Текст книги "Обычная дорога российская"
Автор книги: Александра Колесникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)
Война, такая далекая
В войну мы начали быстро взрослеть.
Если из-за раннего своего возраста близкую к Владивостоку Японскую войну я ощутила весьма смутно, то к далекой отсюда войне Германской я отнеслась с достаточным пониманием. Меня не захватил патриотический угар. А «угоревшие» были. Уже кое-кого из мальчишек-гимназистов выпороли за попытку бежать на фронт. Многие из тех, кто достиг призывного возраста, уехали на фронт добровольцами. Девчонки в гимназии восхищались такими. Газеты, журналы прославляли героев.
Почему у нас не было подобных восторгов?
Вспоминаю отдельные детали. Вокзал. Проводы призывников. Горько-горько плачут женщины.
Очередная встреча с нашими мальчиками. Саша Фадеев говорит серьезно и без всякой гордости:
– Отчима на войну взяли. Он ведь военный, фельдшер запаса…
– Мама переживает?
– Они единомышленники. Тяжело ей…
В чем единомышленники? Спросить я постеснялась.
Потом стали приходить известия о гибели то одного, то другого знакомого нам человека. Появились калеки.
И снова, было лето. И снова Лия и я «разбойничали» на Сидеми. Все-таки очень далеко была от нас война. Ведь даже до Москвы поезд стучал колесами две недели. А тут еще город с его журналами, газетами отделен порой очень бурным морем и заливом. И первобытная природа вокруг. И олени, и полудикие кони, и рыба, и примитивный ипподром на поляне. Мы отключились на время от большого и недоброго в ту пору мира.
Из эпизодов того периода, мне хочется рассказать такой…
У детей Янковских была няня-японка – Ама-сан. В ее комнате на специальной подставке стоял какой-то пузатенький божок. Ему Ама-сан время от времени усердно поклонялась. Как-то она получила из Японии посылку с апельсинами. Нас угостила и себя не обидела. А пять очень красивых апельсинов положила перед своим идолом.
– Боф тоже кушать хочет.
«Боф» – так она произносила слово «бог». «Боф» держал пальчики на пузе и равнодушно взирал на подношение. Ама-сан посматривала на апельсины далеко не равнодушно. Наконец попросила меня:
– Ася-сан, я пойду, а ты возьми у боф один апельсин и дай мне. На тебя боф не будет серчать. Он не твой боф.
Постепенно я перетаскала для Амы-сан все апельсины. Вечером Ама-сан сидит удивительно грустная.
– Ама-сан, что с тобой?
– Бедный боф-то. Обманури его.
После второй поездки на Сидеми мы вернулись повзрослевшими не только умом.
С одной нашей подружкой произошел такой случай. Она явилась в класс с завитыми прядками на висках, а нам рекомендовали гладко зачесывать волосы и собирать их в косы. Девочка была на редкость тихая, скромная, и классная дама удивилась:
– Что это у тебя?
Скромница зарумянилась и ответила, потупя очи долу:
– Природа играет. Но вы не беспокойтесь. Сама я ничего, мое сердце еще спит.
Небось уже постукивало. А чудачка была наша ровесница… Когда девчонкам к шестнадцати, они начинают понимать кое-что.
Повзрослели и наши рыцари. Дружба с ними началась в пору, когда «сердца спали» всерьез и надежно. Поэтому новые встречи пока не выявляли особых симпатий к кому-нибудь конкретно. Нам Саша, Петя, Паша, Гриша, Саня, Яша были симпатичны совершенно одинаково. Да и были они похожи: все дружили с книгами, все занимались спортом. Все придерживались определенного нравственного кодекса: «Лежачего не бьют. Двое на одного не нападают, слабого не обижают. Девочек в обиду не дают».
Они не только огораживали нас от приставаний шалопаев. Попробуй пристань, когда, если не все пятеро, так трое обязательно сопровождают девушек, которые и сами к тому же не рохли! Они отвлекали нас от неправильных настроений и мыслей.
