Текст книги "Путешествие по карте языков мира"
Автор книги: Алексей Леонтьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
Вопрос совсем не случайный. Потому что очень часто обвиняют «первобытные» языки в словесной бедности. В них якобы слов 200–300.
Это явная подтасовка! Нет и не может быть таких языков. На что уж неразвита культура бушменов Южной Африки или жителей Огненной Земли на крайнем юге Южной Америки – каменный век в наши дни. Но в языке бушменов не меньше 10 тысяч слов, а в огнеземельском словаре – целых 30 тысяч!
Помните язык ток-писин? Один датский путешественник утверждает, что в нем всего 600 слов. (Это в языке, на котором издаются книги и газеты!) Наверное, дело в том, что путешественник считал словом то, что пишется отдельно. Но вот вам слово (или несколько слов?): han bilong diwai. Оно значит «ветка». Однако можно перевести его и так, как мы переводили суахильскую сказку – «по-тарабарски». Получится «рука, принадлежащая дереву», «рука дерева». Конечно, ни один человек, говорящий на языке ток-писин, не думает о руке, когда говорит о ветке! Это одно, а не три слова, только пишется это слово, так сказать, в три приема. В словаре языка ток-писин есть и научные, и технические, и политические понятия. Другое дело — как образуются нужные слова. Если в русском языке, чтобы сказать песенник, нужно взять основу слова песня и прибавить суффикс —ник, то в ток-писин то же самое слово образуется соединением корня buk «книга» и корня singsing «петь»: buk singsing – «песенная книга, песенник»…
Да и вообще – правильно ли судить о том, «хороший» язык или «плохой», по числу слов в словаре?
Никто из нас не сомневается в том, что русский язык – исключительно богатый. Конечно, точное число слов в нем неизвестно, но оно явно превосходит сто тысяч.
Но вот вам один факт, чтобы вы задумались. (Как любят теперь говорить после телефильма «Семнадцать мгновений весны», «информация к размышлению».)
В Москве, в Российском университете дружбы народов, составили частотный словарь русской разговорной речи. Разговорной – значит той речи, которой мы пользуемся в быту, в обычном разговоре с родными, друзьями, знакомыми. Частотный – значит, слова в нем расположены не по алфавиту, а от того слова, которое повторяется чаще всех остальных, к самому редкому. В этом словаре 2380 слов.
И вот оказалось, что какой бы разговор мы ни взяли, слова из этого словаря составляют больше 90 % всех сказанных слов! Значит, 2–3 тысячи слов вполне достаточно для разговора, если только он ведется не на научные, а на бытовые темы.
Наверное, того же числа слов вполне хватит для любого языка, если в нем нет научных, технических, политехнических и идеологических понятий, если им пользуются только в быту, если на этом языке нет романов и стихов, газет и журналов… Но чем шире круг тех целей, для которых язык употребляется, тем больше ему нужно слов.
Не ему – народу, говорящему на этом языке! Потому русский язык так богат словами, что это язык Достоевского и Толстого, Пушкина и Циолковского, Павлова и Тимирязева. Потому что российская наука и техника пользуются всеобщим уважением, русскую литературу знают и любят на всех континентах.
«Бедный» язык станет «богатым», если народ, на нем говорящий, выйдет из каменного века и освоит все достижения общественной и научной мысли, присоединится к общему потоку прогресса культуры, науки, техники. Я говорю об этом так уверенно, потому что подобное уже бывало – это происходило если не на моих глазах, то на глазах моих родителей. Помните чукотский язык? Он проделал как раз такой путь. И ненецкий. И эскимосский. И многие, многие другие из ста тридцати с лишним языков народов стран СНГ.
Нет такого языка, который самой судьбой обречен быть «бедным», «первобытным», неразвитым. Другое дело, как, каким путем он обогащается. Один язык заимствует нужные ему слова из тех языков, где уже есть эти слова и понятия: так, во многие языки вошло исконно русское слово спутник. Другой язык как бы пересказывает эти слова своими собственными средствами – например, чешский, исландский.
А иногда у того или иного языка просто нет необходимости самому заимствовать новые слова.
