Текст книги "Обычная дорога российская"
Автор книги: Александра Колесникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
Царский подарок
У Гагариных росла дочка – погодочка одной из дочек лекаря. Господа разрешили девочкам водиться. Тем паче Катя вести присмотр за детьми умела. Девочки сдружились. Они не понимали еще, какая пропасть разделяет их.
Во многом не разбирались и Матвей с Катей. Объявил князь, что сам царь будет проезжать поблизости, – приняли эту весть с благоговением.
На царском пути соорудили арку. Украсили ее цветами. Помещики со всей округи съехались к ней. Допустили и крестьян поглазеть на царя-батюшку и царицу-матушку. Распорядились, конечно, чтобы тех в толпу поставили, кто обличием поприятней, статью не урод. Царь-батюшка должен видеть народ свой в благоденствии, здравии и в счастье процветающим.
Матвей и Катя под эти требования подходили.
«До бога высоко, до царя далеко»… А тут вот он, царь! Да не один, а с матушкой-царицей! А с ними свита, гвардейцы. Кареты, коляски, кони; сверкают раззолоченные сбруи, одежды, награды, ленты, парча, атлас, бархат, тонкие сукна, муар, золото, камни… Пресвятая дева Мария! То ж сами боги снизошли с небес, дабы почувствовал темный люд свое полное ничтожество! А какие несокрушимые силы за ними! Гвардейцы-богатыри на мощных конях. Такой зверюга один всхрапнет, двинет грудью и табун крестьянских лошадок повалит. Попадали ослепленные люди на колени, лбами бух в землю.
– Не гневись, батюшка!
– Заступись, матушка!
Скромность не дала Кате пробиться в первый ряд. Росточком она не удалась, вот и тянулась из-за спин на цыпочках. Не поняла, как все впереди повалились, так и замерла с широко распахнутыми глазами, прижатыми к груди ладонями. Видела, будто сон: струится перед ней подавляющий разум золотой божественный сонм.
Вдруг ее подхватили под локти. Зашептали в трепете: «Сама зовет! Тебя зовет!».
Что могла она видеть, понять, запомнить? Оступилась ли, подтолкнул ли кто? Только очутилась она на коленях перед куском атласа, из-под которого выглядывал переливающий перламутром носок туфельки. А сверху прожурчал воркующий голосок:
– Не робей, красавица… – и: – какие прелестные есть у нас крестьяночки, – потом приказ кому-то: – Справьтесь о ней.
На утро вызвал князь Матвея и Катю в кабинет.
– Поздравляю. Царский подарок жене твоей, Матвей. – Гагарин дал отрез тонкого сукна, кисеи на рукава да муаровые голубые ленты да стеклянное яичко, в котором виделся лик Христа.
– А это от меня. – Князь подал Матвею бумагу. То была «Вольная». Муж и жена перестали быть собственностью господина.
Слух о подарке царицы разнесся далеко. А с ним и молва: царь-то с царицей добрые, справедливые. В плохом житье народа не они виноваты. Приспешники их, жадные и обманные, – вот кто виноват. Многие так по глупости думали.
Потом была холера.
Матвей и Катя приказывали засыпать грязные места известью, заливать карболкой. Учили людей чистоплотности. Не боялись приходить к больным.
Холера отступила, но сам лекарь не уберегся от какой-то другой хвори. Он и когда-то исцеленный им барин скончались в одночасье.
Наследникам Катя оказалась не нужна, как не нужна и ее Нюра недавней подружке – отпрыску гагаринскому. Чуть подросла та и поняла: мужицкая девчонка ей, княжне, не пара.
Собрала Екатерина Николаевна сбереженное про черный день, забрала дочек и съехала с барского двора. Поселилась она в той самой Заборовке, где когда-то жил и женился на бездетной вдове Георгий Иванович Голиков. Купила Екатерина Николаевна маленький домишко, стала понемногу зарабатывать на жизнь врачеванием, единственным ремеслом своим, да растить детей.
Георгий Голиков в ту пору нес нелегкую солдатскую службу.
Служит солдат
Особо трудно было служить первые пять лет. Они были посвящены муштре и воспитанию полного повиновения.