Вот кто-то достаточно убедительно провел верноподданнический разговор… А когда мы собрались в доме Ланковских, Саша задает загадку: как пятью спичками написать слово «дурак»? Ломать спички нельзя.
Написать мы не умели, тогда Саша сложил из трех спичек букву «Н», а двумя обозначил римскую цифру II. Так на мелких монетах обозначался Николай II.
А Петр Нерезов рассказал о Распутине.
Рассказав, удивлялся:
– Надо же! Распутин. Нарочно такую. фамилию для прохвоста не придумаешь. И этот тип в фаворе.
Избежали мы из-за своих рыцарей сомнительных знакомств. На вечерах перед нами расшаркивались не однажды сынки влиятельных родителей, но, увидя наших неизменных провожатых, спешили откланяться.
Однажды я рассказала Саше о впечатлениях о Сидеми, о Янковских. Мол, есть и среди состоятельных справедливые, добрые и приличные люди (о плохих я тоже помнила: господина, ударившего каулю, разве можно забыть?). Разговор шел неподалеку от коммерческого училища. Оттуда виден весь Владивосток. Саша показывал на дома, кварталы, говорил:
– Вон замок Бринера, дом Скидальского, магазин Кунста и Альберса, магазин Чурина. Там живет Корф. Вон доходные дома, а вон Корейская слободка. А дальше Первореченский поселок, видите вагончики в тупике? И там живут. Не слишком ли велика разница между жильем? А в труде? Ваша мама уходит – темно и приходит – темно. Да и Надежда Всеволодовна вечно с уроками музыки. Но они хотя в чистоте. А каково в кочегарках, шахтах, у машины, за плугом? А на фронте? Отчим пишет: кто в окопах сидит, а кто на квартирах стоит. Я не знаю Янковского. Может быть, он и в самом деле наравне с работниками трудится и ест одинаково с ними. Знаю другое: от этого общего труда работники получают рубли, а он – тысячи.
– Саша, но ведь управляться с хозяйством надо уметь. А чтобы уметь, знать надо много.
– Ну и дай людям знания.
Тут было над чем задуматься. Я лишний раз поняла, что мне просто повезло попасть в гимназию. Меньше, но тоже повезло тем детям, которые попали к Логиновой, Сибирцевой. А сколько ребятишек не знали школы! Русских. О корейцах, китайцах, гольдах, удэгейцах и говорить не приходится. А как же без книг? Не уметь написать письмо? Прочитать вывеску?
– Саша, а что же делать?
– Пока думать, размышлять. Вот так.
Я стала смутно понимать, что наши мальчики знают куда больше, чем знаем мы… И эти усиленные занятия спортом. И их неожиданные исчезновения из поля нашего зрения.
Я перечитала «Овод», «Девяносто третий». Я прислушивалась к разговорам взрослых. Я чувствовала, догадывалась, что есть, есть какие-то тайные, скрытые силы, которые противостоят существующему строю. Но я понимала, что связаться с ними не просто. В «Оводе» рассказывалось, чего стоила исповедь Артура для целой организации. Осторожны, скрытны должны быть бойцы.
Пока я могла только одно: раздумывать, пополнять свои знания и готовить себя физически к будущим неизвестным испытаниям. Что будут они, я не сомневалась.
Я и Лия делали дальние заплывы по Амурскому заливу. Зимой рискнули перебежать его на коньках. Вскоре мы поступили в «Сокольский кружок» в коммерческом училище. И со всем старанием относились к занятиям: делали упражнения на брусьях, кольцах, упражнялись в прыжках.
Без царя
И настал день, когда Надежда Всеволодовна сообщила:
– Царь отрекся.
«Вот оно, – подумала я с радостью. – Свобода! Все будут учиться, жизнь станет лучше».
Но наши мальчики не разделяли наших восторгов. Петр Нерезов сказал сумрачно:
– Пока ничего не изменилось.
Саша был и вовсе суров. Сообщил:
– Наш отчим… Наш Свитыч погиб. Война продолжается «до победного»… Кому это нужно?
И все-таки мы не думали, что наши друзья связаны с подпольем. Вольные слова мы и сами порой говорили.