В Западной Грузии есть язык, очень похожий на грузинский, но все-таки другой – он называется занским. Слова этого языка и похожи, и не похожи на грузинские: например, грузинскому слову мзе – «солнце» – в занском языке соответствует бжа. Практически все занцы (их называют также мингрелами) знают грузинский язык и по-зански говорят только дома или с друзьями-занцами. Если занец хочет поговорить на научные темы, он просто-напросто переходит на грузинский язык! Недаром про жителей одной из занских деревень говорили: «До обеда они разговаривают по-зански, а после обеда – по-грузински».
Но ведь если все или по крайней мере многие языки приобретают слова и понятия, совпадающие в разных языках по содержанию, а иногда и по звучанию, как революция, Совет, спутник, они становятся похожими друг на друга?
Нужно ли говорить, что это не так? У каждого языка есть свои, неповторимые черты. В каждом языке отражаются особенности культуры народа, который на нем говорит. Это и особые слова, обозначающие предметы, не существующие у других народов, и особые грамматические категории (мы уже знаем об этом)… Сколько бы русских слов не заимствовал, скажем, алеутский, корякский, кетский язык, он остается языком алеутов, коряков, кетов, будет отражать их жизнь, их культуру и традиции.
Заимствование идет и в обратном направлении. Вдумайтесь, сколько слов вошло в русский язык из разных языков. Названия жилищ: сакля, юрта, чум, яранга. Одежда, головные уборы, обувь: тюбетейка, башлык, унты… Аул и кишлак, арык и домбра, акын и ашуг – я не заглядываю ни в какой справочник, пишу, что сразу приходит в голову.
Можно взять и справочник. На моей книжной полке стоит небольшой словарь: в нем собраны грузинские слова, вошедшие в русский язык. Такие же справочники можно было бы составить для многих языков нашей страны, только количество слов будет в них разным и их употребительность тоже.
Синий или зеленый?Часто говорят: у каждого языка есть своя «картина мира». Некоторые ученые считают возможным по особенностям языка судить о мышлении народа. Им кажется, что язык – нечто вроде цветных очков: наденешь их, и все цвета меняются, красное кажется черным, синее – лиловым… Какие очки, таков и мир, который мы через них видим.
С этим еще можно согласиться. Но бывает, что идут дальше. Говорят: человек действует в мире так, как ему подсказывает язык. И вот это уже совершенно неверно! Даже если разные вещи и называются в нем одинаково, это совсем не значит, что человек, говорящий на этом языке, смешивает такие вещи друг с другом.
Я специально занимался этим вопросом и с помощью вьетнамского аспиранта Буй Динь Ми поставил специальные опыты. Сейчас я о них расскажу. Мы просили русских и вьетнамцев назвать и показать цвета и цветовые оттенки, а также, посмотрев на квадратик определенного цвета, узнать его среди других.
В русском языке четыре основных цвета: красный, желтый, зеленый и синий. Во вьетнамском тоже четыре: xanh, do, tim, vang. Который из них «желтый», который «красный» и так далее?
Do – это «красный». Vang – «желтый со включением оранжевого». Пока все почти как в русском языке. Но вот tim уже отличается: это «фиолетовый». A xanh – сразу и «синий», и «голубой», и «зеленый». Какой из трех, обычно узнают по смыслу: если небо, то голубое, а если лес, то зеленый.
Значит ли это, что вьетнамец не различает голубого, синего и зеленого цветов? Конечно, нет! Он просто не так, как мы, группирует оттенки цвета. И там, где у него не хватает слов для названия цвета, он идет очень интересным (и очень важным для нас!) путем: называет предмет нужного цвета: «Xanh морской волны», «xanh ростков риса»… Русские обычно этого не делают – они называют цвет примерно так: очень-очень светлый зеленый или фиолетово-красный.
Почему этот вьетнамский способ обозначения и запоминания цветовых оттенков нам важен? Потому что он показывает: человек не действует так, как ему подсказывает язык, он использует язык, «подстраивая» его к своей деятельности! Кстати, когда мы подсказали нашим русским испытуемым, что светло-зеленый цвет – это «цвет молодых листьев березы», они сразу же стали его лучше запоминать и быстрее находить. Вьетнамцы же настолько привыкли к такому способу обозначения, что иногда один и тот же цвет – на границе зеленого и желтого – называли то «vang канарейки», то «xanh рассады риса».