– Выше морду! – и бах фельдфебель кулачищем в подбородок, чтоб голова держалась прямо. – Повтори приказ!
А приказ был длинный и сказан скороговоркой. Запинается солдат.
– Слушай ухом, а не брюхом! – Бах! В ухо, чтобы помнил, где оно.
– Ты кто?
– Я есть скот.
– Молодец! – хвалит фельдфебель. Очень было ему важно, чтобы забыл солдат, что человек он.
Георгию служилось все же полегче, чем многим. После женитьбы он носил сапоги, а не лапти и умел наматывать портянки. А как же били тех, кто в первом походе натер ноги! Многие зубов не досчитались.
И ружье Георгию не казалось тяжелым. «Артикул» он выкидывал легко и умело. Постепенно и другие обкатались. Идут за офицером бодрым строем по городу и поют с лихим присвистом:
Царь – он добрый и богатый,
Спосылает деньги нам!
Офицеры ж наши – хваты,
Забирают все в карман…
Офицер довольно гладит усики, постреливает глазом на встречных барышень, козыряет белой перчаткой.
Барышни:
– Мон шер! Жур бьен! Душка! Прелесть! А как демократичен. Солдатики-то о чем поют!
Офицерик дело знает: царя солдаты славят, а насчет офицеров… пусть в песне отводят душу. Нельзя только, чтобы подобные мыслишки подспудно копились.
Свернул солдатский строй к казармам. Офицер вызвал:
– Голиков!
Подбежал Георгий, каблуками – щелк, глаза навыкате, «едят» начальство.
– Орел ты, Голиков.
– Рад стараться, ваше скородь!
– Отпуск тебе. В город. В гостинице тебя жена ждет.
Увидел Георгий свою Полину, и такой она ему после солдатчины, после зуботычин и окриков показалась милой и добрый, что слезы его глаза застили. И не зря, видать, шутят: «Сорок лет – бабий век, пятьдесят – износу нет! Еще пять – баба ягодка опять». К тому же говорят: «Женщина от любви молодеет». Вот когда у них пошел настоящий медовый месяц!
А офицер, может быть, в самом деле был демократичным? В общем-то он не дрался, как фельдфебель. Вызвал Георгия, спросил:
– Ты, голубчик, кажется, печки класть умеешь?
– Так точно, ваше скородь!
– Вот адреса. Там на квартирах наши офицеры. Переложи им печки.
– Рад стараться, ваше скородь!
Не только Георгию повезло. Отмуштровав солдат, их помаленьку стали использовать на хозяйские работы. Кто владел ремеслом, вообще начинал почти вольную жизнь. Начальству это было в выгоду: сила дармовая, содержится за казенный счет, а с работодателей начальство еще и куш могло содрать. И отпуск Георгия Полине не за милые глаза достался – за денежки, и не малые.
В Вятке это было.
Конечно же, Георгий не только печки клал да миловался с женой, и в карауле бывал, и на стрельбище, и на плацу его гоняли. Но теперь это было реже.
Самым же страшным ему было попадать в конвой сопровождать арестантов. У тех, кто кандалы давно носил, под железом кожа закостенела, и они брели кое-как. А у новичков запястья и щиколотки кровоточили. Жалеть арестантов запрещалось. Георгий не понимал такого, поддержал падающего без сил арестанта и тотчас схватил удар прикладом. Выдюжил. Все же он крепок был, Георгий.
В солдатах он научился грамоте. Правда, всю жизнь читал по складам и выводил каракули по-печатному. Но что ж взять с человека? Поздно к нему грамота пришла. Да и учили его товарищи, сами малограмотные, по вывескам: «Ка-бак», «Гос-ти-ный двор», «Пе-кар-ня»…
В общем, Георгий, пока клал печи да встречался со своей теперь разлюбезной Полиной, лучшей жизни дли себя и не представлял. Но вот жена стала прихварывать. Затосковала по дому и решила съездить, посмотреть на него. Уехала в Заборовку да так и не вернулась. Умерла.
За любовь, за позднее бабье счастье отписала она все имущество на имя законного мужа своего Георгия Ивановича Голикова.
