Текст книги "Путешествие по карте языков мира"

Автор книги: Алексей Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Бывают ли языки без грамматики?

Куда склоняются наши слова?

Что такое склонение, вы хорошо знаете. Как любят говорить школьники, «Это когда…». Когда что? Во-первых, когда в слове есть основа и есть окончание. Иначе говоря, когда есть такая часть, которая обозначает сам предмет: стол-, всадник-. И есть другая, которая к значению слова никакого отношения не имеет: она служит только для того, чтобы обозначить как мы это слово используем в предложении.

Так ли? Ведь мы привыкли к тому, что именительный падеж обозначает того, кто действует или о ком говорится в предложении. Что стоит? Стол. Кто скачет? Всадник. Кто поймал мышь? Кошка.

Ну, а если Мышь поймана кошкой? Кто здесь действует? Мышь? Конечно, кошка. А о ком говорится? Вдумайтесь в это предложение. Тот, кто его произнес, явно хотел сказать не о мыши: то, что она поймана, нам уже известно, только раньше было не ясно кем. А теперь ясно кем: кошкой. А не фокстерьером, не ежом, не мышеловкой, наконец. Значит, здесь говорится не о мыши, а именно о кошке.

Так что окончание падежа у нас в русском языке указывает скорее на то, какую роль слово играет в предложении.

…Но это еще не все. Склонение, во-вторых, «это когда» у нас есть несколько разных падежей: именительный, родительный, дательный… То есть когда окончание можно менять – и получатся разные падежи. Стол-а, стол-у, стол-ом. А если из многого – стол-ов, стол-ам, стол-ами. Таблица русского склонения напоминает класс, где столы поставлены в два ряда:

Мы говорим: слово склоняется. Прислушайтесь к этому термину. Что еще склоняется, наклоняется? (Кстати, латинское слово declinatio – его наши предки как раз и перевели словом «склонение» – можно перевести иначе: отклонение, наклон, склон.)

Слово в именительном падеже никуда не наклоняется. Оно стоит прямо, как столб, вбитый в землю. Недаром именительный падеж в латинском падеже так и назывался: casus rectus – прямой падеж. (Здесь есть противоречие. Casus «падеж» происходит от глагола cadere – «падать». Значит, это падеж, который не падает, а стоит прямо!)

А теперь наклоняем наш столб. Он явно теряет устойчивость. И если вы видите – кто-то вкапывает столб не прямо, не вертикально, а с наклоном, легко догадаться: обязательно будет вкопан еще один столб, так что получается целая конструкция. Вероятно, это будут качели.

Слово в «прямом», именительном падеже может существовать и без других слов. Стол. Кошка. Всадник. Картинка, а под ней подпись: Кошка. Рассказ, который называется «Кошка».

Однако нельзя написать под рисунком: «Кошку». Или «Кошкой». Правда, на конверте мы пишем: Маше Петровой. Но к таким случаям мы еще вернемся попозже.

Кошку или кошке может встретиться только вместе с другими словами. Это слово будет устойчиво только тогда, когда мы «вкопаем» рядом с ним другой наклонный столб и построим качели или что-нибудь другое.

Миша – завел – себе – кошку.

Миша – налил – кошке – молока.

Кошке – нравится – молоко.

Миша – угостил – кошку – молоком.

Можно сравнить такие предложения еще со строительными лесами. Или с карточным домиком. Выньте из лесов балку или из карточного домика карту – вся постройка рассыплется. «Миша завел себе…» Такого не бывает. «Миша налил кошке…» Тоже не бывает. Постройка рассыпалась.

Заметим еще, что незаконченную конструкцию легко «достроить»: грамматические формы слов показывают, чего в ней недостает. Миша завел себе… Мы не знаем, кого именно. Щенка? Кошку? Но ясно, что в конструкции не хватает существительного в винительном падеже.

А как быть с надписью на конверте?