Есть языки, где основные цвета еще более непривычны. Например, в папуасском языке тан– гма всего два цвета: muli – «черный и зеленый» и mola – «белый, красный и желтый». В языке тив, в Нигерии, три цвета: ii, pupu и nyian. Разобраться в них очень сложно. Дело в том, что ii – это зеленый, темно-синий и темно-серый цвета. Pupu – это голубой и светло-серый. Nyian – коричневый, красный, оранжевый и желтый. Вы уже заметили – я все больше усложняю цветовую «картину мира».
Следующий язык – хануноо на Филиппинских островах. Цвет biru – черный, фиолетовый, темно-зеленый, темно-серый. Zagti – белый, светло-серый и вообще все светлые оттенки. Kara – красный, оранжевый и желтый. Наконец, latuy – светло-зеленый, светло-коричневый…
У бушменов кунг пять цветов: бело-серый, черный, красный, зелено-сине-фиолетовый и желто-оранжевый. Написать их названия я не могу – они полны цоканьями и чмоканьями. Почему такое разнообразие? Наверное, потому, что папуасы тангма живут в горах, где им не встречается особенно много разных цветов. Филиппины покрыты лесами, и не удивительно, что у хануноо целых два зеленых цвета. А различать (в языке) красный и желтый им не так уж важно. Зато бушмены кунг – жители пустыни Калахари: не так уж много вокруг них зелени, но очень важно отделить желтые тона от красных.
Я не уверен, что все это именно так. Прямых доказательств нет. Но вот, например, в том же вьетнамском языке (а Вьетнам страна тропическая, там кругом зелень и синее море!) от слова xanh образовано 42 производных названия разных синих, зеленых и голубых оттенков. И почти половина из них – 19 связаны с цветом различных растений (а еще 13 – с оттенками цвета моря, озер, рек). Так что у нас с вами есть основания думать, что не деятельность людей зависит от того, какие цвета имеют названия в их языке, – наоборот, сами названия цветов в языке зависят от условий жизни и деятельности народа.
В русском языке есть слова: брат, сестра, дядя, тетя, дед, бабушка. Нам этого хватает. Но есть народы, у которых общественный строй таков, что очень важно, является ли дядя, скажем, братом матери или братом отца: и для них есть свои особые названия. Например, у австралийцев аранта дядя по отцу – ката, а дядя по матери – камуна. У них младший брат и младшая сестра называются одним словом – итиа. А старший брат – калья, старшая сестра – квайя. Почему? Когда умирает отец, старший брат остается главой семьи. Кстати, в русском языке когда-то тоже были два разных слова для «дяди»: брат матери – вуй и брат отца – стрый.
Кстати, на словах, обозначающих родство, очень ясно видно, как общество влияет на язык. Раньше в русской крестьянской семье была очень сложная система разных названий родственников. Это было важно хотя бы потому, что эта семья – дядья и тетки, племянники и двоюродные сестры – жила (или по крайней мере держалась) вместе. А мы с вами – горожане – не сразу сообразим, чем отличается золовка от невестки, шурин от деверя. Многие этих слов сейчас вообще уже не знают.
Справа налево? Слева направо? Сверху вниз?
А может быть – еще как-то?Эта глава посвящена одной из самых увлекательных сторон языка – а именно письменности. Или, как чаще говорят, – письму.
Вопросы, поставленные в названии главы, – не праздные. Действительно, это мы с вами, да и вообще все европейцы, привыкли, что буквы и слова идут слева направо. Так пишут и русские, и англичане, и немцы, и французы, и финны, и греки…
Однако если подсчитать, сколько людей на свете пишут слева направо, окажется, что их не так уж много… Во всяком случае не меньше миллиарда на земном шаре пишет справа налево или сверху вниз. Это, например, китайцы: китайскую книгу приходится читать от последней страницы к первой, а каждую страницу – справо налево и сверху вниз. Так же читается японская книга. А арабская или еврейская книга или газета читаются справа налево, но строчки в них идут как в нашей, «обычной» книге, а не превращаются в столбики, как это принято в китайской или японской:
Последнее место в нашей табличке занимает древнегреческий способ письма (интересно, что его применяли и некоторые другие народы, о греках никогда и не слыхавшие, например жители острова Пасхи). Он называется «бустрофедон», или «борозда быка»: действительно, бык именно так двигается по полю при вспашке[14]14
Направление письма чередуется в зависимости от четности строки, т. е. первая строка пишется справа налево, вторая – слева направо, третья – снова справа налево и т. д.