Кто-то, видимо, догадывался о тайных связях наших друзей. И, как я думаю, от них решили избавиться. Случай спровоцировать предлог для исключения их из училища представился.
Преподаватель черчения вошел в класс. Все встали, приветствуя его. Гриша Билименко задел при этом чертежную доску, она с треском упала.
Преподаватель спросил:
– Кто швырнул доску?
– Виноват, – ответил всегда и со всеми обходительный Гриша, – нечаянно. Виноват.
– Поднимите и встаньте с доской. И так стойте весь урок.
Гриша поднял доску, постоял немного. Осознав же всю оскорбительность наказания, осторожно положил доску на место и тихо вышел.
Все замерли.
Преподаватель выскочил из класса, хлопнув дверью.
После секундного гробового молчания все разом зашумели. Особенно горячо в защиту друга выступили Саша, Петр, Паша, Саня и Яша.
Друзей исключили из училища. Об этом узнали в гимназиях и школах Владивостока и непонятно быстро в учебных заведениях Хабаровска и Никольск-Уссурийского.
Мальчики поселились в заброшенной казарме. Как сказали нам, образовали коммуну.
– Вас считаем членами этой коммуны, – сказали нам.
Званием этим мы с Лией очень гордились. Стали думать, как выручить друзей. Единственное решение: забастовка! На одном из собраний учениц нашей гимназии говорить о необходимости забастовки поручили мне. Я, не колеблясь, выступила. А на утро меня вызвали к начальнице Анне Гавриловне:
– Тебя бесплатно учат. Учат Христа ради, а ты подбивать других на забастовку? Чтобы немедленно пришла мать и внесла деньги!
Деньги у нас были на хлеб насущный и только. Я была готова расстаться с гимназией. Но подруги сказали:
– Аська, выше нос! За тебя уплачено.
Я так никогда и не узнала, кто это сделал. Скорее всего подружки организовали складчину. Удивлялась я и другому: как стройно, умело, оперативно, уверенно ведется забастовка. Позже Фадеев рассказал мне, что исподволь руководили ею, направляли ее владивостокские большевики-подпольщики. Преподаватели-реакционеры сдались. Наших друзей вернули в училище. Мы победили.
1 мая во Владивостоке впервые открыто прошла демонстрация. По Светланской, где в основном можно было видеть «чистую» публику, прошли рабочие и солдаты, над ними проплыли красные знамена, на груди каждого алел бант. Потом пошли по рукам стихи Н. Асеева (поэт в те годы жил во Владивостоке):
Разрушим смерть и казни,
Сорвем клыки рогаток,
Мы правим правды праздник
Над праздностью богатых…
Вообще в те времена во Владивостоке побывали и другие поэты с именем. У меня среди фотографий неведомо как оказалась фотография К. Бальмонта. На обороте – стихи. Я не видела публикации этих стихов и на всякий случай (может, это будет кому-то интересно) перепишу надпись на фотографии:
Василию Васильевичу Дмитренко
На крае мира, сын Украйны,
Я бегло встретился с тобой,
Но наша встреча не случайна,
И этот случай не слепой.
Не здесь, не в этой малой клетке, –
В душе у нас родился звон,
В степях носились наши предки,
Где в звонах ветра небосклон.
Нас не предвидя, там горели
Они, пожар в крови творя, –
И стали мы, как звук свирели,
И стали песней кобзаря.
Владивосток 1916.IV.25
К. Бальмонт.
Приезжал и Бурлюк. Мне пришлось быть свидетельницей одной его причуды-нелепицы, оставившей в памяти чувство недоумения и разочарования. Бурлюк пришел в дом наших знакомых, сел ко всем спиной верхом на стул, облокотился на его спинку и так молча просидел довольно долго. Потом, не простившись, ушел. Все: «Ах, ах!!», «Этим он хотел сказать…», «Этим он хотел показать…». И какие-то «умные» догадки. То же он проделывал неоднократно на сцене «Уголка поэтов» под театром «Золотой рог», в «Балаганчике». На мой взгляд, это называется обыкновенной невоспитанностью.