Это не единственный случай. Помните фильм «Берегись автомобиля!»? Герой этого фильма, которого играет артист Папанов, кричит: «Свободу Юрию Деточкину!» Но обратите внимание: дательный и винительный падежи здесь накрепко соединены с определенной ситуацией. Нигде, кроме письма, вы не употребите «самостоятельный» дательный падеж. И только если будете что-то требовать, причем очень настоятельно, вам понадобится «самостоятельный» винительный: Вату! (хирург во время операции). Впрочем, хирург может употребить и родительный, если ему нужна не вся вата, а только часть: Ваты!

Так что употребление «самостоятельных» падежей – это исключение, а не правило.

Если вы внимательно читаете мою книгу, то, вероятно, заметили: совсем не всегда падеж так уж необходим, и «вынув» склоняемое слово, мы не всегда разрушим предложение. Я вернулся домой лесом. Уберем лес. Я вернулся домой. И так можно сказать.

В определенных случаях можно сказать ведь и так: Я вернулся домой через лес. А во многих других случаях можно употребить примерно в том же значении и наречие: Я вернулся домой поздним вечером. – Я вернулся домой к вечеру. – Я вернулся домой поздно.

Кстати, вечером – это существительное или наречие? Я вернулся домой поздним вечером – здесь существительное, при нем даже есть прилагательное. А Я вернулся домой вечером? Не знаю, как вам, а мне кажется – это наречие. Вообще, когда существительное, с предлогом или без предлога, обозначает место, время, способ действия, оно маскируется под наречие. И их часто не отличить друг от друга.

Итак, в русском предложении могут быть необязательные слова. Но главное – то, что в нем есть слова необходимые, так грамматически связанные друг с другом, что ни одного из них нельзя вынуть, чтобы не рассыпалась вся конструкция.

Это свойство позволяет как угодно изменять и запутывать порядок слов в русском предложении. Ухватившись за любой «кончик», мы тут же все распутаем. Вот пример:

Петя бросил кошке рыбу.

Попробуем менять порядок слов. (При этом, правда, будут небольшие отклонения в смысле: то Петя, то кошка, то рыба будут «вылезать» не самое важное место, в центр нашего внимания. Но сейчас это для нас не важно.)

Петя бросил рыбу кошке.

Петя кошке бросил рыбу.

Петя кошке рыбу бросил.

Петя рыбу бросил кошке.

Бросил Петя кошке рыбу (и заплакал).

Бросил Петя рыбу кошке (и затопал по дорожке).

Бросил кошке рыбу Петя (и куда пошел? Ответьте!).

Бросил кошке Петя рыбу (а она ему «Спасибо!»).

Бросил рыбу Петя кошке…

Бросил рыбу кошке Петя…

Здесь (и в некоторых других примерах) я по ставил в скобках возможное продолжение: чувствуете, что при таком порядке слов без продолжения не обойтись?! Идем дальше:

Рыбу Петя бросил кошке.

Рыбу Петя кошке бросил.

Рыбу бросил кошке Петя.

Рыбу бросил Петя кошке…

Рыбу кошке Петя бросил…

Рыбу кошке бросил Петя…

Кошке Петя бросил рыбу (а собаке – мясо).

Кошке Петя рыбу бросил.

Кошке рыбу Петя бросил.

Кошке рыбу бросил Петя…

Кошке бросил Петя рыбу…

Кошке бросил рыбу Петя…

Легко подсчитать: получается 24 предложения – и все с одинаковым значением. И любое из них легко понять, потому что у нас есть «ключи» – окончания падежей. В любом из 24 примеров сразу видно, кто бросил, что бросил, кому бросил.

Известный советский языковед академик Лев Владимирович Щерба приводил в своих лекциях выдуманную им бессмысленную (казалось бы!) фразу. Вот она:

Глокая куздра штеко будланула бокра и курдячит бокренка.

Кто такая эта кудра, почему она глокая, что сделала с несчастным бокром и с его бокренком? Этого не знаете ни вы, ни я, да и сам академик Щерба едва ли знал. Но «расшифровать» строение этого предложения так же легко, как разобраться в строении фразы Петя бросил кошке рыбу. И это благодаря окончаниям.