[Закрыть].
Есть ли еще какие-нибудь способы расположить письменные знаки на странице? (Мы, конечно, не считаем способ, который Джонатан Свифт в «Путешествиях Гулливера» приписал английским дамам, своим современницам: из верхнего левого угла в нижний правый.) Оказывается, есть. В древнеегипетском письме отдельные знаки (иероглифы) располагались… так, чтобы было красиво! Точнее, их нужно было как бы вписать в квадрат. Ради этого иногда отбрасывали целые слоги или нарушали их порядок в слове. Ну, а в корейском письме (в одной из его форм) пишут столбиками, как в китайском, но слева направо:
Одно и то же количество предметов можно обозначить при письме разными способами.
Проще всего изобразить каждый предмет специальным значком, например черточкой…
Предположим, речь идет о трех предметах. Тогда у нас будет такая запись: III. Это римская цифра три. Ее прочтет любой человек, ни слова не понимающий по-русски, даже неграмотный. Если потребуется прибавить или отнять единицу, то в римской цифре достаточно прибавить или отнять палочку (в древнем Риме четыре обозначались не IV, как теперь, a IIII).
Другой способ заключается в том, что специальным значком обозначается не каждый из считаемых предметов, а общий итог счета – 3. Если теперь к подсчитанным нами предметам прибавить еще один или убавить от них один, то внешний облик значка изменится. И мы получим 4 или 2. Такие цифры прочтет и человек, не знающий русского языка, но знакомый с числовыми значениями всех арабских цифр.
Есть и третий способ, когда название числа пишут буквами: три. Такую «цифру» уже не прочтет тот, кто не знает русского языка.
Все три способа служат для обозначения одного и того же содержания и используются в различных письменностях земного шара.
Письменность делится на три главных типа или вида: рисуночная, картинная, или пиктографическая (от лат. pictus «писанный красками, нарисованный» + греч. grapho «пишу»), символическая, или идеографическая (от греч. idea «понятие» + греч. grapho «пишу»), и звуковая, или буквенная. Давайте последовательно рассмотрим все основные виды письма и попытаемся представить историю его развития.
Рисуночное письмо – это, собственно, еще и не письмо, а рисунок, изображающий то, о чем идет речь. Рассмотрим пример такого письма. Эти записи взяты из хроники-летописи индейцев дакота, написанной на коже бизона индейцем по имени Одинокая Собака. Каждую весну все мужчины племени собирались вместе и решали, какое событие было наиболее значительным в году (год у дакота считался от лета до лета). Знак для этого события вносили в хронику. Устанавливая ту или иную дату, опирались на эту хронику и говорили так: Я родился в году, когда отец Одинокой Собаки сломал ногу.
А вот еще одна надпись рисуночным письмом, но уже меньше похожая на рисунок и скорее напоминающая настоящее письмо, так как обозначено им не просто событие, а содержание определенного, известного текста. Это тоже индейская хроника, на этот раз племени делаваров. Она называется по-делаварски «Валам Олум», что значит «живопись, соответствующая истине». На этих двух рисунках изображена часть рассказа о потопе (это, конечно, «доисторическая», сказочная часть хроники). Каждый рисунок вызывает в памяти рассказчика-делавара строчки хроники:
Амангамек, маркдоппанек, алендьювек, метцираннек. Манитодасин мокол вичемаг. «Пал-пал», пайат, пайат, ведичеман.
Большие рыбы, их было много, людей некоторых они сожрали. Манитодасин с лодкой помогла им. «Приди!» Пришла, пришла, помогла всем.
Манитодасин – буквально «таинственная дочь». Это прозвище мифологического существа – женщины Нипахумсква, живущей на Луне.