После свержения царя амнистировали многих политзаключенных. Один, уже очень немолодой, выступил публично с рассказами о тюрьме. Говорил, что он двадцать лет просидел в одиночке, что при этом не потерял умения играть на пианино. И он играл. Бывшего узника-одиночку сопровождала в его выступлениях жена.
О большевиках говорили все чаще. Я поинтересовалась в разговоре с одним знакомым:
– Кто они? Что хотят?
– Их программа в самом корне слова «больше»: награбить и больше присвоить себе.
Ответ меня не удовлетворил.
Большевистское слово, как я поняла позже, я слыхала и тогда, и много раньше. Став взрослой, я нашла в трудах Ленина статью о Цусимском сражении «Разгром». Читала строки:
«…Сначала царское правительство пыталось скрыть горькую истину от своих верноподданных, но скоро убедилось в безнадежности такой попытки. Скрыть полный разгром всего русского флота было бы все равно невозможно…».
«…Этого ожидали все, но никто не думал, чтобы поражение русского флота оказалось таким беспощадным…».
«Самодержавие именно по-авантюристски бросило народ в нелепую и позорную войну…».
Я читала и переписывала строки: «…пыталось скрыть горькую истину…», «…таким беспощадным разгромом…», «…по-авантюристски…». И память подсказывала мне: слыхала, слыхала я такие слова! От папы, от его друзей, от тех, кто бывал в доме Ланковских. Я только не знала тогда, чьи это слова. Но проникали они, проникали в сознание людей.
Осенью мы узнали: в Петрограде новая революция. Власть находится в руках большевиков.
Саша, Петя, Паша, Саня и Яша повеселели. У нас они бывали. По-прежнему мы по очереди декламировали, пели хором, мы с Лией музицировали и пели для них. Но все чаще и чаще они таинственно куда-то исчезали. С запада приходили известия о разгорающейся гражданской войне. Во Владивосток вернулся из эмиграции отец Лии Владимир Николаевич Ланковский. Ланковские переехали из своего дома в Гнилой Угол. Мама вышла второй раз замуж за доброго, молчаливого человека Александра Кондратьевича Катаева. Высоченный уралец из бедной семьи выбился в бухгалтера, служил у Бринера и имел от него неплохую комнату. Там мы и стали жить.
Интервенция
Во Владивостоке был убит японский подданный. В то, что эта провокация подготовлена самими японцами, никто не сомневался с самого начала. Японцы прислали во Владивосток свои военные корабли и солдат. Для «защиты японских граждан от русских беспорядков». Чем объясняли свой приход американцы, шотландские стрелки и прочие иностранцы, я не знаю и не помню. По Светланской прошел парад «союзных» России войск. И началась чехарда с правительствами, путаница с деньгами, междувластья и тому подобный раскардаш, хорошо освещенный историками. Я позволю опереться лишь на личные восприятия.
Топает отряд японцев. Я вспомнила считалочку: «Джона, кина, пой, и пой, и пой!» Нет ли среди незваных гостей тех, с кем играли мы в Нагасаки?
Зимой было. Туман, гололед. Я поднимаюсь по крутой Тигровой. Средина улицы посыпана золой. В сторону не шагни – соскользнешь до самой Светланской. Меня кто-то догоняет, зовет с придыханием:
– Барысьня, барысьня!
Я шагнула на лед, повернулась к догоняющему. Японский солдат был пьян, приблизился.
– Джона! – Я тронула его пальцем, – кина, – показала на себя; лицо его отразило обескураженность и радость, – пой! – Я с силой выкинула кулак и ударила солдата в грудь. Скатилась с кручи, вбежала во двор. Интервенты не любили заходить одиночкой в наши дворы. В них погреба, канализационные колодцы и прочие неуютные места.
Летом мы были на Николаевских рудниках. Из мужчин был кто-то из стариков да из болящих. Поздно вечером у построек появился отряд вооруженных людей. Большинство китайцы. Были и верховодящие нагловатые русские. Полувоенная форма и выправка выдавали в них бывших офицеров. Забрав почти все запасы съестного, они расположились биваком на отдых. Один сказал нам:
– Если есть оружие, сдать. Во Владивосток никому не отлучаться. Уйдем – тогда, через сутки, – пожалуйста. Выполните – вас не тронут. Нарушите – хунхузы, – он показал на китайцев, – шутить не любят.
