Текст книги "Обычная дорога российская"
Автор книги: Александра Колесникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)
В лесу
Машурке тоже в лес захотелось, но отцу с ней там возиться было некогда, а брат Вася учился в четырехклассном училище.
– Жди, когда у Васи будут каникулы, – сказала мама.
Дождалась Машурка Васиных каникул. И вот Вася готовится ехать к отцу в лес. На утро будит бабушка Машурку чуть свет. Поставит ее на ноги, она – бух! поперек кровати. Бабушка – снова ее на ноги. Машурка – хлоп! на колени и головой под подушку. Бабушка знает: не добудись – реву будет…
– В лес, Машурка! Понимаешь? В лес!
Машурка встряхнулась – и кубарем в одной ночнушке на двор и в телегу. А Вася Сынка лишь из конюшни выводит.
– Неумытых в лес не везу! – грозит.
Машурка – к умывальнику. Умылась и только тогда проснулась по-настоящему, оделась, платочком повязалась, торбочку с завтраком – через плечо. И стала готова в дальний путь. Бабушка отворила ворота.
– С богом!
Пошагал Сынок. Околица близко, и еще солнце не показалось, Машурка кричит:
– До свидания, Сызрань!
Приближается мельница. Машурка ей:
– Здравствуй, мельница!
Из-за мельницы солнце поднимается.
– Здравствуй, солнце!
Тут привычные Машурке бахчи и огороды сменились полями.
– Вася, что это?
– Вот то – просо. А вон – хлеб. Озимые. Удались. Ишь, всколосились.
Из-за полей лес приближается. Темный и таинственный. Назывался лес Раменским. Машурка и с ним здоровается:
– Здравствуй, Рамень!
Вася посмеивается:
– Нешто он тебя слышит?
– Слышит. Я же его слышу.
Лес тихонько шумел. Въехали в зеленый сумрак. В нем всевозможные цветы выглядывают особенно ярко.
– Машурка, цветов нарвешь?
– Не. Я так посмотрю… А рвать… Им же больно. Пусть цветут.
И снова весело брату и радостно, что такая забавная, добрая у него сестренка. Останавливает он Сынка. Говорит Машурке:
– Пойди к родничку, напейся. Там ковшичек. Это я для тебя сделал.
Меж замшелых камней маленький омут. В него падает чистая, как слеза, вода, а на сучке висит берестяной ковшик. И зубам уже холодно, и жалко оторваться от родниковой воды!
И снова осторожно перекатываются колеса через корневища, что лезут поперек лесной дороги. А Вася показывает, рассказывает:
– Раменский лес, если вдоль, далеко тянется. Мы поперек едем. Потом будет Ляпгузов лес, за ним – Латышского поселка, там мы и приехали. Вон дом за деревьями виден. Лесник живет…
Тому дому Машурка «здравствуй» не кричала. Лесник обижал жену свою, Машуркину тетку.
Расступился лес, и открылась широкая поляна. На краю ее избушка на столбиках (завалинка на лето раскидана) и вроде на куриных ножках избушка. Под ней плуг, борона. На стенах косы, топоры и для непонятной надобности старая, ржавая сабля. Под навесом сеялка. К стене прислонены грабли, вилы, лопаты. Мамино и бабушкино царство – дом. Здесь – папино царство. Вася оценивающе оглядывает поле.
– И у нас озимые удались. И гречиха.
– И сена заготовили впрок, добавляет отец. – Провиант доставил?
– Есть провиант.
В семье бывшего солдата военные словечки в ходу. Распрягают Сынка, разгружают телегу. Тетка, что кухарит на участке, возится с чугунками у летней печки. Машурка в меру силенок таскает в избушку поклажу. И счастливо ей, что помогает она взрослым. После полдника отец садится на бревнышко, раскрывает журнал.
– Гляди-кось, Вася, какую сеялку придумали. «Ади-ал» называется. А вот молотилка. Изготовлена на заводе Рейс-сен-ца… Тьфу, прости господи, русскую иную фамилию не прочитаешь, а тут снова немец… Да. Не по карману нам.
Отложив журнал, Георгий Иванович примерился к работе.
– Вона на опушке два сухостойных. Их сегодня спилим, на дрова разваляем и пеньки выкорчуем. Такая нам будет диспозиция. А ты, Машурка, побегай. В доме-то небось ножонки застоялись, засиделись.
