам вышел огромный мужчина лет сорока с бесстрастным лицом убийцы.

– Знакомьтесь, – предложил Шацкий. – Владимир Владимирович, начальник охраны. Все вопросы по ходу к нему.

– Добрый день, – сказал Владимир Владимирович.

Голос у него был низкий, но мягкий. Глаза ничего не выражали, но под взглядом этих глаз становилось неуютно.

– Владимир Владимирович, у меня сразу вопрос.

– Слушаю.

– Вы могли бы прострелить колено вот этому шутнику? – я указал на Шацкого.

Начальник охраны задумчиво посмотрел на Шацкого и сказал:

– Могу.

Шацкий нервно хихикнул:

– Леонид шутит…

Владимир Владимирович перевёл холодный взгляд на меня, словно хотел сверить со мной полученную информацию.

– Нет, – ответил я, – не шучу. Просто хочу знать, насколько я могу рассчитывать на вашу помощь в случае любой попытки помешать нам в проведении сегодняшнего праздника.

– Аркадий Петрович просил оказывать вам максимальную помощь в проведении юбилея. Я так понимаю, вы – главный.

Не люблю быть главным официально, с главных спрос больше. Но в этот раз я с удовольствием заявил:

– Именно так. В этой команде я командую парадом. Поэтому вопросы, шутки, замечания и претензии остальных членов команды, включая этого солнечного зайчика – я вновь указал на Юру, – попросту игнорируйте.

Владимир Владимирович молча кивнул.

– Следующий вопрос. Я могу звать вас Володей, для удобства?

Кивок.

– А вы зовите меня Лёней. Или Остапом, если при гостях, договорились?

Ещё кивок.

– Ну что ж, превосходно. Вот и познакомились.

Я протянул ему руку, и она тут же утонула и потерялась в мягком осторожном объятии его огромной ладони.

– «Ведите нас, таинственный незнакомец!»

Я мельком зыркнул на Шацкого: он покраснел, но в остальном держался достойно.

Будет знать, хохмач!

Юмор я люблю. Когда он в тему, в меру и смешно. Другими словами, перефразируя Бендера: нам подонки не нужны, мы сами подонки!

Глава 9

Внутри дом абсолютно соответствовал своему внешнему виду. Картины, статуи, ковры… Ноги утопали в коврах по щиколотку. Уронить в этом доме ключи или зажигалку – значит тут же потерять их безвозвратно.

О том, что за большими высокими окнами второе десятилетие двадцать первого века – забывалось. Казалось, ты где-то в Англии во времена Первой мировой. В доме даже телефоны были стилизованы под то время.

Володя провёл нас на второй этаж в одну из многочисленных комнат и сказал, что мы можем расположиться здесь.

– А где будет происходить основное действо?

– В Торжественной Зале, – сказал он так, словно каждое слово писалось с большой буквы.

– Ребята, – говорю, – вы переодевайтесь, а я взгляну на Торжественную Залу. Идёмте.

Мы вышли из, как её называл Владимир Владимирович, комнаты для гостей, свернули направо и в конце коридора остановились перед высокой дверью с витражными стёклами. Володя распахнул передо мной дверь и пропустил вперёд.

Большой просторный зал с длинным прямоугольным столом под роскошной хрустальной люстрой на два-три десятка лампочек.

Сбоку от стола разместился невысокий овальный подиум. А по углам зала стояли бронзовые статуи греческих богов. При том, что на стенах висели картины в абстрактном стиле.

Такое смешение безмолвно, но красноречиво поведало мне кое-что о хозяине этого дома. И заодно подтвердило мою теорию о том, что отсутствие вкуса у человека с деньгами гораздо заметнее, чем у бедного.

– Если вам понадобится музыкальное сопровождение – целый вечер здесь будет играть группа «Не формат», – сообщил Володя.

– Вы давно работаете у Романова?

– Что?

Я повторил вопрос.

– Несколько лет, – ответил он.

– А где работали до него? В органах?

– А к чему эти расспросы? – поинтересовался он, не меняя выражения лица и тона голоса.

– Просто любопытно. Не хотите – можете не отвечать.

– Нигде не работал. Я воевал.

– Да, я так и думал.