Бегло осмотрев комнату, он вышел. Мама выдвинула ящик стола – там лежал револьвер. Схватив лукошко, она кинула в него опасную для нас вещь, засыпала пшеном и пошла в курятник. Увешенный пулеметными лентами поверх мехового жилета, китаец заступил ей путь.
– Куда твоя ходи, мадама?
– Курочек кормить.
Курочки давно сидели на насесте. Китаец последовал за мамой. Она поставила лукошко в углу сарая, а он, сняв двух кур с насеста и ловко свернув им головы, миролюбиво отправился к костру, где его приятели варили ужин. На рассвете маленький отряд исчез.
Почему они не допустили больших бесчинств и разбоя? Видимо, в тайге были силы, внимание которых привлекать не стоило.
Спустя время мы снова вернулись во Владивосток.
Интервенты творили бесчинства в основном на дорогах, в селах и рабочих поселках. В городе, в центральных его кварталах, все выглядело достаточно благопристойно, парадно и чинно.
Однажды наблюдала такую картину: днем по Алеутской шел огромный американский грузовик, полный солдат. В чьем-то дворе раздались выстрелы (пьяный ли пальнул из ружья, или мальчишки – из самопала?); грузовик остановился, американцы дружно залегли вдоль тротуара. Было людно. Публика удивленно замедляла шаги, смотрела, потом посыпались смешки, шутки. Смущенные вояки быстро погрузились и умчались.
Как ни морочили нас газетенки и разные крикуны, было ясно: Красная армия надвигается неотвратимо. Зазвучало слово «партизаны». Проникали слухи и о зверствах, какие чинили интервенты. «Чистая» публика впадала в уныние или угарный разгул. В иллюзионах в антрактах выступали мрачноватые фигуры, пели нечто вроде:
Черный, жирный таракан
Важно лезет под диван.
Спи, мой мальчик, спи, мой чиж,
Мать уехала в Париж.
Побывал во Владивостоке и Вертинский:
Ваши пальцы пахнут ладаном,
И в ресницах спит печаль,
Ничего теперь не надо вам,
Ничего теперь не жаль.
С ядовитыми куплетами выступал Зорин. Его песенки были направлены против временных владивостокских правителей, против интервентов:
Шарабан мой – американка!
Не будет денег – тебя продам-ка!
Время делать выбор
Наступило время, когда каждый должен был решать вопрос: с кем быть? Мама и отчим сказали вполне определенно: «Господами мы не были. Дождемся наших и будем работать в полную силу». Я для себя уже решила так же. У Лии сложилось по-другому. Их глава семьи врач Владимир Николаевич Ланковский, старшие братья и старшая сестра еще до революции имели корни в Америке. Большевики Ланковского явно не устроили. Один из его знакомых говорил мне:
– Они, Асенька, совершенно не хотят считаться с другими партиями. Они изурпируют. Что же, посмотрим, как они будут управлять мужичьим государством, когда вся интеллигенция уедет из России. Ученые, финансисты, инженеры, писатели, артисты, художники, врачи, учителя… Представляешь? Темные мужики и бабы. Ты не волнуйся. Я помогу тебе выехать и устроиться там.
Я помнила все, что рассказывала мне мама о прошлом нашего рода. И слова политического эмигранта меня не пугали и не трогали. С Лией же все было ясно. Не находила она в себе сил оторваться от семьи, да, видимо, и не хотела этого.