Отец и Вася, забрав пилу, топоры и веревку, двинулись к лесу. Машурка – впереди и вприпрыжку. С разгону пробежала меж деревьев и на малой поляне увидела шалашик, в нем на низких колышках сплетенный из лыка лежак, подстилка из сена прикрыта дерюжкой. Славно оказалось поваляться на такой постели! Потом Машурка шустро все обшарила и нашла под лежаком сумку. В ней тетрадка в кожаной обложке, ручка с пером и чернилка. Читать Машурка не умела, но кто и как в доме пишет, видела. Поняла, не папины это угловатые буквы, а Васины – округлые.
Вечером спросила брата:
– Это твой шалашик на маленькой полянке?
– Ишь, пострел! Везде успел.
На другой день Вася выбрал часок и сам провел сестренку в свой шалашик. Присели на лежак.
– Вася, а в тетрадке у тебя что?
– И это нашла? Вот я тебя…
Но не мог Вася сердиться на сестренку. Достал тетрадку.
– Я это надписал по названию полянки: «Поляна мечтаний».
– Кто ее так назвал, Вася?
– Я и назвал. А сюда написал… Ну… разное. И стихи любимые. Мне их наш учитель Александр Фотьич списать дал.
– Прочитай, Вась.
И Вася прочитал:
…Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал…
Вася читал, а Машурка потихоньку глотала слезы. И страшно ей было слышать эти стихи, и боялась вздохом отвлечь брата от тетрадки.
Когда Вася кончил читать, Машурка молчала долго. Потом несмело спросила:
– Вася, но мы-то хорошо живем?
– Мы – хорошо. Господа – еще лучше. А сколько людей живут совсем бедно!
Машурка кивнула молча. Видела она на своей улице многие и многие несчастные семьи. По-прежнему вращали огромное колесо-барабан повзрослевшие дети веревочника. А сам он, уже старик, выбегал и выбегал через калитку к средине улицы. Под седыми лохмами глаза были, как у той собаки, что гнали раз по улице камнями соседские мальчишки.
Филиппа Колесникова родители смогли послать в школу вместе с Васей. Но Вася в первый класс пошел восьми лет, а Филипп – двенадцати. Да. Очень трудная жизнь была вокруг Машурки.
Вася попросил:
– Ты, Машурка, никому не говори про мою тетрадку. Ладно?
Школа
С нетерпением ждала конца лета Машурка: ее записали в школу. Поглядывала на полку, где лежали книжки и тетрадки. Трогать их было не велено, чтобы не замарать раньше срока.
Наконец долгожданный день настал. Домашние переживали, волновались за Машурку не меньше, чем она за себя. Вася закончил школу с отличием. Оля училась тоже на все пятерки. А как Машурка будет учиться? Ведь она несообразительная, растеряшка:
Бабушка всех урезонила:
– Не хуже старших будет учиться. Не бестолковая у нас Машурка. Задумчивая она.
Учительница Мария Конидьевна тоже была уверена в очередной Голиковой.
– Светлые у вас головенки.
Начала урок обещанием:
– Сперва, дети, «аз да буки, а там и науки»!
Она не только учила детей в школе. Водила их в лес, в поле, к Волге. Пристань была в четырех верстах от города. Пришли школяры к обрыву. Видят: идут, увязая в песке, мужики. Старые, бородатые и молодые, безбородые. Виснут грудью на лямках. От лямок – веревки к барже. Машурка запомнила стихи, что читал ей Вася. Стала читать потихоньку:
Выдь на Волгу: чей стон раздается
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовется –
То бурла́ки идут бечевой!..
Эти даже не пели. Шли молча и дышали с хрипом. Мария Конидьевна потрепала Машурку за волосы.
– Хорошая ты девочка. Только вон при таких дяденьках не читай, – она показала на двух жандармов, что стояли у пристани. Сказала уверенно: – Будет когда-то в России много пароходов. Видите, как легко идет он?!
А пароход был белый. Он торопко шлепал плицами. Горбились за ним быстрые волны, сверкали на солнце золотые буквы: «Меркурий».
