Текст книги "Обычная дорога российская"

Автор книги: Александра Колесникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Ташкент – город гостеприимный

Закончив институт, мы стали работать в старших классах в Ташкенте.

Переехали в Ташкент и Александр Кондратьевич с мамой. Кондратьевича как опытного счетного работника приняли в бухгалтерию, связанную с постройкой оросительной системы (Сазгипровод). В Средней Азии организация эта не из последних. Мама поступила библиотекарем в детскую библиотеку.

Быт наш был устроен достаточно хорошо. Кондратьич и мама поселились на частной квартире. Ход в сени и комнатушку был отдельный, со двора. У нас дверь шла в комнату из общей с соседями передней – вот и вся разница. Потолки в дождь не текли, полы были деревянные. Именно такие достоинства сообщались в объявлениях о сдаче квартир.

Работали мы в железнодорожных школах и поэтому имели раз в год бесплатные железнодорожные билеты в любой конец Союза.

Эту привилегию мы использовали. Первым делом мы побывали у истоков моей родословной на Волге, в Сызрани и Куйбышеве. Перезнакомились с многочисленной нашей родней. С мамиными сестрами Ольгой и Паней, с их детьми и внуками. Посмотрели на старый кирпичный дом Георгия Ивановича Голикова – деда моего. Моя мама уже много позже опять ездила в Сызрань и виделась со своей учительницей Марией Конидьевной, узнала, что так и прожила та одиночкой, сохраняя верность первой любви своей к Александру Фотьичу. Не вернулся он с каторги.

Поклонились мы и Москве. Побывали в Ленинграде. Далеко от нас, дальневосточников, вспыхнула революция. Поездка в Ленинград помогла нам представить события ярче и странным образом воскресить в памяти то, что пережили сами в те времена столь далеко от Ленинграда. Кондратьич, Коля и я купили себе часы. Для учителей покупка – не второстепенная. Стали появляться часы и у многих старшеклассников. Широко распространились коверкотовые костюмы, пестрые джемперы. Все смелее и смелее люди стали носить галстуки. Летом носили шелковые рубахи, блузки, нарядные резиновые тапочки. Нам до полного богатства не хватало только велосипедов. Заботы о хлебе насущном тоже отошли. Ташкент был богат не только обычными столовыми – шашлычные, пельменные, чайные… Плов, мешалда, самса и прочие жирные, сладкие, острые восточные кушанья и фруктов выбор широкий.

То есть необходимые, в конце концов, сами собой разумеющиеся вопросы еды, одежды, крыши были решены. И мы могли думать об освоении духовных богатств, которых производилось немало.

Возьму свой предмет – литературу. К слову, я ее видела не столько предметом для изучения, «прохождения», сколько великим подспорьем в деле воспитания чувств и характеров учеников своих. Арсенал для этого подспорья был сильным и разнообразным по жанрам и тематике, по оттенкам чувств пробуждаемых.

Мы в то время читали Горького, Леонова, Шолохова, Иванова, Фадеева, Фурманова, Островского, Толстого, Лермонтова, Соболева, Маяковского… Велик, очень велик список славных имен. Столь широка была тематика – революция, гражданская война, коллективизация, индустриализация, история.

И, конечно же, перечитывая «Разгром», «Последний из Удэге», я как бы возвращалась в свою юность и повторяла. «Все это правда, и все это было, было, было!».

По-прежнему я во внеклассной работе большое внимание уделяла нашим читкам.

Чтения чередовались массовыми выходами в театр. «Разлом», «Оптимистическая трагедия», «Любовь Яровая», «Интервенция», «Борис Годунов»… Я всегда волновалась, примут ли мои ученики, родившиеся после революции, эти волнительные для меня пьесы так, как воспринимала их я. Напрасно волновалась. Многие ребята стали театралами. В школе образовался драмкружок. Саня Патысьев, Нина Бузина проявили на школьной сцене настоящий талант. Наш кружок был замечен, нам дали в руководители артиста, выписали костюмы. Бузина еще до войны стала играть в драмтеатре. А Саша после войны закончил театральное училище и стал заведующим клубом.