Он же выслужил шестнадцать лет, после чего вышел указ не двадцать пять лет служить, а только пять. Попылил служивый восвояси, где солдатским шагом, где на попутной подводе. И грустил до боли, что не встретит его жена, и радовался, что не было войны.
Возвращение
Пришел он в родное село; никто не узнает его, бородатого. И он никого не узнает. Да нет уж многих. Тетка умерла, мачеха…
Взошел Георгий на высокое крыльцо, отбил дверь и попятился. Такой затхлостью и плесенью пахнуло из нетопленного в зиму дома! Отбил окна, пораскрывал, проветрил и разом все печки затопил.
Подсчитал свое состояние. Заказал молебен по жене. Подправил ее могилку, обновил крест и изгородь, внес деньги для бедных и за себя попросил их помолиться во искупление греха, что ударил когда-то человека, что не любил поначалу жену свою, и так, на всякий случай. Зауважали за все это Георгия Ивановича односельчане: «Добрый Егор человек, не жмот он».
Выждал Георгий Иванович срок, еще раз помолился за светлую память жены, еще раз попросил у нее прощения за то, что не был с ней ласков по первым дням. И, вняв русской мудрости «живое жить должно», решил: женюсь. Правил этого дела недавний солдат не знал, а когда его первый раз женили, в правила эти тоже не вник. Решил с соседом посоветоваться.
Сосед зашел. Хозяин выставил штоф белого вина для гостя, себе квас поставил, объяснил:
– Душа и организм не принимают горькую-то. Не обессудь.
Сосед для приличия поломался, потом выпил.
– Жениться хочу, – сказал Георгий Иванович. – А что и как, не знаю.
Сосед развеселился.
– Это, Егор, что кота в лапти обуть. Наперво, знамо дело, сваха нужна. А ее, тоже наперво, одарить нужно, чтобы, стало быть, не порченую, не болящую тебе подсунула.
Привел сосед сваху. Одарил ее Георгий Иванович шалью с кистями и позолоченным перстеньком. Прокудная баба мигом пустила по селу слух:
– Егор Иванович жениться хотят.
Жених завидный. Не молод, да богат. И в теле, видать, долго износу ему не будет. Зачесали отцы затылки, всполошились матери. Огромный у свахи выбор получился и доход не меньше: «Одарите – на вашу дочку Егору Ивановичу укажу». И Георгию Ивановичу голову туманит:
– Глаша-то – раскрасавица, да уж больно молода. Сама ломается, и родители насчет тебя сумлеваются: работник-то – что надо, а будешь ли хозяином? Одари – уговорю их.
Потом – примерно то ж о Палаше, потом – о Малаше.
– Тьфу на тебя, прости господи, – рассердился, наконец, Георгий, – устроила ярмарку и продаешь меня, как коня, мне же – невест, как кобылиц. Толку нет, а разор всем велик.
Одарил сваху в последний раз и отпустил с миром.
«К чертям обычаи, – решил он. – Солдат я. Вот и сделаю по-солдатски».
Все ж сваха дело сдвинула. Среди тех, на кого она показывала Георгию Ивановичу, была одна из дочек лекарки Екатерины Николаевны. Жили они бедновато, но Георий Иванович за новым богатством и не гнался. Еще и подумал: «Осчастливлю бедную семью. И мать их, и сестер Александры в свой дом возьму».
Достал он костюм, что припасла к его возвращению покойница жена, сюртучную тройку. Надел белую сорочку со стоячим воротником, галстук-бабочку, сапоги, котелок и пошел в домишко Екатерины Николаевны без всяких там свах. На пути зашел в лавку, накупил конфет и пряников. Перед порогом было заробел, но, увидев, что выглядывают из-за плетней соседи, дал сам себе команду: «Смелей, солдат!». И постучался.
Екатерина Николаевна встретила гостя приветливо, а дочери ее убежали за занавеску. По шороху Георгий Иванович понял: принаряжаются они. Выложил на стол гостинцы. Снова приказал себе: «Смелей!». Заговорил:
– Отслужил вот. Одинок.
– Как с хозяйством думаете управляться, Егор Иванович?
