Текст книги "Обычная дорога российская"
Автор книги: Александра Колесникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)
А. Колесникова
Обычная дорога российская
Повесть-быль
Вместо предисловия
Александр Фадеев на протяжении нескольких послевоенных лет переписывался с другом детства и юности Александрой Колесниковой, учительницей из города Спасска-Дальнего. Письма писателя представили собой глубокосодержательную цепь воспоминаний о революционной молодежи Владивостока. А. Ф. Колесникова сохранила переписку, и впоследствии из нее сложилась книга А. Фадеева «Повесть нашей юности». Многих читателей невольно заинтересовала личность адресата: кто же она, А. Ф. Колесникова? На этот вопрос отвечает она сама в книге «Обычная дорога российская».
Да, трудовой путь учительницы обычен. Работала в ликбезе. Преподавала в начальных классах. Закончила без отрыва от работы педагогический институт. Стала преподавать в старших классах, в вечерней школе. Трудилась с полной отдачей. Такое у нас замечают. Учительнице были вручены правительственные награды.
То есть, это обычная трудовая биография советского человека, и интерес к ней – именно в ее обычности. В книге прослежен трудовой путь нескольких поколений русских людей. Подмечена тяга к знаниям, духовный рост от поколения к поколению. И в этом тоже интерес. Наконец, в книге показаны юный Фадеев и его молодежное окружение, а каждое слово о писателе-бойце нам дорого.
Вот что сказал, прочитав рукопись А. Колесниковой, известный писатель, лауреат премии им. Горького Григорий Коновалов:
«Читал с тем волнением, которое вызывают правдивые рассказы о жизни и людях, близких по духу и исторической судьбе».
Сейчас Александра Филипповна Колесникова вышла на пенсию, живет в Волгограде. Член КПСС, она продолжает активно участвовать в общественной жизни. Помогает школе в работе с учениками. Проводит беседы и встречи с молодежью. Книга «Обычная дорога российская» – тоже вклад А. Колесниковой в общее наше дело воспитания молодого человека.
В. Макеев.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Кулачный бой
Давным-давно в селе Заборо́вке было…
Вышли мужики на снег удаль на кулачках показывать. Поначалу стенка против стенки поодаль встали. Врослые мужики захлопали в рукавицы, завели:
– Маленьки! Маленьки!
На клич выскочили из той и другой толпы парнишки-маломерки. Носы к носам, как кочеты, начали дразнилки:
– Рыжий!
– Конопатый!
– Сам ушатый!
– А у тебя мать кривоногая!
– Вот те за мать!
В толчки, в тумаки и ну хлестать, распалясь, по носам и по ушам. И тут врослые, заражаясь азартом и нагоняя на себя злость, пошли стенка на стенку.
– Я за мово Ваньку Гринькиному батьке юшку пущу!
– А я Ванькиному старшому за Гриньку таку бубну вставлю!
«Маленьки» из-под ног старших на карачках – и врассыпную. Большой бой пошел. Бьются и для поддержки злости орут кто во что горазд.
– Гля, робя! Заборовски даже голь перекатную вывели!
Это о Гоше Голикове один из богатеньких проорал. А Гоша в самом деле был из нищих нищий. И на кулачки его всем миром снаряжали. Кто валенки дал, кто армячишко, кто кушак. А потому снаряжали, что был у парня семнадцати лет рост – сажень, а в плечах – косая и кулаки по пуду. Попрек бедностью обидел Гошу. Но дрался он впервой и ударил неумело. Другие наотмашь и сплеча рубили, а Гоша посунул кулаком вперед себя, еще и споткнулся! Тут случилось удивительное: недруг вроде бы от земли оторвался, вкруг себя оборотился и грянулся плашмя лицом в снег. Страшновато получилось.
Столпились вкруг упавшего, притихли. Перевернули болезного на спину – из носа кровь, изо рта кровь. Стали слушать сердце. Слава богу, жив. Понесли парня с поля на дорогу, к розвальням. Увезли. А Гоше приказали снять рукавицы. Старые, латаные. Ничего в них не было. Кто бился рядом, побожился, что ничего Гоша из рукавиц не выбрасывал. Все же оглядели снег вокруг. Убедились: честный был удар.