Все интересней было работать. Я упомянула о своем литературном арсенале. «Вооружались» и «оснащались» и другие учителя. В науках точных и гуманитарных совершались открытия, делались новые исследования. Школа, ее специальные кабинеты все богаче и богаче оснащались приборами, наглядными пособиями, специальной литературой. Не обижали нас и спортивным инвентарем.

В таких условиях и работа спорилась.

О всех не расскажешь, и, как говорится, «на выдержку» вспомню здесь некоторых своих товарищей. Василий Иванович Петрищев – математик и физик – организовал кружок. Очень любил ставить опыты. Он – участник гражданской войны.

Елена Петровна Родковская преподавала язык. Достала, в то время это было не просто, пластинки на немецком языке. Организовала кружок.

Иван Васильевич Ребров – бывший командир эскадрона, участник боев с басмачами, великолепный гимнаст и педагог, вел физкультуру. Организовал кружок, точнее, настоящую спортивную школу, своего «ребровского» почерка.

Нельзя было не любоваться им и его работой с учащимися.

Внеклассная работа не только помогала ребятам глубже освоить предметы, она выявляла наклонности, способности будущих физиков, химиков, историков…

А уже во всю тянуло порохом…

Абиссиния, Хасан, Испания, Халхин-Гол, Финляндия… Наши ребята сдавали нормы на оборонные значки, участвовали во многих военных играх. Вовсю работал ташкентский аэроклуб. У многих учеников появились значки парашютистов. Виктор Минеев вовсю летал на «У-2».

Задумался над военной службой и мой сын. Детская его мечта стать машинистом паровоза прошла. Потом он говорил, что станет инженером. Но дольше всего, класса с пятого, он готовил себя к морю. Решил стать капитаном пассажирского парохода. Наконец, твердо остановился на профессии военного моряка.

«Пионерская правда» проводила в ту пору интересную игру. Ее участникам выслали «Мореходные свидетельства» и карту. Газета из номера в номер объявляла метеообстановку на пути воображаемого корабля, и сообразно ей «капитан» должен был избрать курс, рассчитывать запас топлива и так далее.

Комсомольцы Ташкента построили в старом городе на Беш-Агаче большое озеро. Его так и назвали Комсомольским. Участвовал в стройке весь город. Больше километра в длину, метров двести в ширину, оно стало хорошим подарком сугубо сухопутному городу. На озере создали лодочную станцию, поставили вышку для прыжков в воду, и «моряк» получил возможность приобщиться к водной стихии.

Вообще наши ученики готовились к осуществлению избранной мечты всерьез и основательно. Была и девочка, которая хотела стать капитаном парохода, звали ее Надя. Ребята читали «Цусиму» Новикова-Прибоя, «Морского волка» Джека Лондона. «Летчики» превратились в ходячие энциклопедии по вопросам авиации. «Медики» рвались в анатомические залы, «радио– и электротехники» опутали школу проводами.

Отличалась наша школа комсомольской активностью, самостоятельностью. Планы комсомольской общественной работы разрабатывались на бюро, обсуждались и утверждались на собраниях так разумно и целесообразно, что взрослым порой стоило поучиться.

Братья Ваня и Петя Куликовы оформляли огромную стенгазету «За учебу» – большой фанерный щит, обтянутый красной материей. И вот на нем наклеивались рисунки, заметки, стихи, карикатуры, шаржи, ребусы, загадки.

Материал полностью освещал жизнь школы, работу кружков, успеваемость, выходы в театр, кино, походы за город и т. д. Доставалось и нарушителям дисциплины, лентяям.

В нашей школе учились дети узбеков, были корейцы, татары, армяне, евреи. Но я никогда не слышала, чтобы в каких-либо недоразумениях был хоть малейший попрек национальному происхождению кого-либо.