И наступила моя предпоследняя встреча с ребятами. Лучше, чем рассказал о ней Фадеев в одном из писем ко мне, рассказать трудно. И, воспользовавшись привилегией адресата, я сделаю выписку из того письма:
«…где-то ближе к весне 18 года у нас бывали встречи, овеянные какой-то печалью, точно предвестье разлуки… Это предчувствие разлуки вызывалось, конечно, и тем, что Лия должна была уехать, – об этом уже все знали. Из великого содружества девушек и мальчиков, мужающих и в разные сроки – одни пораньше, другие попозже – превращающихся в юношей, взрослых, – из этого содружества выпадало одно из важнейших звеньев – Лия. Особенно мне запомнился один, уже довольно поздний, холодный-холодный вечер. Был сильный ветер. На Амурском заливе штормило. А мы почему-то всей нашей компанией пошли гулять. Мы гуляли по самой кромке берега под скалами, там же, под Набережной. Шли куда-то в сторону моря от купальни Комнацкого. Мы уже знали, что Лия должна будет уехать, – срок, кажется, не был известен, но все уже знали, что это неизбежно. Было темно, волны ревели, ветер дул с необыкновенной силой, мы бродили с печалью в сердце и почти не разговаривали, да и невозможно было говорить на таком ветру. Потом мы нашли какое-то местечко под скалами, укрытое от ветра, и стабунились там…».
«…Так мы стояли долго-долго, согревая друг друга, и молчали. Над заливом от пены и от более открытого пространства неба было светлее. Мы смотрели на ревущие волны, на темные тучи, несущиеся по небу, и какой-то очень смутный по мысли, но необыкновенно пронзительный по чувству голос тогда говорил мне: «Вот скоро и конец нашему счастью, нашей юности, куда-то развеет нас судьба по этому огромному миру, такому неуютному, холодному, как эта ночь с ревущими волнами, воющим ветром и бегущими по небу темными рваными тучами?..». На душе у меня было тревожно в самом грозном смысле этого слова, и в то же время где-то тоненько-тоненько пела протяжная нотка, и грустно было до слез».
С какой же впечатляющей правдивостью написал Александр Фадеев картину того далекого-далекого вечера!
И вот я провожаю Лию. Я смотрю только на нее. Отговаривать поздно. Над ней, над семьей давлеет многоопытный их глава семьи.
Поднялись беглецы по шаткому трапу, и ушел пароход. Потом их ушло еще много, увозя и увозя беглецов, но я больше никого не провожала.
Проводила других. И не в бега, а на бой. Зашел Петр Нерезов, в сапогах, в куртке, в кепке. Так одевались рабочие.
Сказал:
– Уезжаем…
Я не спросила, куда. Только в слабой надежде произнесла:
– А мне с вами нельзя?
– Это… Это не интересно.
Я к тому времени уже поняла свою непригодность к таким делам. Без очков я не узнавала друзей на улицах, а носить их повседневно не рекомендовал врач, да и стеснялась. Без очков я палила из ружья в белый свет как в копеечку. С таким зрением в таежных дебрях, где зачастую прорубаются топором, много не навоюешь.
Пошагали мы с Петром на вокзал. Там были Гриша Билименко, Саня Бородкин, еще кто-то. Был ли Саша, я тогда в своих расстроенных чувствах как-то не осознала (привыкла принимать компанию как нечто целое). Потом Александр Фадеев легонько упрекнул меня в письме за то, что я много лет спустя уточняла, был ли он тогда на вокзале.
Саши не было. Он покинул Владивосток чуть позже. Все понятно: не те времена, чтобы молодые люди покидали белый город большими группами. Гриша, Саня и еще кто-то из попутчиков были одеты так же, как Петр. Я сдернула шляпку. Мальчики одобрительно кивнули: шляпка с лентой в компании с кепками выглядела неожиданно и привлекла бы лишние взгляды.
Подошел пригородный поезд, и я окончательно простилась с друзьями юности. С одними – немыслимо надолго, с другими – навсегда. И не только с друзьями юности, но и с самой юностью простилась я. Ибо никогда так быстро не накатывает повзросление, как в пору, когда остаешься без тех, кто самим присутствием своим напоминает тебе о днях детства, о днях ранней молодости твоей.
Опустошенная, бродила я остаток вечера, не помня, где и как.
Потом были недобрые слухи. Мне их впервые принесла одна из приятельниц:
– Сунулись наши дурни, куда их не просили. Вот и побили их всех.
Я не верила. Была убеждена: живы они и воюют как надо. Все сумрачнее были белые и солдаты-интервенты, когда садились на поезда, чтобы ехать в глубь страны.