– Не привык нанимать работников. Сам и управлюсь. Да и вы не без рук, чай, поможете?
– Так почти и состоялось объяснение. Осталось добавить:
– Саша мне ваша люба.
Дома Георгий Иванович запоздало засомневался: «Что же получилось? Как мне было в восемнадцать на сорокалетней жениться? А теперь наоборот: ей восемнадцать, а мне к сорока!». Оглядел себя в зеркале. Бородат и седина в висках. Всполошился, вновь покликал соседа. Рассказал ему все начистоту. Тот выпил, посмотрел на Георгия Ивановича оценивающе.
– Не растратил ты себя, Егор. Табаком и водкой головы не туманил, грудь не душил, живот не жег, и никто тебе больше тридцати не даст. – Перехватив недоверчивый взгляд хозяина, встал, обернулся к иконам, перекрестился: – Вот те крест! Женись, не сомневайся.
Обвенчались Георгий Иванович с Александрой Матвеевной, сыграли свадьбу. Тут он почувствовал: из-за долгого и привередливого сватовства недругов себе нажил. Да и богатеи, что подвели его когда-то под солдатчину, еще жили и здравствовали. Решил распрощаться с Заборовкой. Продал дом, двор, землю и, забрав жену, новую родню свою, скарб и рухлядь, поехал в уездный городишко Сызрань.
Купили там кирпичный дом с хорошим двором, земельный участок и, помолясь, дружно впряглись в крестьянский труд.
Здесь, в Сызрани, показала семья Голиковых, на что способны русские люди, когда есть у них где жить, есть земля, инвентарь, когда сыты они. Словно по волшебству, была вспахана и засеяна полоса, завезен корм скотине, запасены дрова, подготовлен под овощи и семена погреб. Дом, двор, коровник, курятник были в чистоте и исправности.
Когда, пожав плоды трудов своих, дождались деньков для роздыха, с большим удовольствием осмотрел наступившую жизнь Георгий Иванович. Потом, растроганный, с новой виноватостью подумал о молодой жене своей Сашеньке. Столько лет солдатчины вроде бы тянулись нескончаемо, и вот минули они, и Гошка в посконной рубахе, играющий в бабки, видится ярче, чем солдат Голиков. Много моложе Саша Георгия. Дольше ей жить… В таком умилении и щедрости взял Георгий Иванович, да и перевел все свое имущество на имя жены своей Александры Матвеевны Голиковой, и у нотариуса это дело закрепил.
Не знал он, чем такое кончится.
Спор
В те же дни отдохновения от трудов насущных нашлись минуты и для бесед с новыми знакомыми. А они появились. В кирпичном доме Голиковых, с широким двором, конюшней, коровником и дровяным сараем, обретались незамужние молодые сестры Сашеньки. К таким невестам, ясно, и люди приглядывались степенные. Лесник-егерь да портной стали похаживать.
Они советовали Георгию Ивановичу:
– Достаток бы приумножать надо.
– Найми работников, пока есть чем платить. Им – копейку, они тебе своим трудом – две.
– Опять же торговлю открой. Чтобы с прибылью.
– Деньжата в рост пусти.
Георгий Иванович отмахивался:
– Не на то мне, сироте бездомному, господь богатство через покойницу Полину послал, чтобы я вкруг людей закабалял. Грех это будет. У самого сила есть. Бабы в работе сноровистые. Теща на что стара, да мудра. Диплом эвон ей фельдчерский власти выправили. Врачеванием и себя кормит, и в дом копейку несет. Народится сынок – помощник. Да и не умею я хозяйствовать, как вы советуете. Работать умею.
– А они, думаешь, не умеют?
Спорщики показывали за окно вдоль улицы Татаринцевой.
– Так я ж и говорю, – не унимался Георгий Иванович, – им фундаменту для труда бог не послал.
От работы же вдоль улицы Татаринцевой в самом деле дым стоял коромыслом. И тоже правда: богатства эта работа людям не принесла, разве что салотопам. Они выкармливали визжащее стадо свиней. В огромных корчагах денно и нощно топили сало – весь квартал от этого топления салом пропах. Но у корчаг стояли и в свинарниках возились нанятые работники, а хозяева заботились лишь о выгодной продаже продукта.