С узбеками мы чаще знакомились в период совместной работы на хлопковых полях. К тому же в школе был туристический кружок. Сначала его возглавлял Виктор Минеев – наш летчик-аэроклубовец, а когда он закончил учебу и уехал в летную школу, возглавлял кружок мой сын Лева.

Готовясь к очередному походу в горы, туристы запасались пачками чая, чтобы одарить узбеков за их необыкновенное гостеприимство, каким они встречали путников.

Росло и торопилось войти в самостоятельную жизнь поколение, родившееся в начале двадцатых годов. Поколение, не знавшее хозяев, не знавшее препон на пути к учебе, к знаниям. Поколение, не задавленное постоянной нуждой, имеющее доступ решительно ко всему доброму, было бы на то желание.

Идет война народная

Я сейчас не объясню, почему, но с первых же слов Молотова, прозвучавших в репродукторе, я поняла, что предстоят испытания, каких еще не знали люди на земле.

Нашу молодежь, которая еще не опомнилась от выпускного бала, волновало другое: успеют ли они повоевать? Появились заботы и у сына. Он отправил документы в Севастопольское морское училище. И получил ответ: «Зачислен кандидатом в курсанты». Аттестат отличника давал право поступления в училище без вступительного экзамена. Физическая подготовка Левы – имел все оборонные значки, разряды по гимнастике и многим видам легкой атлетики – устраняла всякие сомнения; его примут. Но хорошо ли, считал он, учиться, когда другие пойдут в бой?

Коля сказал:

– Напрасно волнуешься: курсантов посылают драться в первых рядах. тому же Севастополь бомбили. Так что поедешь под огонь.

Сын побежал в военкомат оформлять отъезд. Военкомат уже штурмовали добровольцы. Но кандидата в курсанты приняли безотлагательно. Военком забрал у него вызов и сказал, что отправит в ближайшие дни.

3 июля по радио слушали обращение Сталина к народу.

Надо сказать, до этого по Ташкенту немало ходило оптимистических слухов. В частности, говорили, будто наши самолеты сильно разбомбили Берлин, что на старой границе с Польшей у нас совершенно непреодолимые укрепления. Речь Сталина рассеяла такие настроения, мобилизовала на серьезное восприятие событий.

Сын между тем получил повестку и прошел быструю медицинскую перекомиссию. С удивлением рассказал:

– То мне говорили, что по зрению я на флот годен, а в авиацию меня бы не пустили. Сегодня сказали: «Годен быть даже летчиком-истребителем».

На другой день мы проводили Леву. Уезжал он расстроенным. Место назначения – город, какая-то авиационная часть. Толком никто и ничего призывникам не объяснил. В общем-то, военная тайна. Полная ясность была в другом: посылают не на фронт и не на флот.

Вскоре мы узнали, что Лева попал в школу пилотов. В войну многое делалось быстро. Через месяц после зачисления в школу курсанты приступили к полетам.

А в Ташкент хлынули беженцы. Одна учительница, проводившая отпуск в Минске, говорила с ужасом:

– Их не остановишь. У них не техника, а железная лавина.

И тогда Коля, в общем, считавший свободные высказывания правомерными, буквально рявкнул:

– Прекратить панику! И попробуйте еще где-нибудь подобное брякнуть.

К концу лета стало трудно с продуктами, к осени – с топливом, потом – с одеждой. Но мы все готовы были терпеть любые невзгоды и бедствия, лишь бы перестали гибнуть люди. А они гибли и гибли. Мы, учителя, по долгу работы имеем огромный круг знакомых – ученики и их родители. Сначала гибли выпускники 30-х и 40-х годов. Потом стали приходить похоронные (на учеников, выпускников 41-го года. А им на смену уводили новые ребята. Мы их учили; мы вызывали к доске, ставили им отметки, порой приглашали их родителей, а где-то отливались пули, готовились снаряды, бомбы. Готовились для них, нами выращенных, нами выученных. Для них, уже проявивших способности к наукам, к искусству… Сознавать такое было невообразимо тяжело.