Вернемся к Пете и его кошке. Петя – подлежащее, это вам ясно. Бросил – сказуемое. Рыбу – прямое дополнение (оно выражено винительным падежом без предлога). Кошке – косвенное дополнение. Все это – разные члены предложения.

Еще вам известно: Петя, рыба, кошка – все это существительные. А бросить – глагол. И то и другое – части речи.

Мы берем существительное и делаем его подлежащим или дополнением. Берем глагол и делаем его сказуемым.

Но не всякое подлежащее обязательно существительное. (Пример из учебника: Курить вредно.) И не всякое сказуемое обязательно глагол. (Это видно из того же примера.)

Когда мы склоняем существительное, мы можем забыть о том, какую роль оно играет в предложении. Стол, стола, столу, стол, столом, в столе… Другое дело, что из этого ряда мы можем «вынуть» какую-нибудь форму и использовать в предложении – так или иначе.

Склоняется существительное как часть речи, а не подлежащее и не дополнение. И спрягается глагол, а не сказуемое.

Вы спросите: для чего я говорю такие общеизвестные вещи, которые легко прочитать в школьном учебнике?! Сейчас увидите.

Нельзя ли просклонять глагол?

На севере европейской части нашей страны, в тундре, живут ненцы и говорят на ненецком языке.

В ненецком языке, как и в русском, есть глаголы, например: харвась – «хотеть». И есть существительные, например: хасава – «мужчина».

Существительные склоняются, глаголы спрягаются – все как полагается. Но…

Сравните: хардва-дм «я хочу» (точнее: «хочу-я»),

хардва-н «хочешь-ты»,

хардва-дамзь «хотел-я»,

хардва-нась «хотел-ты».

И рядом: хасава-дм «я мужчина»,

хасава-н «ты мужчина»,

хасава-дамзь «я был мужчиной»,

хасава-нась «ты был мужчиной».

Иначе говоря, существительное в ненецком языке тоже спрягается!

Теперь вы сами можете ответить: если мань Нинадм значит «я Нина», то как сказать ты Нина («ты» – пыдар)?

Правильно: пыдар Нинан! А если «ты была Ниной» (а стала Ниной Петровной)? Естественно: пыдар Нинанась!

Продолжим упражнение. Нюдя – значит «маленький». Как сказать «я маленький»? Конечно: мань нюдядм.

Тикы – значит «это». Как сказать «это был ты»? Тикы пыдарась (вообще-то должно было быть пыдарнась, но н после р пропадает).

И так далее. В сущности, ничто не мешает так же спрягать и наречие. И есть нганасанский язык (родственный ненецкому), где точно так же можно сказать: «я гдетотамствую», «ты гдетотамствуешь»… Еще в одном языке – кетском, в среднем течении Енисея, чтобы спросить «где я?», «где ты?», нужно проспрягать это «где»: «я гдействую?», «ты гдействуешь?».

А нельзя ли, наоборот, просклонять глаголы? Почему же нельзя… Можно! Хотите примеры? В этом же кетском языке совершенно нормальны такие выражения:

сесолтебес «сидев»: сесолте «он сидел» + бес «окончание продольного падежа» (есть такой в кетском языке!);

туреовыдеге «когда это было»: туре овыде «это было» + ге «окончание предложного падежа»;

конгонендил «с тех пор как вы ушли»: конгонен «вы ушли» + дил «окончание исходного падежа».

Вообразить все это очень трудно, но поверьте мне на слово (как я поверил покойному профессору Андрею Петровичу Дульзону, двадцать лет изучавшему кетский язык) – это так! Любое окончание падежа можно в кетском языке прибавить к глаголу.