– Два года. В Чечне. Наёмником.

Мне очень хотелось узнать, на чьей стороне он воевал, но этот вопрос я задать не решался. Такой вопрос мне кажется бестактным. Всё равно что гомосексуалиста спрашивать, активный он или пассивный.

(Какой-то неудачный пример. При чём здесь одно к другому? И совершенно неуместно сравнивать… Военные и представители сексуального меньшинства – они несопоставимы. Во всяком случае, в нашей стране. Вот на гнилом Западе – да, у них там каждый месяц кого-то в армии насилуют… А у нас военные – это символ мужественности, а гомосексуалист– это символ… ну, не женственности, конечно… ну в общем, не мужественности! А чёрт знает чего!

Вот раньше, давно, было такое. В армии Македонского, например. У спартанцев тоже это дело было распространено. Даже у римлян! Воины-любовники. Считалось, что воюют они лучше, чем нормальные, гетеросексуальные воины, потому что в бою помогали друг другу и в то же самое время друг перед другом красовались…)

– Ведь я после Афгана, – продолжал Владимир, – попробовал прижиться на гражданке, но не смог. Не мог найти себя. И оставалось либо в ментуру, либо в бригаду, а ни туда, ни туда не хотелось… А в наёмниках благодать. Делаешь то, к чему привык, и тебе ещё копейка капает.

Мы какое-то время помолчали, потом я спросил, не знаю для чего:

– А что на войне самое страшное?

Он подумал и спокойно сказал:

– Не знаю. Страшного много, но оно привычно. А вот самое неприятное, когда в бою среди противников ты узнаёшь друга… И это не компьютерная игра, ты не можешь выйти…

Интересный мужик, подумал я. И пипец насколько одинокий, раз такое рассказывает малознакомому типу, почти первому встречному…

– Да, – протянул я глубокомысленно, – война…

Он кивнул, словно соглашаясь со мной.

– Война самых лучших берёт…

– Разве?– спрашиваю. – Ведь остаются те, кто сильнее, умнее, хитрее…

Он снова кивнул:

– Да, эти остаются, а самых лучших она берёт…

Наверное, подумал я, глядя на его ничего не выражающее лицо, в том бою завалил он своего товарища и теперь простить себе этого не может.

Но лишних вопросов задавать больше не стал.

Глава 10

На протяжении всей жизни смерть неустанно охотилась за Евгением Петровым. С раннего детства. Известно как минимум четыре эпизода, когда Петров находился на краю гибели. (А уж во время службы в одесской ЧК таких эпизодов, должно быть, было по четыре на день. Разгул бандитизма всё-таки. Обстановка криминогенная до беспредела.)

Когда ему было лет десять, они с друзьями сделали плот и решили отправиться в морское путешествие из Одессы в Очаков. Однако через час после отплытия на море разгулялся нешуточный шторм. Плот был разбит в щепки. Дети чудом спаслись: их подобрала рыбацкая шхуна.

В гимназической лаборатории в двенадцатилетнем возрасте Женя надышался сероводородом, его в бессознательном состоянии вынесли на свежий воздух и насилу откачали.

Во время позорной войны в Финляндии вражеский снаряд попал в угол дома, где он ночевал. А в начале Второй мировой войны писатель двадцать минут находился под непрерывным огнём немецкого миномёта.

Ангел-хранитель Евгения Петрова очень добросовестно выполнял свою работу. Да и кто-то из земных существ явно оберегал писателя.

Известно, что в тридцать седьмом году сталинские репрессии на три четверти сократили численность советской интеллигенции. Врачи, учёные, преподаватели, артисты… Брали всех, невзирая на регалии и заслуги перед Родиной. Писательская братия не была исключением: Бабель, Мандельштам, Иванов… Множество близких друзей Петрова арестовали и расстреляли… Был выписан ордер и на арест Петрова, но, как пишет биограф писателя, «чья-то невидимая рука остановила следователей НКВД». Делу не дали хода, его отложили в сторону, но в любой момент могли достать обратно. Энкаведисты знали, покровители – такие же люди, как все: сегодня они заступаются за кого-то, а завтра… Они могут передумать, или умереть, или попасть в немилость и тогда сами будут нуждаться в чьём-то покровительстве.