7 ноября Коля, прослушав речь Сталина, повторил ее слово в слово. На него, так любившего историю, обращение к историческим образам произвело потрясающее впечатление. А главное, слова эти были сказаны на Красной площади, обращены к бойцам, построенным для парада. Коля сказал:

– Когда-то в будущем это будут сильнейшие уроки по моему предмету.

Что же, история создавалась, и очень славная создавалась история. Начал пополняться и мой, преподавателя литературы, арсенал. Сначала – стихи, песни, художественные очерки, затем – рассказы, пьесы, повести, романы! И что характерно, новая волна литературы не пригасила литературу старую. Мы декламировали «Жди меня», «Убей его» Симонова и не забывали «Беглеца» Лермонтова. Читали и пели его «Скажи-ка, дядя, ведь недаром» и «Бьется в тесной печурке огонь» Суркова. Позабытый в предвоенные годы Есенин в войну явился к нам в совершенно неожиданном откровении. Мы переписывали его стихи из затертых томиков и думали: «Нет, не победить народа, породившего такого поэта». И перечитывали, перечитывали «Войну и мир» Льва Толстого.

От бывших наших учеников приходили с фронта письма. Вспоминали они и мой предмет. Какие, оказывается, самые различные герои помогали им обрести смелость в бою! Князь Болконский, Павел Корчагин, Левинсон. Чувство гордости за мой предмет испытывала я в такие минуты.

Не был обойден благодарственными письмами и Коля. На фронтах сражались плечом к плечу наша история и литература.

Письма фронтовиков, в свою очередь, бодрили нас. Не на погибель мы выпускаем из школы учеников своих – для того, чтобы выстояли они и победили.

Одни

Мой отчим Александр Кондратьевич был отчаянный курильщик. А выпивал понемногу и редко.

– Бухгалтер должен считать точно.

В работе он был одержим, находил в ней наслаждение. Он был начитан. Любил театр. Молчаливостью, неторопливостью суждений, отношением к труду он имел много общего с моим Николаем Захаровичем. Коля был некурящий и непьющий, объясняя это тем, что в детстве насмотрелся на пьющих и на их буйства.

Очень много было работы: уроки, подготовка к урокам. У меня вечные горы тетрадей с сочинениями и диктантами. В праздники мы тоже частенько бывали с учениками.

Как учитель Коля был, я сказала бы, талантлив. Об этом говорили все. На уроках его стояла абсолютная тишина, успеваемость была высокой. Хороший рисовальщик, он готовил интереснейшие наглядные пособия. У него на полные листы ватмана накопилась целая галерея рисунков: постройки, одежда, орудия быта, оружие всех эпох и народов. Сцены обрядов, эпизоды сражений с комментариями и без них. Мечтал о научной работе.

Рассказывал урок он стоя, а спрашивал сидя и имел привычку раскачиваться на стуле. Однажды стул под ним рассыпался мгновенно и на составные части. Как же, наверное, было трудно молодым ребятам сдержаться от смеха, но никто не засмеялся. Бросились помочь встать, но Коля ловко вскочил. А один ученик быстро слетал за новым стулом. Своеобразная и вместе очень серьезная получилась проверка на уважение к учителю со стороны учеников.

Весной 1942 года тяжело заболел и вскоре скончался мой отчим Александр Кондратьевич…

В эти же дни Колю призвали в армию. Но погиб он не от пули – от болезни. Почему так быстро? Словно ударом, подсекла его болезнь. Может быть, мне правду объясняли, что организм, ни разу не знавший никакой хвори, организм особенно здоровый, иной раз может утратить сопротивляемость к болезни?.. Нет… Не так, наверное. Просто на второй год войны мы уже очень сильно оголодали.