Всю эту «путаницу» я привел не для вашего развлечения. Мне было очень важно, чтобы вы поняли одну очень простую вещь, и я даже попросил напечатать это крупным шрифтом:

В РУССКОМ ЯЗЫКЕ СКЛОНЯЮТСЯ И СПРЯГАЮТСЯ ЧАСТИ РЕЧИ (существительное, глагол). Но В ДРУГИХ ЯЗЫКАХ БЫВАЕТ и так, что СКЛОНЯЮТСЯ И СПРЯГАЮТСЯ ЧЛЕНЫ ПРЕДЛОЖЕНИЯ (дополнение, сказуемое). Тогда не важно, какая часть речи играет роль, скажем, сказуемого: будь оно существительным, или местоимением, или прилагательным, или числительным – оно все равно будет спрягаться.

Значит, в русском языке предложение выглядит так:

А в ненецком так:

Но все равно ненецкое предложение, так же как русское, «держится» на формах изменяемых слов. И если известна только часть предложения, то его легко «достроить»: формы слов подсказывают, чего не хватает (подсказывают, конечно, тому, кто знает правила ненецкой грамматики – морфологии и синтаксиса).

Во всяком ли языке это можно сделать?

Мать видит дочь

Мать видит дочь… Дочь видит мать… Кто кого, собственно, видит? В первом случае, наверное, та, кто видит, – мать. Во втором – та, кого видят.

Почему мы с вами так думаем? Ясно, почему: в первом предложении мать на первом месте. Во втором – наоборот.

В русском языке такая фраза, в которой подлежащее можно отличить от сказуемого только по его месту в предложении, все-таки исключительный случай. А вот во вьетнамском языке, наоборот, каждый раз приходится смотреть только на порядок слов.

Con be (дочь) – thay (видит) – nguoi me (мать).

Nguoi me – thay – con be (мать видит дочь).

To же самое? Но возьмем не мать, а отца, и не дочь, а сына:

Сын видит отца. Отец видит сына.

Никакой двусмысленности! А во вьетнамском языке?

Dua con – thay – nguoi cha.

Nguoi cha – thay – dua con.

Вы уже догадались, что во вьетнамском языке существительные вообще не склоняются. Именительный и винительный падежи нельзя различить: да и различать-то нечего – падежей нет! И в роли подлежащего, и в роли прямого дополнения будет одно и то же слово, неизменное, без окончаний – одна только основа.

Глаголы во вьетнамском языке тоже не изменяются. Спряжения, в сущности, вообще нет, как и склонения. Так что вместо видит здесь надо было бы поставить вид или видеть.

На чем же держится вьетнамское предложение?!

…Чтобы ответить на этот вопрос, я расскажу вам о моем вьетнамском друге Нгуен Дык Уи. Он по специальности психолог, изучал трудности, с которыми сталкиваются вьетнамцы, когда начинают учить русский язык.

Нгуен проделал опыты.

Он пришел к вьетнамским студентам, только начавшим заниматься русским языком, и дал им русское предложение: Отец видит сына. (Он брал, честно говоря, другие предложения, но для простоты я заменил их уже известными нам.)

Все его прекрасно поняли.

Тогда он переставил в нем слова: Сына видит отец.

Все решили, что это сын видит отца! Значит, ясно: когда вьетнамец учит русский язык, он не смотрит на окончания (вернее, его надо специально учить смотреть на окончания!). Порядок слов для него важнее.

Почему?

Нгуен взял длинное русское предложение. Написал его на длинном листочке бумаги, а потом разорвал этот листок пополам, вот так (я опять беру для примера предложение, которое мы с вами разбирали):

Затем он дал русским студентам первую половину листочка и сказал им: «Напишите, что может быть на оторванной половине».

Конечно, все написали разные слова: «погладил спину», «налил молока», «дал попить», «принес рыбку», «отдавил лапку». Но никто ни секунды не сомневался – на оторванной половине должно быть сказуемое. И, наверное, прямое дополнение.

Это-то и было нужно Нгуену. Тогда он задал задачу посложнее: показал вторую половину листочка и потребовал написать, что могло быть на первой.

Русские студенты не смутились и тут же начали сочинять самые различные начальные части предложения. Дело в том, что для каждого русского ясно, что в начале предложения должно стоять подлежащее. Такова типичная структура русского предложения, ясная для каждого знающего русский язык.