И на паровоз смотреть водила детей учительница. Если пароход был просто красивый и не страшный, то паровоз был красивый и страшный. Из трубы с огромным раструбом вырывались клубы дыма и кусачие искры. Будто глаза, таращились фонари, и красно скалился под буферами решетчатый фартук. Когда же паровоз загудел, то все зажали уши, некоторые заплакали. Старые люди перекрестились. Совершенно непривычен и нестерпим был людям паровозный свист. Ведь самое громкое, что доводилось им слышать, был тележный скрип.
Мария Конидьевна объяснила детям, как устроен паровоз.
– Даже маленький пар силу имеет. Слыхали, как он крышками на чугунках и чайниках бренчит? А тут, видите, котлище какой? И топка вон полыхает?
– Мария Конидьевна, а что там?
За распахнутым окном в одной из комнат вокзала был виден телеграфный аппарат. Мария Конидьевна рассказала про ленту, на которой черточки и точки обозначают буквы, о проводах, но никто ничего не понял. Как может какая-то сила одним мигом перенестись по тоненьким проводам из края в край земли и начертить на ленте черточки и точки? Невозможно такое представить. А о паровозе поняли: котел, топка, вода, пар, колеса… Чего же не понять?
С великой радостью отучилась Машурка положенные три года. Закончила школу, как и все Голиковы, с отличием. И так хотелось ей учиться дальше, да не больно-то принимали крестьянских детей в гимназию.
Не богу молились…
В церковь ходили охотно. Хотелось ведь молодым и себя, и наряды свои показать. И где, как не на пути в церковь да не в ней самой, улыбкой, шуткой переброситься? Всегда в церкви что-нибудь забавное увидишь или услышишь.
Стоит Машурка, крестится, смотрит на множество свечей, на красивые лики святых, на сверкающие оклады, слушает божественное пение. Хором певчих руководит школьный учитель пения. Тот, что в царя верил, как в бога. На его рубахе были вышиты ноты гимна: «Боже, царя храни».
А перед Машуркой стоят нищие братишка с сестренкой. Слышит Машурка, братишка просит сестренку:
– Клань, почеши спину.
Девочка чешет.
– Не тут… не тут…, – и вдруг зачастил сладостно: – тут, тут, тут, тут.
Прыснула Машурка и тут же от тетки подзатыльник схватила.
– Замолчь, грешница!
В другой раз сзади Машурки стояли парни. Поет хор, и парни потихоньку подпевают. Прислушалась Машурка и… ну как тут не давиться от смеха!? Зажала рот ладонью. Из глаз слезы выжимаются, и трясет ее всю. А парни нудят и нудят потихоньку:
Отец благочинный
Пропил тулуп овчинный
И нож перочинный.
Воз-му-ти-и-тельно!
Паки, паки, паки…
Покусали попа собаки,
Восхи-ти-тель-но!
Во имя овса и сена и свиного уха –
Аминь!
Смешно Машурке до невозможности и жутковато ей за парней: вдруг да прогневается бог! Давя в себе смех, сделала кроткое личико, взмолилась: «Не разгневись, боженька! Не по злобе они, по веселости. Прости ж их, боженька, миленький!».
По вечерней заснеженной Сызрани брат и сестра прошли в школу. Среди собравшихся парней и девушек Машурка узнала немало знакомых: подругу свою Надю Корсунцеву, друзей брата – Филиппа Колесникова, Павла Гуляева. Пришел учитель Александр Фотьич, и все сели за парты. Учитель раскрыл книгу и стал читать «Тараса Бульбу».
На чтения собирались часто, и за зиму Машурка прослушала «Мертвые души», «Дубровского», «Героя нашего времени».
Много книг учитель давал по домам. Пристрастившись к чтению, ребята прочитали сочинения Загоскина, выучили множество стихов Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Некрасова.
Александр Фотьич не только читал, но и беседовал. Однажды он целый вечер рассказывал о необычных, прямо-таки несметных природных богатствах России. Показывал их на карте, пускал по рукам открытки с видами самых различных мест огромной империи. Слово «богатство» повторялось бессчетно. Паша Гуляев спросил:
– Александр Фотьич, почему же мы бедны, раз такие богатые?
– Многое об этом вы уже узнали из книг. Еще и сами подумайте. Хорошо подумайте, не спеша, – посоветовал учитель.