Кустари же одиночки жили в скверных домишках. Сами производили товар, сами сбывали его. С утра до поздней ночи стругал, замачивал заготовки, клепал обручи бондарь. По соседству не разгибали спин колесник, жестянщик, свечники, сапожники. Не знали забав дети веревочника. В его дворе стояло огромное колесо-барабан. Его-то, как заведенные, крутили дети. Отец же, привязав к поясу кудель, пятился из тесного двора через вечно распахнутую калитку на средину улицы. Там был вбит кол. Привязав к нему конец готовой веревки, снова мчался к колесу. Руки закручивали кудель, а в нее закручивались капли пота. И не похож был веревочник на человека, на непонятный челнок походил он.
Задумался Георгий Иванович. Обошел дворы соседей своих. Повод был: свечи, колеса, веревки, бочки – пополнять в хозяйстве нужда имелась. И жутковато ему, позабывшему нужду, стало. В любом домишке – на один манер: колченогий стол, две-три табуретки. Лохмотья на полу, чтобы спали малые, лохмотья на печи для старых. Вся живность – сверчки да тараканы. Потемневшие и скорбно взирающие из угла на нищету лики святых – все украшение.
Понадобилось Георгию Ивановичу сапоги починить. Пошел к сапожникам. Эти артельно в три брата стучали. Вошел заказчик, перекрестился на образа. Братья по углам сидели на низких раскладных скамеечках, спинами к стенам привалились, вроде подремывали.
– Почините вот.
– Бросай к печи. С утра починим.
– А сейчас? Вечер еще длинный.
– Не видим вечером-то.
– Что так?
– По голосу чуем: Георгий Иванович?
– Он.
– Теща твоя сказала: куриная слепота у нас. Харч плохой.
– Втроем и не заработаете на хороший?
– Заработай… Чтобы денежный покупатель шел, богатая кожа нужна. Нечто мы не собрали бы? Хоть на рипах, хоть с белым поднарядом. Для церкви, для охоты самим господам. Но материал-то купить надо. Вот и латаем опорки да обноски за то, что кто подаст.
Мужики все были с черными цыганскими кудрями, все рослые. Подкорми их, отмой, принаряди – и три бы невесты сами к их дому прибежали. Но напрасно молилась и причитала об этом на печи их хворая мать. Рубище на слепых по вечерам мужиках… Кому ж нужна забота нищих плодить?
С тяжестью душевной вернулся от сапожников Георгий Иванович. Прошел в комнату тещи. С Екатериной Николаевной он дружил, уважал ее за ум, знания и откровенен был с ней во всем.
– Живут-то все как страшно вокруг, – сказал он и поведал об увиденном.
– Ты к тем, кто вообще лишь на подаянии живет, не заходил, – напомнила теща и рассказала о таких.
Еще недавно жил безбедно один грузчик. Силы был превеликой, вот и стал в артели закоперщиком. Ему купчины деньги кидали иной раз не за работу, а за любование ею. Грузчикова мать жила при нем в сытости. Жена-красавица ходила нарядная и гордилась мужем. Но вот раззадорили богатыря купцы на небывалый груз. Всего-то один ящик накинули свыше веса, какой парень для себя пределом знал, и лопнула у него нутряная жила. Только другие от этого враз умирают, а этот помирал два года. Под конец в нем кости просвечивались. Жена сбежала в первую же неделю, как случилось. Мать милостыней кормила себя и умирающего сына.
– Так это она к тебе ходит? – спросил Георгий Иванович.
– Подкармливаю убогую.
– Добрая ты. Пусть всегда к нам ходит. А еще как люди живут?
– Одной я сама пропитание ношу. Одинокая старушка, и паралич ее разбил. От второй горемычной глухонемой мальчонка с кривоногой сестренкой приходят. Опять-таки к нам. Другие не подадут – самих голод с ног валит. А салотопы жадны.
Тут Екатерина Николаевна зябко передернулась.