Тогда Нгуен написал на таком же листочке такое же (или похожее) вьетнамское предложение. Разорвал листок и дал вьетнамским студентам первую половину.

Все они легко и быстро восстановили, что могло бы быть на оторванной половинке.

И тогда Нгуен сделал самое главное в проводимом эксперименте. Он дал вьетнамцам только вторую половину листочка и стал наблюдать за тем, как прореагируют его товарищи.

Если вы до сих пор не только читали, но и думали над прочитанным, то, наверное, уже догадались, что произошло. Вьетнамцы не смогли восстановить по «хвосту» предложения его «голову».

Почему? У вьетнамских слов ведь нет грамматических окончаний, да и глагол не отличишь сразу от существительного. Thay – это и «видеть», и «взгляд». Поэтому вьетнамец рассуждает примерно так: «Это слово первое. Значит, это подлежащее. Это – второе. Значит, сказуемое. Это – третье. Значит, прямое дополнение». И так далее.

Ясно, чтобы так рассуждать, нужно знать, какое слово первое, какое второе… А если у вьетнамца в руках только вторая половина листочка, у него нет точки отсчета! Откуда ему знать: то слово, с которого начинается «хвост» предложения, – третье? четвертое? пятое? одиннадцатое?

Вот на чем держится вьетнамское предложение – на порядке слов. Потому-то студенты-вьетнамцы и не смотрели на русские окончания и ошибочно решили, что Сына видит отец – это то же самое, что Сын видит отца.

Нужна предикативность, дядя!

В одной повести герой возвращается из армии в родной город. Дело происходит в августе, но он встречает на улице школьника вашего возраста, спешащего в школу. Выясняется, что у мальчика переэкзаменовка. По какому предмету? По русскому языку! Не смог сказать, что такое предложение. Герой начинает стыдить мальчика: так ведь просто! «…Выражает законченную мысль» и так далее.

Мальчик, рассказывает автор, посмотрел на героя повести с презрением и тоном превосходства разъяснил:

– Нужна предикативность, дядя!

Предикативность действительно нужна… А что это, собственно, такое?

Самый простой ответ: то, что делает предложение из кучи слов именно предложением.

Это может быть глагол-сказуемое. В нем предикативность с самого начала заложена – можно сказать, уже в словаре.

Это может быть определенный порядок слов. В монгольском языке харь мор значит «вороной конь». Никакого предложения пока нет. Переставим слова: мор харь. От одной только перестановки родилась предикативность – мы получили хоть и простейшее, но предложение: «Конь вороной».

А вот в русском языке, даже если нет глагола, одного порядка слов мало. Нужна особая интонация, которую мы передаем на письме тире: Конь – вороной. В монгольском языке интонация менее важна – зато обязательна остановка, пауза. Балдан багш – «учитель Балдан». Если мы хотим превратить это словосочетание в предложение, надо сделать паузу: Балдан… багш. Тогда получится: Балдан – учитель.

До сих пор мы старались понять, как из отдельных слов при помощи волшебной палочки – предикативности – получить предложение.

Вообще-то для этого не нужно иметь отдельные слова. Как это ни странно. Просто в русском языке привыкли: чтобы вышло предложение, надо складывать друг с другом именно слова.

Но можно складывать корни, суффиксы, окончания! Как?

Возьмем папуасский язык гадсуп. (Кстати, вы, наверное, уже заметили, что я очень часто привожу примеры из языков Новой Гвинеи, дело в том, что я ими специально занимался.)

Итак, язык гадсуп. Вот какие в нем бывают предложения. Мы будем, разбираясь в них, делать после каждого шага остановку:

поод-инда-у-и-ни.

Поод – это «свинья». Прибавляем инда – это суффикс, показывающий, что свинье что-то принадлежит, как русское —ин: мама – мамин. Никакого предложения пока нет.

Прибавляем у – это окончание множественного числа. Теперь мы знаем, что свинье принадлежит несколько предметов. Но никаких намеков на то, что это законченное предложение!