Во время Великой Отечественной Евгений Петров, как и многие его собратья по перу, отправился на фронт военным корреспондентом. От опасностей не прятался, всегда просился в самые горячие точки, на передовую.

В июле сорок второго он находился в осаждённом Севастополе. Имела место реальная угроза со дня на день потерять город. Ждали только приказа главнокомандующего. Но приказы Генерального штаба были коротки и безрассудны: «Держать оборону до последнего».

И только когда было уже поздно, когда город оказался в плотном непроходимом кольце и оставшимся защитникам Севастополя оставалось с боем пробивать себе путь к отступлению, только тогда пришёл приказ оставить город.

За день до этого адмирал Иван Исаков вызвал к себе Петрова – давнего своего знакомого – и сказал:

– Утром на Москву летит «Дуглас». В нём будет местечко и для вас.

Петров не хотел покидать Севастополь. Три дня назад адмирал уже предлагал ему уехать. Тогда в Новороссийск возвращался эсминец «Ташкент», на котором Петров прибыл сюда. Евгений Петрович отказался. Но сейчас, думал адмирал, ситуация критическая. Ещё день-два – и всё: из этой мясорубки никто не вырвется.

– Я не хочу приказывать, – сказал Исаков, – я прошу…

– Мне нужно подумать…

– Некогда, – отрезал адмирал. – Да и думать нечего. Мой самолёт – это ваш единственный шанс спастись.

Адмирал заметил, что при слове «спастись» Петров слегка скривился. Старый морской волк решил переставить акценты. Он сказал:

– Всё, что вы хотели увидеть в осаждённом городе, вы уже увидели. Советские люди должны знать, как мы здесь сражаемся.

Этот ход удался: сердце писателя дрогнуло.

– Верно, – ответил Петров. – Каждый из нас должен делать то, что надо, а не то, что хочется. Я пойду собираться. Может, удастся и вздремнуть, а то я вторые сутки без сна.

…Спустя четыре часа с момента вылета «Дугласа» с аэродрома адмирала позвали к телефону.

– Адмирал Исаков?

– Да, слушаю.

– Вы отправили утром самолёт «Дуглас» с писателем Евгением Петровым?

– Да, я.

– К сожалению, мы должны известить вас, что Петров разбился…

– Как?

– Над Доном, в районе Балашихи, ваш самолёт был атакован двумя мессершмитами. Пытаясь уйти от преследователей, пилот, маневрируя, не справился с управлением: самолёт опустился чересчур низко и врезался в курган.

Интересно, что эсминец «Ташкент», на котором Петров отказался плыть в Новороссийск, этим же утром, второго июля, был потоплен при подходе к военно-морской базе.

Петров должен был погибнуть второго июля. Так было уготовано судьбой.

Он и сам писал в дневнике буквально за год до смерти: «Я твёрдо знаю, что очень скоро должен погибнуть, что не могу не погибнуть»…

Простите, что всё время ухожу в сторону от основной линии моего повествования, но эта слабость сильнее меня. Слабость к интересным фактам.

Глава 11

Когда я вернулся в комнату для гостей, все мои орлы были уже в костюмах. Все, кроме Веры. Во всяком случае, глядя на её наряд, я от всей души надеялся, что не в этом она собирается сегодня участвовать в нашей программе.

– Что это на тебе? – спросил я как можно небрежней.

На ней была короткая фиолетовая юбка – короткая настолько, что я при желании мог бы увидеть её нижнее бельё, лишь слегка присев, фиолетовые туфли на высоком каблуке и белая полупрозрачная блузка, под которой, не таясь, притягивали к себе  мужские взгляды маленькие и упругие грудульки с острыми сосками.

Вера принялась строить из себя «святую невинность». (Это в таком-то наряде!)

– Здрасьте-пожалуйста, – сказала она. – Ты же сам просил одеться посексуальней.

– Я не говорил – сексуально, я говорил – эффектно. Чувствуешь разницу?

– Не чувствую. Для нормальных людей сексуальное всегда эффектно.

– Так вот, для меня – чокнутого – надень что-нибудь приличное, я от всей души надеюсь, у тебя есть другой вариант…

– Только тот, в котором приехала: джинсовые шорты и тенниска.