Через несколько дней парень оклемался, но глух на одно ухо на всю жизнь остался. Потом Гоша узнал: не простит ему богатая семья того боя. Уряднику доложили: мол, со злобой дрался голодранец. От зависти к чужому добру и все такое. Мол, вообще убить хотел.
Не хотел Гоша убить. Просто не рассчитал силы своего плеча, тяжести кулака, набрякшего от адовой крестьянской работы.
Как бы то ни было, на время случай подзабылся.
Гоша разбогател
Мать у Гоши умерла, когда он был несмышленышем. Появилась мачеха. Она и при отце не баловала мальчонку, а когда тот умер от холеры, и вовсе стала помыкать Гошей. Тетка-вековуха забрала его от мачехи. Тетка была добра, но бедна крайне. Как только Гоша подрос, стал помогать тетке. Кости он был широкой, а мускулы взбугрил труд. Огород Гоша вскопает, лезет на избу крышу подправить. Птицу покормит, идет навоз выгребать. Дрова наколет, бежит по воду. А за сохой да бороной на чужом поле зарабатывал. Трудолюбие помогало Гоше с теткой иметь хлеб насущный. А вот с одеждой… Не приведи господь, в каком рубище они щеголяли. Онучи только уж в стужу наматывали, а чуть стужа спадет – босиком холодную жижу месили.
Восемнадцатый год шел Гоше, а он школы не знал. Из редких забав разве что в бабки с соседской ребятней поигрывал. Вот и в тот день выбрал час для потехи. Только поставили бабки на кон, как появились мачеха и чем-то расстроенная тетка.
– Гош, домой!
Мачеха осмотрела его, нечесанного, в одной посконной рубахе, что балахоном моталась ниже колен, бросила на лавку узел:
– Оденься.
В узле были отцовские сапоги, портки, пиджак и рубаха. Волосы Гоши напомадили лампадным маслом и два гребня на них изломали.
Когда вывели его на улицу, дружки рты пораскрывали.
– Э вон! Ну, чисто купчик!
– Гоша, куда это тя?
– Не Гоша, а Георгий Иванович, – важно объявила мачеха. – Голь перекатная, скоро шапку будете перед ним ломать.
Привели Гошу на другой конец села, ввели в большой дом. В сенях мачеха наставляла:
– Поклонишься Полине в пояс. Сядешь, руки на коленях держи. Да не чешись ты, идол.
В прихожей Гоша увидел себя в большом зеркале и не сразу понял, что рослый светлоглазый мужчина с темно-русыми кудрями – это он сам. Сроду не смотрелся он в большие-то зеркала, да и нарядным не бывал.
Вошли в комнаты. Как же тогда у господ или у царя-батюшки, если здесь такое богатство! Стол под скатертью. Не табуретки, а стулья вокруг стола. В шкафу за стеклянными дверцами фаянсовая посуда. На столе трехведерный самовар отливает медью, а по ней царские лики вычеканены и завитушки всякие. Через дверь в другой комнате видна кровать с постелью, взбитой вровень с подоконником. Подушки, покрывала кружевами изукрашены. Среди этого богатства Гоша не сразу заметил маленькую женщину лет сорока.
– Кланяйся в пояс, – прошептала мачеха и больно ткнула Гошу в спину.
Гоша поклонился. Женщина задышала часто и сделалась пунцовой. Сказала:
– Хорош.
Гоша поначалу не понял, зачем его приводили, а когда понял, дал реву. И дружки за него просили:
– Не жените Гошу-то, то бишь Георгия Ивановича.
Но мачеха была непреклонна. Тетка утешала:
– Богатым будешь.
Повели Гошу в церковь. Жарко горело множество свечей. И от запунцовевшей Полины исходил жар. На свадьбе тетка советовала:
– Ты выпей. Полегчает.