За считанные недели мама и я остались одни и пополнили растущую вдовью армию.

Свет был нам не мил. Силы уходили.

Встреча с сыном

Но силы были нужны. Меня звала работа. Сначала – поездки с учениками в колхоз на уборку хлопка. Хлопок – это обмундирование, бинты, вата, порох. Хлопок исцеляет и убивает. Фронту хлопок очень нужен. Потом – занятия в школе. Литература и история учат любить и ненавидеть, математика – делать расчеты для меткой стрельбы, для умения безошибочно прокладывать боевые курсы… Школа нужна фронту…

Мама отдала свою комнату беженцам и перебралась ко мне. Она продолжала работать в библиотеке. Вскоре наша профсоюзная организация добилась для меня разрешение на поездку к сыну.

В городе на пути от станции к школе пилотов я познакомилась с девушкой в военной форме с голубыми петлицами на гимнастерке. Светловолосая, голубоглазая, спортивно сложенная и очень молодая. Назвалась Наташей. Она сказала:

– А ваш сын учится у меня.

– Чему учится?

– Летать. Я – летчик-инструктор.

– И как он учится?

– Сначала у него не получалось. А на днях я ему объявила благодарность за отличные полеты. Через недельку будет сдавать экзамены.

– По каким предметам?

– Главный предмет у нас – воздух. А уж на земле как-нибудь сдаст.

Я подумала: «И такие есть учителя – «воздушные».

– Сколько тебе лет, Наташа?

– Девятнадцать.

Когда пришли в лагерь, она требовательно окрикнула:

– Товарищ курсант!

Подбежал курсант в выгоревшем на солнце и залатанном обмундировании, в потрепанных кирзовых сапогах, лихо козырнул:

– Я вас слушаю, товарищ инструктор.

– К Колесникову мать приехала. Найди его… Отставить. – Она ему что-то шепнула. Тот понимающе кивнул, козырнул и убежал к землянкам.

Конечно же, мой Лева пришел в новеньком обмундировании и в яловых сапогах. Чудаки! Думали, что я расстроюсь, узнав, как туго в тылах со снабжением. Лишь бы на фронте всего хватало…

Печальный у нас был разговор. Коля и Лева не называли друг друга отцом и сыном: «Николай Захарович». Познакомились-то мы, когда Лева учился уже в первом классе. Но отношения у них сложились по-мужски дружеские. Они вместе ходили на охоту. Они любили одни и те же книги. Коля привил Леве любовь к истории, пристрастие к спорту. Так же дружны они были с Кондратьичем. И вот его нет…

Потом сын показал мне самолеты. Самолет, на котором учила летать своих курсантов Наташа, имел голубой вымпел на борту: Лева объяснил:

– Наш экипаж – лучший в отряде. Вот и вымпел.

Таких маленьких машин я раньше даже не видела. Спросила:

– Ты очень горюешь, что на флот не попал?

– Я просто не знал, что летать так здорово! Я теперь никогда не уйду из авиации.

– Тогда летай.

Повидав сына, я почувствовала, что смогу работать.

Хлопок для победы

Ташкент – глубокий тыл. Зима там «сиротская». Значит, с топливом полегче. Вот и разместили здесь многие эвакуированные производства, организовали госпитали. Город был переполнен. Но переполнен в основном старыми, малыми, женщинами и инвалидами. Женщины и подростки работали на производствах. Даже в милиции было много женщин. Конечно же, в таком скоплении народа встречались и негодяи. Пользуясь тем, что в домах нет мужчин, они иной раз среди бела дня отнимали последнее.

Привязался раз один такой и ко мне:

– Позвольте ваши часики.

Он не знал, что я подходила к своей калитке. «Джона» – вертушка у меня под рукой, «кина» – я влетела в калитку, «пой!» – и что было силы хлопнула тяжелой калиткой, попала ему по пальцам. Не ушел далеко негодяй – попал в руки старика участкового.