– Но ты же собралась на море! – воскликнул я.

– Для моря есть купальник и парео, – парировала она. – Этого мне достаточно!

– Ну и командочка, – озвучил я свои мысли. И махнул рукой. Играй, мол, в чём хочешь! Хоть в одном парео!

– Значитца так, пасынки мои! Начало в девятнадцать ноль-ноль. В восемнадцать тридцать молочные братья – Шура и Паниковский – у входа, на лестнице, играют своё «А ты кто такой?». Поближе к оригиналу и побольше цинизма. Помните, я доверяю вам, как Цезарь Бруту, поэтому буду следить из окна за каждым вашим словом. Дальше. В торжественной зале всех гостей встречает Эллочка и рассаживает согласно именным местам – на столе будут бумажные таблички. Вера, здороваешься, спрашиваешь имя и ведёшь к столу. Кроме этого говоришь исключительно в рамках своего небогатого словаря. В семь десять наступает психологический момент для моего эффектного появления. Во время ведения никуда не исчезаете, а в пристойной манере скучаете около музыкантов и, тихо наслаждаясь работой своего командора, находитесь в боевой готовности в любую секунду придти ему на помощь: подыграть, поддержать или… отвлечь внимание на себя, пока я буду бежать к машине, дабы скрыться в неизвестном направлении.

Я сделал паузу, но никто даже не улыбнулся. Мои слова, кажется, воспринимались чересчур серьёзно.

– Расслабьтесь, ребята, – попросил я, улыбнувшись. – Самое худшее, что нас ожидает, это что нам не заплатят.

Лица моих партнёров залимонились: ребята приуныли.

– Но этого не будет, – поспешил я успокоить моих впечатлительных товарищей. – Уверяю вас. В крайнем случае я готов компенсировать всё из своего собственного кармана.

О том, что все мои карманы пусты, я сообщать им не стал.

– Выше головы! Командовать парадом буду я! Вопросы есть?

Руку подняла Вера.

– Эллочка, слушаю.

– У меня садится телефон. Где можно взять зарядку для Nokia?

–  Там же, – говорю, – где эффектный костюм.

– Я домой не успею, – печально констатировала Вера.

– Умные вопросы есть? – уточнил я.

Седой страдальчески улыбнулся:

– По поводу моей проблемы…

– Я всё помню, человек-проблема, я всё устрою.

Я обратился к Шуре:

– Ну и наконец вы – любимый сын лейтенанта Шмидта! Что беспокоит вас?

– Так это… пожрать бы чего-то… А то я даже не завтракал.

– Не волнуйтесь, мой юный друг. К концу вечера мы будем сыты и довольны. Ваш растущий организм не останется без необходимых витаминов. Марципанов, конечно, не обещаю, но жиров, белков и калорий будет достаточно. Ну а теперь – если вопросов больше нет – я хочу напомнить лишь об одном…

Я прошёлся по комнате, словно раздумывая над тем, что желаю сказать, а на самом деле выдерживая паузу для пущей важности и драматизма.

– Работаем дружно, в позитиве и с удовольствием. Прёмся от самих себя и получаем кайф. Мы не только несём этим людям радость и помогаем этим бедолагам вырабатывать серотонин, но и сами веселимся от души. Если кому-то в тягость его сегодняшняя роль, пусть лучше сразу спустится вниз и посидит в машине… Нет? Все бодры и веселы? Превосходно! Я знал, что не ошибся в вас, друзья мои по несчастью с названием жизнь. Спасибо.

Почувствовав, что мой внутренний пафосометр начал слегка зашкаливать, я прекратил подачу искренности и весь переключился на образ:

– Признаюсь, голуби мои, риск, конечно, есть. Могут нам чуток и размять мышцы лица, но, как говорил в аналогичных случаях Виталий Кличко: «Я все расскажу брату!», то есть за нас отомстят… А за меня не беспокойтесь, я сегодня в форме!

Слава Богу, постные лица партнёров чуточку размешались неуверенными улыбками.

Но на душе всё равно почему-то было неспокойно.

Глава 12

В шесть часов я попросил Владимира Владимировича принести Седому пятьдесят капель коньяку с долькой лимона. Тот сделал без лишних вопросов, и я был молчаливо благодарен ему за это.