Домашние вечера
Они тоже не были скучными. За беседой и дела не забывали. Легонько жужжала прялка, постукивали спицы, сноровисто мелкали иглы. Чаще речь держала бабушка. Рассказывала о покойном муже, о холере, о князьях Гагариных. Отец выходил к молодежи реже, и его приход был, как праздник.
– Папа, покажи, как солдат с ружьем управляется?
Георгий Иванович выходил на кухню и возвращался с ухватом.
– Так, значит… На ка-а-а-ра-ул! Шты-ко-ом коли! Прикла-а-адом бей! К но-о-ге!
– Будет тебе. Ведь старый уже играться-то, – не хватало терпения у бабушки.
– Бабушка, не мешай! – кричали ей чуть ли не хором. А отец обижался.
– Э-эх, маменька.
Он уносил ухват. Усаживался поудобней и был готов к рассказам.
– Папа, а на войне тебе было бы страшно?
– Не знаю. А что точно страшно, так это людей убивать. Грех это великий. И за что? Со своей-то землей не управимся, еще в чужую лезть. Опять же, турок я, скажем, не видел. Но думаю, они на татар похожи. Абдулку вы знаете? Ну, вот. И к чему его, к примеру, убивать?
– У турок вера не наша.
– Вера… Не они же ее выдумали. Прадеды ихние.
– Выдумали, говоришь? – бабушка хитро прищуривается. – Веру разве выдумывают?
– Я же не про нашу говорю. Наша, она как есть. Потому и называется православная. Правильная, значит. А другие веры ошибочные.
– Папа, а они небось думают наоборот: ихняя правильная, а наша ошибочная.
– Не богохульствуйте, – в два голоса вопят тетки – и разом к иконам: – прости их, господи! Прости неразумных.
Отец виновато покашливает. Предлагает:
– Лучше я вам про птицу Ногатуру расскажу.
И он рассказывал сказку, похожую на те, что про Василису Прекрасную и Конька-Горбунка. Только вместо Конька-Горбунка у Ивана была большая птица Ногатура, которая носила Ивана чуть повыше дерева стоячего, чуть пониже облака ходячего. Сказка полна приключений и страхов, но добро в ней торжествует. Птица помогает только честным, хорошим людям.
Машурка слушала басистый глуховатый голос отца, а вокруг было привычное, не изменяемое с первых дней ее существования. Большая керосиновая лампа под потолком. Абажур из маленьких зеркалец. Резной шкаф с посудой за стеклянными дверцами. Длинный стол, за которым во время еды слова не скажи – в лоб ложкой схватишь. Сидящие вдоль стен каждый со своим делом домочадцы… И так было щемяще добро, нежно внутри. И незыблемо все казалось, и вечно, страшно, что вдруг не будет этого… И тогда нестерпимая жалость накатывала на Машурку. И хотелось ей плакать и смеяться без причин. И молилась она, молилась боженьке: «Родненький, добренький, сделай, чтобы всегда так было! Славно и хорошо. Хорошо?».
К «Лешему»
Во всей дружной семье Голиковых только тетки, мамины сестры, бывали сварливыми. И замуж повыходили, а все подолгу торчали в большом доме Георгия Ивановича.
Сидит тетка в углу и вдруг ни с того, ни с сего сердито вещает:
– Ужо придет антихрист. У праведных лики останутся светлыми, у грешников – почернеют. Глянь, Кланя, в зеркало. Глянь! Темнеют у тя круги под глазами.
Нервная Клавдя, сестра Машурки, – в крик до слез.
Или:
– Намедни вышла на рынок идти, а через дорогу – котище. Черный. Оглянулся, посмотрел на меня. Пришлось вернуться, Ольгу на рынок посылать.
Приехала Машурка в лес к отцу. Тетка-лесничиха в свой черед там кухарила. А лес вкруг голиковского поля умел делать эхо.
Машурка крикнула:
– Дурак!
– Урак! Рак! Ак! – откликнулся лес.
– Замолчь! – одернула тетка Машурку. – Леший-то подумает: ты его – дураком. Накажет нас.
Пошли Машурка и тетка по ягоды. Ягоды крупные, сочные. Машурка собирает их в корзинку, радуется и в рот не забывает класть. Вдруг кто-то завыл вдали. Протяжно так, противно. Тетка побледнела и лукошко бросила.
– Додразнилась-таки! И ягоды-то какие-то заколдованные. Не трожь их.