Прибавляем и. Это окончание отличает имена существительные или личные местоимения. Получается что-то вроде «Они, принадлежащие свинье» (а точнее: «Свинье – принадлежащие – они…»).

Прибавляем ни. Это окончание делает из всего набора – предложение! Больше оно ни для чего не нужно – оно предикативное. Если его прибавить, перевод будет такой: «Они, принадлежащие свинье, существуют». Или проще: «Они принадлежат свинье».

Хотите еще? Вот вам случай посложнее:

юнаам-па-тепи-ни.

Юнаам – «пища». Па – суффикс, обозначающий место, получится «там, где пища».

Те – суффикс, который переводится русским предлогом из. Значит, «оттуда, где пища…».

Пи обозначает вопрос (как русское ли): «оттуда ли, где пища…?»

Ни… Это окончание мы уже знаем. Оно как раз и делает предложение предложением: «Не оттуда ли это, где пища?» (проще: «Не из огорода ли это?»).

У нас в России тоже есть языки, где все предложение состоит, в сущности, из одного слова. Но, в отличие от языка гадсуп, среди тех корней, которые в это слово-предложение «вставлены», обычно бывает корень глагола. Например, в чукотском языке: мын-ныки-урэ-кэпл– увичвэн-мык. Это значит: «давайте-ночь-долго– мяч-играть-мы». То есть: «Давайте ночью долго поиграем в мяч». Все-таки здесь есть явный глагольный корень: увичвэн – «играть».

Остановимся здесь и подумаем вместе.

Ранее, как вы помните, мы пришли с вами к неожиданному выводу. То, чем звуки русского языка не похожи на звуки других языков, – это не какой-то особый «русский» способ их произношения, а то, чем они отличаются от других звуков того же русского языка! У русских звуков есть твердость и мягкость, а у английских или немецких на их месте сила и слабость.

Потом мы убедились: русское ударение – совсем не единственный способ «упаковки» звуков в слово! Во-первых, оно может быть не силовым, а музыкальным. Во-вторых, есть и другие способы «упаковки»…-

А в этой главе (во всяком случае в той ее части, которую вы уже прочли!) мы обнаружили, что у русского языка не просто «другая грамматика», чем во вьетнамском, чукотском и многих других языках. Различны принципы, по которым построено предложение.

Это можно сравнить с рисунком. Взгляните на эти две картинки:

На них нарисовано одно и то же – легко увидеть, что это кошка. (Между прочим, языковеды почему-то очень любят приводить кота или кошку в качестве примеров. Не знаю, почему, но в любом учебнике языкознания – будь он написан по-русски, по-английски, по-французски– вам обязательно встретится кот, a cat, le chat. А если речь идет о человеке, почему-то его чаще всего называют Петром (или Пьером, или Питером). Я тоже, как видите, не смог избежать этой «моды». Кошка встречается на страницах книги уже во второй раз!)

…Итак, нарисована кошка. Точно так же смысл, содержание предложения Отец видит сына будет одинаковым в русском и вьетнамском языках.

Но слева кошка получается из черных и белых пятен, а справа – из черточек, черных штрихов на белой бумаге. Художник работал в разных манерах. Он пользовался разными принципами изображения, хотя изображал ту же самую кошку.

В русском языке для того, чтобы построить предложение, нужна грамматика. Точнее – морфология и синтаксис.

Во вьетнамском для этого нужен порядок слов. То есть только один синтаксис, без морфологии.

А в языке гадсуп нужна одна морфология, без синтаксиса!

Значит, на вопрос, бывают ли языки без грамматики, можно ответить по-разному. Это зависит от того, как понимать слово «грамматика».

Есть ли языки без такой грамматики, как в русском? Сколько угодно!

А вообще без грамматики? Конечно, нет. Звуки в слове обязательно нужно «упаковать», хотя это можно делать по-разному. Так же с предложением: построить его необходимо. Вопрос только в том, из чего и как его строить. Можно строить из слов. А можно прямо из корней, суффиксов, окончаний, минуя слово! Можно строить, соединяя слова друг с другом при помощи грамматических окончаний. А можно их соединять самым простым способом – ставя рядом в определенном порядке.