Но Гоша на первом глотке поперхнулся. Не принимало его нутро зелья. Как и табака не принимало. Заорали: «Горько!» А он не то что поцеловать, посмотреть-то на невесту боялся. Едва дождался он, когда гости разъехались, с первого часа окунулся в работу. Только в ней и была ему утеха. Жена ему говорит:
– Что ты все надрываешься? Меня бы приласкал.
Да без чувства какие же ласки? Полина его и уговорами, и попреками, даже колотушками к себе приучала. У него же ничего, кроме страха перед ней, нет. Надо же! Большой, сильный, а даже сдачи ей дать не мог. После случая на кулачках он зарекся поднимать руку на человека.
Так и зажил не столько мужем, сколько работником у жены своей, наследовавшей богатство от первого мужа, бездетной мастерицы-кружевницы, а в общем женщины несчастной: поняла она, что за деньги любовь не купишь.
Попробовала она развеселить мужа поездкой в гости. Родня у нее была многочисленная и тоже богатая, да на беду были там и молодые и распрекрасные девицы. Едва села Полина к столу рядом со своим Георгием, как на девичьем краю пошли шепоток да перехихикивания. Георгий все смелее и смелее стал поглядывать на девичий цветник. И тогда Полина сделала такое, что запомнилось всем крепко и надолго. Встала и косынкой завязала лицо мужу. Объявила:
– Ни ему на вас, ни вам на него нечего пялиться.
Из-за того, что робкий Георгий не посмел снять повязку и, как чучело, просидел всем на посмешище, родня не решилась попрекнуть Полину за ее ревность. Уж очень властно у нее все получилось. Над Георгием посмеялись: «Здоров бычок, а маленькая бабенка обратала!»
Зато забитые мужики, как завещала мачеха, перед Георгием шапку ломали. Едет ли он в поле, стоя в могучий рост на телеге, идет ли рядом с полным возом, встречный люд почтительно отступает к обочине, шапки долой, поклон в пояс:
– Здрасьте, Георгий Иванович.
И чудно, и непонятно людям: при богатстве человек, а работает за троих батраков.
Георгия же почет лишь тяготил. И тоска его съедала: старых друзей потерял, а новых не обрел. Один дворовый пес дружил с ним. Едва присядет хозяин на крыльцо, подойдет Полкан, подсунет лохматую башку под хозяйскую широкую ладонь, машет хвостом и сочувственно поскуливает.
Под меру зеленую
В свою двадцатую весну Георгий, как обычно, возился по хозяйству. Только взял уздечку, как вошли во двор двое служивых.
– Ты, что ли, будешь Георгий Голиков?
– Я самый.
– С нами пойдешь.
Все понял Георгий. Выронил уздечку, словно чужими ногами пошагал за служивыми. Полина гостила у родни, и только с Полканом простился Георгий. Вышел со двора, оглянулся на большой дом, так и не ставший ему своим, и вдруг понял: ведь это свобода от нелюбимой жены! И улыбнулся. Служивые удивились:
– Чему рад? На двадцать пять лет уходишь, дурак.
По всему селу шли стон и вопли: что служба, что каторга – было одно. Горе тушили вином, гармошкой и песней:
Резвы ноженьки не йдут,
Братья под руки ведут.
Братья под руки ведут,
Жены голосом ревут…
И-и-и-и-эх!
Становят под меру́ зелену́,
И-и-и-и-эх!
Жены голосом ревут…
В просторной избе новобранцев раздели. Тела у всех белые, лица, шеи, руки солнцем пропеченные, ветром продубленные. Стеснительно и беззащитно чувствует себя голый человек. И так-то все неучи, а тут и вовсе отупение нашло. Военные злятся:
– Дубина стоеросовая, стой прямо!
Прислоняют к зеленой мере, прихлопывают мерной дощечкой.
– Сажень ростом, а мозга́ у скота, как у курицы! Валяй на весы, дурак! Следующий.