Подобрала юбки да в страхе бегом из леса. Страх заразителен. Дунула и Машурка за теткой вслед.
– Вы что? – спросил Георгий Иванович.
– Леший… воет… гонится! – задыхается от бега тетка.
– Вася, наточи-ка саблю, – приказал отец.
Вася сдернул со стены саблю, качнул ногой ход точила. Сначала ржа брызнула со стали, потом – искры. На серьезном лице Васи угадывалось веселье. Отец принял саблю, взял ее на плечо и провозгласил:
– С нами крестная сила!
– За веру, царя и отечество! – отозвался Вася и встал отцу в затылок.
Отец скомандовал:
– К лешему ша-а-агом марш!
«Войско» пошагало дурашливым парадным шагом. Вернулись с теткиным лукошком. Отец рассказал:
– Идем. Сидит. Волосатый, хвостатый, ягоды из лукошка лопает. Я ему: «Ты по какому праву, черт козлоногий, Нюрку с Машуркой напугал?» Он мне: «Извините, пошутил!» Лукошко вернул, а за ягоды велел кланяться.
Машурку от развеселого отцовского вранья смех забрал. А тетка обиделась.
К вечеру Машурке стало не до смеха. Вася позвал ее потихоньку:
– На нашу полянку сходим.
Там Вася вынул из-под лежака свою заветную сумку, показал сестре запечатанный большой конверт. Сказал: «Александр Фотьич написал. И велел передать Марии Конидьевне, если с ним случится что».
– Что с ним может случиться?
– Помнишь, как певун церковный к нам на чтение заглядывал?
Машурка помнила: приходил тот в своей знаменитой рубахе, расшитой нотами «Боже, царя храни».
– Думаю, певун не раз подслушивал. А певуна ребята видели с околоточным. Теперь чтения Александру Фотьичу запретили. Певун будет читать «Жития святых». Я на его чтения не пойду.
– И я тоже. Я про святых раньше его читала.
Трудные времена
Девятнадцатый век подходил к концу. Надвигался век двадцатый. Почему-то многие ждали от него добрых перемен. Но еще не настал он. А вокруг семьи Голиковых и в ней самой начались сплошные несчастья.
Слегла Александра Матвеевна – жена Георгия Ивановича и мать пятерых детей. Что подсекло ее? Смерть четырех кряду младенцев? Простудная кухня? Только обезножила она, а потом разбил ее паралич.
Тогда же пришел в поздний час Вася, шепнул Машурке:
– Александра Фотьича жандармы забрали. Мы с Пашей Гуляевым подсмотрели.
После очередной поездки в лес передал Машурке конверт:
– Снеси Марии Конидьевне. Тебе удобнее. Ты у нее училась. Да чтобы никто не видел. Из рук в руки ей передай.
Высмотрев, что учительница одна дома, Машурка передала ей конверт.
Мария Конидьевна пригласила:
– Садись.
Распечатала конверт и долго читала большое письмо. Потом тоже долго сидела молча, смотрела за окно. Сказала Машурке:
– Знай, Машенька, в тюрьму не только лихой народ попадает. Очень хорошие, очень добрые, смелые, умные люди томятся в тюрьмах.
– Я давно знаю. Мне Вася рассказывал. И сам Александр Фотьич. Про декабристов. И у Некрасова об этом есть. Александр же Фотьич – добрый, хороший. Певун козлобородый – скверный. И жандармы.
Мария Конидьевна заявила твердо:
– Читки у меня будем устраивать. Только собираться будем так, чтобы никто не видел, никто не знал. Ты и Вася поможете мне собрать ребят и девушек надежных.
Но тут Васе и Машурке стало не до читок. Привезли домой отца со страшно искалеченной рукой. Работал он возле молотилки, и шестерни затянули его холщовый фартук. Закричал он, попытался оторвать фартук. Пока услыхали да остановили машину, сжевала она отцу руку.
Бабушка выправила кости, промыла и зашила отцу раны. Перевязала, поставила лубок. Руку не отняли, но стала она, как неживая, и совсем не переносила холода. Бабушка сшила зятю меховую беспалую до локтя рукавицу. Георгий Иванович прозвал свою изувеченную правую руку «барыней».