Началась насильственная мобилизация в белую армию. Хватали мужчин на улицах. Лишь бы на вид был способен носить винтовку. Под такой повальный призыв попадали моложавые старики и рослые подростки. Одного я даже знала по имени: Коля Тищенко, 14 лет.
Как воевали наши друзья, я вскоре после окончания гражданской войны узнала из чудесных книг Александра Фадеева. А много позже, зато конкретней, – из Сашиных писем.
«…Мы четверо[1]1
Фадеев, Нерезов, Билименко, Бородкин.
[Закрыть] – «три мушкетера и д’Артаньян», как мы шутя называли нашу четверку, – были зачислены в Сучанский отряд рядовыми бойцами в Новолитовскую роту и ушли на побережье к устью Сучана, где получили настоящее боевое крещение.
Я на всю жизнь благодарен судьбе, что у меня в боевые годы оказалось трое таких друзей! Мы так беззаветно любили друг друга, готовы были отдать свою жизнь за всех и за каждого! Мы так старались друг перед другом не уронить себя и так заботились о сохранении чести друг друга, что сами не замечали, как воспитывали друг в друге мужество, смелость, волю и росли политически. В общем мы были совершенно отчаянные ребята, – нас любили и в роте, и в отряде. Петр был старше Гриши и Сани на один год, а меня – на два. Он был человек очень твердый, не болтливый, выдержанный, храбрый и, может быть, благодаря этим его качествам мы не погибли в первые же месяцы: в такие мы попадали переделки из-за нашей отчаянной юношеской безрассудной отваги».
Если бы и не было Сашиных писем, этих строк в них, то все равно только так представляла бы я моих друзей в боевой обстановке, ибо за годы дружбы поверила в них раз и навсегда. Я горжусь дружбой с ними и немножко досадую на них, что не нашли они возможным посвятить меня в свое дело, дать мне какую-то настоящую работу. Ведь была девушка-подпольщица Зоя Секретарева, и воевала в тайге Тамара Головнина… И еще досадую на природу за то, что подвела меня со зрением. Впрочем, наши мальчики оберегали нас, очень оберегали. Я уже писала об этом.
Но надежда включиться в настоящую борьбу не покидала меня.
Я работала машинисткой в управлении железной дороги. По какому-то наитию в одном из сослуживцев Павле Панине я увидела большевика-подпольщика и напугала его отнюдь не законспирированной просьбой дать мне «настоящее дело». Был ли он подпольщиком – теперь я не знаю. Точно знаю другое: он никому не рассказал о моей просьбе. В городе, занятом белыми и интервентами, это было опасно.
Однажды я сидела в управлении, тюкала на машинке. В оконное стекло вдруг что-то стукнуло и зло свистнуло по комнате. Служащие кинулись к окну. На вокзальной площади стреляли. Я увидела там и тут нескольких неподвижно лежащих людей и не сразу поняла, что с ними. Потом с ужасом подумала: «А ведь они теперь не узнают, чем же все кончится».
Это были дни Гайдовского восстания…
…Много позже дошла ужасная весть о зверской расправе над Лазо, Сибирцевым и Луцким.
С двоюродными братьями Саши Фадеева – Сибирцевыми Игорем и Всеволодом я была знакома. И вот Всеволод, Сергей Лазо и Луцкий были сожжены в паровозной топке.
Начались забастовки железнодорожников. Я и моя подруга по работе Соня Кузьмина вместе со всеми не вышли на работу.
Кончилось это просто. Жены белых офицеров в тот период уже не гнушались работы, и их устроили машинистками.
Игорь Сибирцев погиб в бою, но, погибая, он, наверняка, знал уже абсолютно точно, чем все кончится.
25 октября 1922 года последние интервенты покинули Владивосток. С ними убежали остатки белогвардейцев. Очистилась бухта Золотой Рог, лишь пароходные дымы помаячили на горизонте. Потом и их развеял ветер.
Во Владивосток вошла Красная Армия.
…И на Тихом океане
Свой закончили поход…