Фельдфебель, покручивая усы, обещал:
– Обкатаем сиволапых. У нас на любую строптивость свой резон. Того с полной выкладкой на сутки постановим. Ентого в шпицрутены возьмем. Так-то, канальи.
Примчалась Полина, зареванная, добрая, нежная.
– Не бойсь, Гошенька, не бойсь, соколик! Выкуплю. – Убежала. В дрожащей руке позвякивал малый узелок.
Тетка ее сменила. Скорбная, тоже с узелком. В нем – немудрящий гостинец для ее горемычного Гошеньки. Сказала безнадежно:
– Не выкупит тя Полина. Не перешибить ей тех богатеев, что показали на тя уряднику, чтоб он тя в солдаты забрал. Кулачный-то помнишь? Вот и откликнулся он.
И тут заскрипели телеги – мужики подводили обоз под новобранцев. Понурые шагали мужики, как и их лошаденки.
Опять прибежала Полина, бухнулась в ноги мужа своего, обхватила сапоги, взвыла в голос:
– Ой, прости мя, родненький! Не смогла… Не выкупила! Только жизть те спортила. Осподи!
Поднял ее Георгий. Впервые обнял, поцеловал по-настоящему и вдруг понял: не такая уж она старая, купчиха его, и что даже люба она ему.
А вокруг все истово крестились, били лбами в пыль в сторону церкви.
– Пресвятая дева Мария! Спаси!
– Спаси, осподи!
Золоченый крест, высясь, сиял на черном облаке. Но не разверзалось оно, не показывал светлый лик заступник, грозный к несправедливости, добрый к обиженным. Лишь похоронным звоном отозвался божий храм на мольбы несчастных. Поняли все: не будет чуда. Уже сытый фельдфебель взгромоздился на тяжелого коня впереди обоза. Служивые растянулись вдоль обочин конвоем. Желтели приклады, и страшно для мирного люда сверкали штыки. О другом взмолился народ всем святым сразу и каждому по очереди:
– Николай-угодник, отведи войну!
– Не спосылай войны, осподи!
В эти мольбы вмешались голоса властные и зычные:
– А ну, сторонись!
– А ну, берегись!
– Трога-а-ай!
– Ой-ей-ей! Ай-яй-яй! – отозвалась воплями толпа. Лишь юродивенький стал выделывать костыликом, как солдат – ружьем. А фельдфебель, избоченившись, обернулся и рявкнул:
– А ну, кикиморы, смотреть бодрей. Чать царю-батюшке служить идете! Песню, болваны, песню!
Залилась гармонь, на телегах грянули:
Последний нонешний денечек
Гуляю с вами я, друзья.
А завтра рано, чуть светочек,
Заплачет вся моя семья…
Уже кругом плач стоял. Повезли под него песню за околицу. А над всем этим поплыла пыль, а над пылью – похоронный звон. И безмятежно сиял золоченый крест на фоне черного облака.
А это было еще раньше
Матюшка с измальства был при дедушке, что служил садовником у князя Гагарина. Садовнику забот хватало от зари до зари и на весь год, ибо был у Гагарина сад не только летний, но и зимний, в больших оранжереях. Дед понимал толк не только в красоте растений, но и лекарственный толк их знал. Знания свои в себе не прятал, внучонку их передавал. Объяснять он умел понятно и с подробностями.
– Подорожник – потому, как у дороги растет. Поранился – бери подорожник, споласкивай в ручье и к ранке его тряпицей прикручивай. Кровь останавливает, болесть вытягивает.
– Смолка от мака боль успокаивает.
– А здесь пчелы пасутся. Кусают они больно. Однако, у кого суставы болят, пчелиные укусы тому пользительны.
Встретила в саду Матюшку сама княгиня. Понравился он ей: выгоревшие на солнце волосенки промыты, рубашонка, порточки простираны, руки сноровисто орудуют садовыми ножницами, умело подстригают кусты.
– Ты чей? – спросила.
Матюшка ответил бойко и смело:
– Вашего садовника внучек.
Рассказала княгиня мужу о расторопном мальчонке. Велел тот кликнуть его пред светлые очи свои.