И даже если в языке есть грамматика, похожая на русскую, она может быть очень разной. Это может быть грамматика частей речи, как в русском языке. А может быть грамматика членов предложения, как в ненецком или кетском.

И, значит, нам очень важно разобраться, что это такое – часть речи. Для этого мы, как и раньше, сравним два языка. Один из них, конечно, русский. А о втором вы, наверное, не слышали. Он называется ток-писин.

А в общем-то довольно странно, что о нем никто не знает! Ведь на этом языке говорит полмиллиона человек, и с каждым годом – все больше. На нем выходят книги, газеты и журналы, ведутся радиопередачи, ставятся спектакли. И в парламенте государства Папуа – Новая Гвинея он так же принят, как английский язык.

Это язык, на котором папуасы разных племен, говорящие на различных языках, могут объясниться друг с другом. Он возник совсем недавно, лет сто тому назад, и в нем причудливо смешались слова и формы английского, и одного из папуасских, да и многих других языков. Но это настоящий язык, без всяких скидок на молодость!

Но к нему мы вернемся. А пока снова вспомним наш родной русский язык.

Почему мы так уверенно говорим: вот это – существительное, это – глагол, это – наречие?

Существительное – потому что склоняется? Так? Да. И в то же время не совсем. Прилагательное, местоимение, числительное тоже склоняются! А кенгуру, например, не склоняется, хотя это несомненно существительное.

Существительное – потому что отвечает на вопросы: кто? что? Но опять-таки – местоимение тоже на них отвечает. Кто? Он. Никто. Кто-то.

Существительное – потому что обозначен предмет? Допустим. А как быть, например, со словом бег? Оно ведь обозначает действие!

Значит, поодиночке все эти признаки нам помочь никак не могут. А вот вместе… Действительно, кенгуру потому существительное, что означает предмет (точнее, существо) и отвечает на вопрос кто? Бег – потому, что склоняется и отвечает на вопрос что?

А что такое «склоняется»? Это значит, что у слова бег есть грамматические категории: падеж, число, род.

А у слова бегать другие категории: время, вид, лицо, число. Поэтому мы называем его глаголом.

В языке ток-писин все иначе. Там нет ни категории падежа, ни числа, ни рода. Времени (как грамматической категории, выраженной суффиксом или окончанием) тоже нет. И вида. И лица…

Вот русские слова: старый, старик, стареть.

Они очень близки по смыслу. Но первое обозначает признак, второе – человека, третье – действие (а точнее, состояние). Ошибиться здесь трудно…

А в ток-писин слово lapun обозначает и «старый», и «старик», и «быть старым». Учтите, что оно не способно ни склоняться, ни спрягаться!

И мы переведем его так или иначе только в зависимости от того, на какой вопрос оно будет отвечать. То есть какую роль играет в предложении. Каким членом предложения является.

Значит, пока мы не «вставили» lapun в предложение, нельзя сказать, какая это часть речи. И та, и другая, и третья! В общем, то же самое во вьетнамском, китайском и многих других языках.

В русском языке член предложения зависит от части речи. У нас в руках глагол? Значит, надо сделать его сказуемым. Прилагательное? Сделаем его определением. Наречие? Пускай тогда оно будет обстоятельством.

В языке ток-писин часть речи зависит от члена предложения. Это слово – сказуемое? Назовем его глаголом. Это – подлежащее? Будем считать его существительным. Это – обстоятельство? Нам ничего не остается, как признать его наречием.

Вы, вероятнее всего, уже привыкли к тому, что в языках все, или очень многое, может быть совсем непохожим. И для вас не будет неожиданностью, если я скажу: даже если в языке есть «настоящие» части речи, даже если мы с вами назовем их одинаково (это – существительное, это – глагол), одна и та же часть речи будет совсем разной в разных языках.

Глагол глаголу рознь. И существительное существительному рознь. Все зависит от того, какие грамматические категории оно «носит с собой».