Из этих двух надписей следует вывод: письменность должна быть, как говорят, мнемоническим (в переводе с греческого – «памятным») приемом, то есть сохранять память о том или ином событии или воспроизводить тот или иной текст. Но письменность не ограничивается мнемонической функцией. Ею часто пользуются для того, чтобы передать от одного человека к другому какое-нибудь важное сообщение. Недаром само слово письмо имеет два значения – «письменность» и «письменное сообщение, пересылаемое на далекое расстояние».
На рисунке, помещенном ниже, воспроизведено печальное письмо юкагирской девушки (юкагиры – небольшая народность, живущая в северо-восточной части Якутии и на Чукотке): девушка (1) живет в своем доме, но ее мысли витают над домом другого человека (2), хотя у него жена и двое детей (3). А вокруг дома девушки бродит юноша (4), и все мысли его над ее домом.
Иногда письменные знаки определяют, как человек должен в том или ином случае действовать. Зачатки такого письма – зарубки охотников на деревьях. А в усовершенствованном виде мы можем наблюдать его в знаках уличного движения: например, перечеркнутая стрелка означает, что движение в определенном направлении запрещено.
В современном обществе пиктографическое, или рисуночное письмо встречается на каждом шагу. Может быть, это делается именно для того, чтобы привлечь внимание непривычной в наше время формой сообщения? Вот несколько общеизвестных примеров: череп и кости на трансформаторных будках; значки родов войск на погонах и в петлицах военнослужащих – танки, пушки, крылья; рисунок рюмки на коробках, в которых перевозятся бьющиеся предметы, и т. д.
В сущности, пиктографические надписи ничем не отличаются от рисунка.
Человек + слово = веритьВнешне древнеегипетская письменность, как и всякая идеографическая письменность, очень схожа с пиктографией, хотя с самого начала эти два вида письменности существенно различались.
Пиктография служила для изображения целого сообщения, а идеография – только для одного слова. На рисунке, помещенном ниже, изображены как раз некоторые знаки древнеегипетской идеографической письменности – иероглифы для отдельных слов. Верхние три ряда знаков просто изображают предметы, которые они обозначают. Следующие два ряда содержат знаки, значение которых вполне определенно связано с изображаемыми предметами и понятно читателю. Например, две руки со щитом мы воспринимаем как нечто связанное со сражением. А самый нижний ряд знаков примерно тем же способом символизирует отвлеченные понятия.
Например, скипетр обозначает слово править, текущая из сосуда вода – слово прохладный.
Вот еще одна идеографическая письменность – клинописная, употреблявшаяся народами Древнего Двуречья: шумеров и ассиро-вавилонян. Из таблицы видно, что происходит упрощение рисунков, пока они не доводятся до самой общей схемы, в сущности уже не рисунка, а символа, как цифра 3. Из этой же таблицы ясно, что клинописные идеографические знаки позже перенесли из шумерской письменности (шумерский язык изолированный, его родственные связи нам неизвестны) в аккадскую, или ассиро-вавилонскую, при этом они стали читаться по-другому: не «ду» или «гин», а «алакук»; не «сум», а «карашу»…
Что-то похожее мы с вами уже заметили, когда в самом начале говорили о цифрах: арабские цифры могут встречаться в самых разноязычных текстах, но всюду они будут поняты правильно. В последнем столбце приведены те способы чтения клинописных значков, которые были в ходу для обозначения собственных имен.
Например, чтобы написать Эра, брались знаки слов канал и ходить.
Но самая знаменитая из идеографических письменностей и, кстати, почти единственная дожившая до наших дней – это китайская иероглифика. Ею до сих пор широко пользуются в КНР. Китайские иероглифы легли в основу современной японской письменности. На рисунке изображены некоторые из иероглифов в их древней и современной форме. А нижняя строка показывает, как возникают составные иероглифы, используемые для передачи отвлеченных понятий. (Кстати, и мы, когда хотим сказать, что человеку можно верить, говорим, что это – человек слова.)
Всего в современной китайской письменности около 60 тысяч иероглифов. Но не все из них используются одинаково часто. Выучить наизусть столько иероглифов – колоссальный труд, и только немногие люди знают их. Обычно китаец владеет несколькими тысячами иероглифов, и этого вполне хватает для чтения газет, журналов и художественной литературы.