Дед подстриг внучонка под горшок, причесал, обул в беленькие онучки и новые лапотки, привел к барину. Тот улыбнулся:
– Он и впрямь забавный малый. Хорошо, говоришь, деду помогаешь?
– Он не токмо цветы знает, в лекарстве разумеет, – похвастался дед.
– Ишь ты. А ну, проэкзаменуем лекаря.
Барин позвал своего домашнего врача, что был приглашен на службу из самого Петербурга. Врач стал расспрашивать Матюшку, что и как лечить. Выслушав внимательно, признал:
– Не знахарство это. Почти наука. Грамоту бы ему.
– А я грамоту знаю.
– Ну? На-ко прочитай.
Матюшка почти без запинки прочитал заглавный лист:
«Сочинения Гаврилы Романовича Державина. На победы Суворова в Италии и на переходы Альпийских гор».
– Молодец, пострел! Кто учил-то?
– Дьячок, – отвечал дед. – От кого ж у нас боле науку перенимать?
Гагарин потрепал Матюшку по волосам.
– А что? Михайло Ломоносов тоже простолюдин был. Дьячку учить парня и впредь. Пока все свои знания не передаст. А там опять его проэкзаменуем и посмотрим, что с ним дальше делать. Дозволяю мальчонке ходить по всей усадьбе… и играть всюду. Но только без дурных шалостей чтобы.
– Он в строгости воспитан. Ну, кланяйся барину, Матюшка, в ножки.
Этого Матюшка на радостях в толк не взял. Но барин был в добром расположении.
– Идите с миром без поклонов.
Дьячок, учивший грамоте крепостного мальчишку украдкой (не приветствовалось такое), получив на учительство княжеское благословение, обрадовался: Матюшка был учеником понятливым и прилежным.
Как велик и разнообразен оказался окружающий мир! В иных странах полгода был день, а полгода – ночь. Были такие страны, где лед и снег, а были и такие, где снега и не видели. Все это Матюшка не только запоминал, но и записывал в тетрадки. На каждый предмет своя: «География империи Российской», «История империи Российской»… Дедовы науки теперь Матюшка тоже не просто в голове держал. Нарисовал в тетрадку растения, описал их свойства и способы приготовления лекарств. В коробках, на картонках, в пучках и банках собралась у него целая коллекция трав, цветов и листьев.
Об очередной причуде Гагарина – обучать мужичьего отпрыска – услыхал сосед помещик. Приехал молву проверить. Призвал князь дьячка и его ученика. Дед, прослышав об очередном экзамене внуку, сам прибежал в барский дом. Гагарин был в благодушии и оставил дедово вторжение без внимания.
Экзамены начались:
– Кто есть и откуда пришед Рюрик?
– Как Дмитрий Донской Мамая побил?
– О жизни и делах Александра Васильевича Суворова расскажи.
Отвечал Матюшка смело, бойко, будто с книжки читал. Иному барчуку его ответы были бы на зависть.
Задумался сосед помещик. Потом подмигнул Гагарину:
– А нет ли твоей кровинушки в сем отроке? Ты же ведь шалун, князюшка!
Гагарин ответил серьезно:
– Чисто мужичий сын он. – Усмехнувшись, пояснил: – Уж с кем шалил, тех помню.
Не больно-то стеснялись господа мужиков. Вот и рассуждали на полную откровенность. Думали, если и поймут они, так не запомнят, но мужики откровение запомнили…
А господа в тот раз задумались, нахмурились. О чем? Почему? Наверное, трудно им было поверить в светлый народный ум, в возможность постижения мужиком господских наук и знаний. Что ж было взять с господ? Так они были воспитаны. Потом тряхнул князь головой, объявил свою волю:
– Поедешь в Москву. К столичным лекарям в настоящее обучение.
Отписал барин нужную бумагу, назначил Матюшке сопровождающего, снарядили возок, и проводил дед внука на учебу в Москву.