Не хочется больше вспоминать о выродках.

О людях добрых расскажу.

Многие узбеки усыновили детишек-сирот и заботились о них, как о своих. Многие пускали к себе на квартиру беженцев, не спрашивая с них ничего. Среди горемык приехало немало евреев. Это и понятно. Гитлеровцы им не оставляли и капли надежды на пощаду.

Работы хватало, и не только в школе. Рыли канал. Убирали хлопок, сахарную свеклу, пшеницу. Ученики и учителя всегда имели наготове мешки со всем необходимым для отправки на работы.

Объявляют поездку. Все мчатся по домам и тотчас возвращаются в полной готовности.

Лёссовые почвы Средней Азии необычайно податливы в распутицу. Иногда так вязнешь в грязи, что думаешь, легче и помереть, поплакав, чем двигаться дальше.

Однажды, это было в районе станции Голодная Степь, после очередной работы мы возвращались в Ташкент. Нас отправили на телегах, запряженных волами. До станции километров тридцать. Волы идут медленно, телеги плывут по оси в грязи, моросит. Мы вымокли, промерзли насквозь. Зубы у всех стучат, ни пенье, ни рассказы больше на ум не идут. Ехало нас человек шестьдесят. На передней телеге – молоденькая учительница, почти девочка. В середине обоза – Иван Алексеевич Поликарпов, завуч. Я – на последней телеге. Хотя было темно, ребята увидели: передняя телега уже у станции. Надо спешить к поезду. Многие попрыгали с телеги и побежали. Попрыгали в грязь. А дорога делала поворот. Чтобы срезать его, один мальчик, самый маленький, щуплый, бросился с дороги.

Снег с дождем пошел, как назло, гуще. Стало совсем темно, и очки мне залепило. И тут слышу: мальчик кричит, плачет. Я бросилась на голос. Паренек увяз по колено в огромной луже, образовавшейся у водокачки. Я сама чувствовала, что вязну глубже. Ботинки у меня сползают с ног, на плечах рюкзак, в руке продукты на всех, обхватила мальчика. Он приободрился, пошел сам. Добрались до твердого места. Впереди, слышно, пыхтит поезд. Вот-вот отойдет. Вдруг смотрю: маячит фигурка. Узнала девочку Надю. Наказываю ей:

– Бегите на поезд скорее. Его переодевайте, как сможете, закутайте.

Надя и мальчик скрылись в темноте. Хочу идти, а тут ногу свело, и боль нестерпимая – я не устояла, упала. Лежу в глине. Тру ногу, а руки тоже мокрые, грязные. Ничего не могу сделать. Решаю добраться ползком. Позвала на помощь. Никого. Ползу. Думаю: «В движении согреюсь, и нога разогнется». Тут опять замаячила девичья фигурка. А поезд запыхтел сильнее, дал гудок и пошел. Все. Уехали наши ребята.

– Надя? А как же поезд?

– Не могла же я ехать, когда вы здесь?!

Получилось так: Надя только успела довести мальчика, передать его ребятам. И побежала ко мне.

Меня ожидали в чайхане Иван Алексеевич и учительница.

Поезд нам пришлось ждать два дня. Но я убедилась, насколько хорошие у нас люди. Ведь в этом болотце я могла бы просто погибнуть в такую глухую и холодную ночь. А каждому так хотелось домой! Все замерзли, устали. Но вот же: отправили учеников, а сами остались, и девочка Надя так просто отказалась от тепла, возвращения домой, отдыха.

И настал день, когда по всему Ташкенту, будто стайки стрижей, понеслись мальчишки. Они кричали одно слово: «Победа!». Все выбегали на улицу, а крик удалялся: «Победа-а-а-а!».

Люди вздохнули облегченно. И был общий праздник! Несмотря на то, что не было, наверное, семьи, не потерявшей в войне своих близких. Зато знали: больше никого не убьют!

Вскоре мне вручили медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».