В поисках дохода семье нашел он такое дело: по договору с владельцами леса один участок нужно было расчистить под пахоту. Плата за работу – древесина. Примерился Георгий Иванович к участку: вроде невелик, а дров будет прорва. На продажу. Даже вывеску Георгий Иванович заказал: «Г. И. Голиков. Торговля дровами».
Ольга, Маша, Клавдя, кто-нибудь из теток жнут в четыре серпа хлеб. Бабушка пользует больную дочь свою Александру Матвеевну. Отец и Вася валят деревья в лесу (Георгий Иванович приловчился орудовать одной левой и с пилой, и с топором). Потом Сынок в работу впрягается, вместе с людьми тянет веревку, что накинута на пень с подрубленными корнями.
Вроде бы пошло дело на лад в хозяйстве. Но тут тетки, сестры болящей Александры Матвеевны, сотворили недоброе дело, от которого никому проку не было, лишь разлад в семье пошел. Подменили они вдвоем бабушку, мать свою, у постели сестры: бабушке давно в поле хотелось съездить. Александра Матвеевна уже память теряла. Вот и внушили ей сестры отписать в завещании (Георгий-то Иванович в свое время все имущество за женой оставил!) не на мужа, а на полный раздел между мужем, детьми и ими, сестрами Александры. В полубреду это сделала больная. Нотариус все печатями закрепил. Тут настало время попа звать.
Умерла Александра Матвеевна. Сорока одного года умерла. Овдовел второй раз уже престарелый Георгий Иванович. Осиротели дети…
И смерть жены, и бестолковое завещание выбили Георгия Ивановича круче, чем увечье. Не хозяином, а лишь опекуном детей своих был теперь он. Стал он силы терять и сноровку. Расчистка участка замедлилась. Появилась неустойка, нависли долги. Из доброго рачительного хозяина жизни своей быстро стал он обращаться в жалкого старика. Глохнуть начал и в отчаянии обратился к страшной и такой широкой на Руси утехе – к вину. На первых порах ясная голова его еще противилась зелью. Он учил Машурку торговать дровами:
– На плашку их складывай, не на ребро. Так плотнее будет. Без обману покупателя, честность дороже денег, дочка.
Потом стал раздражительно спешить с определением судеб детей своих. А какое было определение? Женить да замуж отдать.
Вася любил одну девушку, но окрутили его с другой. И тем кончилось, что обрел себе отец сына в собутыльники. Обманывали седобородый с рыжебородым себя винищем. Поскольку раньше и запаха его не знали, въелось оно в них болезненно. Поползло хозяйство по всем швам. Ольга выскочила замуж без отцовского благословения и упорхнула из ставшего постылым дома. Но Ольга хоть венчалась при родных, и кое-какую ей свадьбу справили.
А своевольная Клавдия подговорила младшую сестренку Паню вынести вечером за дверь узелок с платьишками, да и исчезла втихомолку. В доме такой раскардаш был, что отец лишь неделю спустя спохватился:
– Чтой-то я Клавдю не вижу?
Переполошились, навели справки. Доложили отцу:
– Убежала наша Клавдя с незнакомым нам человеком.
Отец запечалился.
– Зря тайком-то. Повенчали бы. Чего уж там выбирать?
– Венчать бы не получилось. Он, люди говорят, еврей.
– Ну хотя бы свадьбу собрали.
– Очнись! – взвились тетки. – Еврея, христопродавца, да в православный дом?!
Тут Георгий Иванович сам озлился:
– Нечто еврей не человек? И почему ему за каких-то стародавних анчуток грех нести?
Бабушка, она все знала, напомнила:
– У Христа мать еврейка была. Мария-то непорочная. Иль не знаете?
Уж тетки плевались, плевались. Потом крестились, крестились.
Еще дошел слух, что муж у Клавди парикмахер, И что Клавдю он приобщает к своему ремеслу.
Георгий Иванович окончательно насчет нее успокоился.
– Оно не так благородно, как с землей. Но зато работа чистая. К ним в основном господа ходят.
Был слух и об Александре Фотьиче. Видел его кто-то из сызраньских среди колодников.
Сам же Александр Фотьич, словно предвидя такую судьбу, рассказывал об арестантах на одном из чтений:
– Вы на них со злом не смотрите. Среди них есть много честных людей. Борцов за народное счастье.
Теперь, значит, сам Александр Фотьич пошагал под конвоем…