Мужичий лекарь
Пока Матвей учился, дед умер. Умер и князь. Молодой Гагарин приехал из-за границы хоронить отца да наследство принимать. Среди иных дел узнал он и о посылке на учебу в Москву дворового Матвея. Когда тот вернулся, новый барин к себе лекаря не приблизил, но и чинить ему препятствий в лекарской работе не стал. Разрешил пользовать от болезней крепостной и дворовый люд. Изгонял хворь молодой лекарь умело, и слава о нем пошла по всей округе. Содержали лекаря всем миром, и потому зажил он безбедно. Вскоре приглянулась ему девушка Катя. За красоту, смышленность и любознательность. По тем же причинам и Матвей полюбился Кате. Попросил Матвей у барина благословения на женитьбу. Тот, видать, из уважения к памяти о родителе своем без лишней волокиты благословил. Так произошел редкий случай: обвенчались крестьянские дети по любви.
Ладно у них пошло. Катя легко и быстро переняла знания и умения мужа. Теперь к ним потянулись хворые со всей губернии. Работы прибавилось, но и нужды не осталось. Все было в доме: и хлеб насущный, и одежда справная. Что ж, народ к своим ученым людям бывает щедр и уважителен. Стало можно молодым и детьми обзаводиться. Правда, одни девочки пошли у них. Да когда в доме достаток, растить невест не страшно.
Между тем занедужил барин. Не прошли ему даром скитания по заграницам, кутежи и другие излишества. Вызвали трех врачей-немцев. Ох, и сильные они оказались поесть и выпить! Лилось вино, жарились гуси и поросята. Поднимались из погреба соленья и маринады, икра черная, икра красная. Между пиршествами, икая, совещались немцы у постели больного, пускали кровь, прикладывали пиявок, делали массажи. Задыхается барин пуще прежнего. Оставили его терпение и надежда на жизнь. Кое-как собрал силенки, сказал:
– Убирайтесь вон. Дайте помереть спокойно.
Подали карету. Уехали лекари. Тихо стало в доме, все ходили на цыпочках. Тогда и пришел мужичий лекарь Матвей. Его жена и помощница Екатерина наготове встала у дверей в покои. Матвей проговорил:
– Дозволь, барин, облегчить страдания твои по разумению, кое я волей родителя твоего получил от московских учителей. Памятуя доброту родителя твоего, не можно мне не оказать помощь родному сыну его.
Слова смиренные и тихие вселили в Гагарина новую надежду. Разрешил:
– Валяй, мужик.
Принял Матвей команду.
Дворовые слуги поставили перед креслом ушат с водой. Над креслом соорудили полог из полотняных простыней. Поверх накидали одеял. Перенесли барина в кресло, под полог. Принесли раскаленные камни, положили их в воду. В первый миг и вовсе перехватило у барина дыханье. Потом словно вата ушла из легких, и в горле прорвалось, прочистилось. Задышал он часто, и в пот его ударило. А горничные грели у печи сухие простыни, одеяла пуховые. И вот по команде лекаря сдернули мокрый от пара полог, разом обтерли князя, запеленали во все сухое и горячее, перенесли его с кресла на кровать. А Матвей заговорил ласково и убаюкивающе:
– Лежи, барин, лежи добрый. При тебе мы. Что понадобится, попроси тихо-тихо. Услышим тебя…
Барин дышал и дышал, словно наслаждался, что может это делать свободно. Потом уснул.
Проспал до следующего полудня. Открыл глаза. Смотрел в потолок. Наверное, вспоминал, что и как было. Потом блаженно улыбнулся. Позвал:
– Матвей…
– Я здесь, барин.
– Спасибо. Исцелил. А я уж думал, все. Курносая мне у изголовья привиделась.
– Уставший ты был весь, с заграницами этими. Вот простуда в тебя и вцепилась крепко.
– Будь теперь при мне, – приказал князь.
Матвей и Катя получили каморку при барском дворе. Там они и жили. Мужики и бабы по-прежнему ходили к ним и несли хворых детей по-прежнему. Попреков за это княжескому исцелителю не было.