Первой приехала хозяйка дома с младшим сыном Андреем. Двадцатилетний оболтус Андрей был худым и долговязым. Как я понял со слов Владимира Владимировича, Андрюша являлся типичным сыном богатых родителей: нигде не учился, не работал, да собственно и не хотел. Тянул из предков финансы и растрачивал их в ночных клубах на шлюх и наркотики. Его не один раз задерживали с героином на кармане и в крови, но папин адвокат легко и просто разруливал подобные недоразумения.

Его мама, Антонина Андреевна, выглядела уставшей и больной. Макияж плохо скрывал нездоровую бледность лица и тёмные круги под глазами. Увидев Балаганова и Паниковского, они на минуту остановились на верхних ступеньках.

– Ты кто такой? – с презрением вопрошал Шуру Танелюк. – Нет, кто ты такой?

– А ты кто такой? – возмущался Балаганов.

– Кем ты был вчера и где ты будешь завтра? Нет, я тебя спрашиваю, кто ты такой?

– А ты кто такой? – повторял свой вопрос Балаганов и толкал Паниковского в грудь.

Паниковский зверел:

– Вы видели? – обращался он к матери и сыну. – Вы все видели! Что сейчас будет! Что я с ним сделаю! Это будет море крови! Уведите женщин и детей, я не хочу травмировать их психику…

Сняв свой задрипанный пиджак, Паниковский вдруг успокаивался и резко менял манеру поведения:

– Шура, я же люблю вас как родного. Хорошо. Поезжайте в Киев.

– Чего? – Шура великолепно разыгрывал недоумение.

– Поезжайте в Киев и всё.

Антонина Андреевна, наблюдая за диалогом молочных братьев, слабо улыбалась, а вот Андрей откровенно скучал.

– Поезжайте в Киев, – настаивал талантливый старик, – и спросите. Поезжайте и спросите: кем был Паниковский до революции.

– До какой революции? – спросил Крошкин. – До февральской или октябрьской? А может, до оранжевой революции?

Седой не реагировал на импровизацию партнёра, с этого момента он шпарил по тексту, очень близкому к оригиналу:

– Поезжайте и спросите. И вам скажут, что до революции Паниковский был слепым. А что его кормило? Чёрные очки и тросточка.

Мать и сын прошли в дом, но Седой, как мы и договаривались, продолжал играть:

– Я стоял на углу Крещатика и Прорезной, почти там же, где теперь стоит мне памятник, и просил какого-нибудь приличного гражданина помочь перейти на другую сторону. Там обычно дежурил городовой, которому я платил пять рублей в месяц, и следил, чтоб меня никто не обижал. Золотой был человек. Фамилия ему была Небаба. Сейчас он музыкальный критик. Что поделаешь: судьба играет человеком, а человек играет на бирже.

Все отлично, думал я, слушая Танелюка. Текст Ильфа и Петрова, разбавленный современной отсебятиной, звучал прекрасно.

Мы с Володей, как я и обещал, наблюдали за всем происходящим внизу из окна второго этажа.

Владимир Владимирович вскоре покинул меня, чтобы отдать какие-то распоряжения обслуживающему персоналу, а я остался на своём посту.

Следующим прибывшим был, как я догадался, брат Андрея. Я, правда, не знал, какой – Никита или Егор. Этот Никита или Егор был точной копией Андрея, только чуть постарше и в приличном костюме, при галстуке.

Он не обратил на Танелюка и Крошкина ни малейшего внимания, прошёл не останавливаясь в дом.

Затем прибыли Митрофан Алмазов и Эдуард Кантор. Они долго слушали ребят, изредка о чём-то переговариваясь между собой. Мне показалось, что Алмазову действительно интересно, а вот Кантор тщетно скрывал своё презрение и к артистам, и к Алмазову, и вообще ко всем живущим на земле.

Мерзкий все-таки типок. Я бы скорее предпочёл выпить баночку гноя, чем иметь удовольствие общаться с ним.

А вот появившийся через несколько минут полковник не только насладился лицезрением предлагаемого действа, но и с восторгом принял участие в нём. Вернее, он прямо слёту вклинился в диалог и взял инициативу в свои руки.