– Днями я одну их девушку пользовала. В корчагу с кипящим салом ее повело. Едва товарки подхватили. Но руки обварила, и на лицо ей брызнуло. Не мудрено голове закружиться. И смрад, и жар там…
Вспомнилась Георгию Ивановичу мрачная поговорка: «От сумы да от тюрьмы не отказываются». Подумал: «И с нами всякое может случиться». Вновь пересчитал свой достаток. Поубавился он. Посчитал, что и из-за чего. На крест Полине, на молебен, на сватовство, венчание, свадьбу, на переезд. Но, поубавившись, вроде бы пошло без убытков.
«Дал бы бог сына, – замечтал Георгий Иванович. – Выдюжил бы!»
Сын родился. Голубоглазый, рыжеватый, крепенький на удивление. Назвали его Васей.
И хотя были еще затраты (пришлось выдать приданое сестрам Александры Матвеевны: одна вышла за лесника, другая – за портного), тетешкая сына, Георгий Иванович возражал всяким там спорщикам и советчикам: «Выдюжим! Сами выдюжим!»
Машурка-растеряшка
Сын во всем удался в отца. Как когда-то Гоша, Васятка стал быстро набирать рост, силу и хватку в работе. Окончательно утвердился Георгий Иванович в мысли: «Теперь выдюжим!». А тут и помощницы пошли нарождаться одна за другой: Оля, Маша, Клавдя, Паня… Всего девять детей было у Александры Матвеевны, но четверо поумирали в младенчестве. Что поделаешь? Бог дал – бог и взял.
Те, что выросли, наверное, впервые в роду Голиковых росли в тепле и сытости. Правда, было в доме простудное место, как ни дивно – кухня. Не понравилась Георгию Ивановичу плита в ней, и сложил он вместо нее громадную русскую печь. Пышущее жаром жерло ее выходило к дверям. А сени были холодными, двери не обиты. Просила зятя Екатерина Николаевна утеплить вход, но никак не доходили руки хозяина до этого. Да и пустяком считал он сквозняки всякие…
Итак, детей было пятеро.
Глазами всех пятерых на историю глянуть – лишь запутаться. Так не будем же «растекаться мыслью по древу». Выберем из пяти среднюю по годам, Машеньку, или, как называл ее брат, а за ним и все близкие, Машурку и, взяв ее в главные попутчицы, двинемся вперед по скромному этому повествованию.
У Георгия Ивановича была тетрадь, куда он записывал основные семейные события. Хранилась тетрадь в шкафу под иконостасом. Появилась в ней и такая запись:
«В одна тысяча восемьсот восемьдесят втором году, десятого февраля, в уездном городе Сызрани родилась у нас дочь Мария».
Поначалу думали: «Растет Машурка робкой не в меру, бестолковой растеряшкой». Поводов для такого мнения Машурка понадавала.
Вышла Машурка за ворота, а в улицу гурт овец с поля входит. Впереди шествует козел-предводитель. Другие дети шмыг по дворам! А у Машурки ноги приросли к земле. Козлу такое непочтение не понравилось, свернул со средины улицы, боднул Машурку. Она упала, лежит, как неживая. Козел в забаву еще и покатал ее по траве. Выбежала Александра Матвеевна, протянула козла меж рогов хворостиной, подхватила Машурку, занесла во двор. Вот лишь тогда Машурка дала реву на всю улицу.
…Бабушка просит:
– Сходи, Машурка, к соседям…
Не договорила, зачем сходи, а исполнительная Машурка уже за дверью. Прибежала к соседям. Запыхалась.
– Здравствуйте…
А что дальше сказать, не знает. Постояла – да и ходу к себе. Забилась в угол, слушает, как заливается смехом вся семья.
…В другой раз посылает бабушка Машурку за тестом в пекарню. Крепко держит Машурка в кулаке уголок салфетки для теста – в уголке копейки завязаны. Путь до пекарни короткий, но на одном углу грозный гусак шипит. На другом – огромный черный, с белыми усами пес сидит. Откуда знать Машурке, что он злой, лишь когда к цепи привязан, а без нее он сам всех боится? Вот и идет она в обход опасностей. Неподалеку от пекарни на лавке у калитки сидела девочка и держала диковинную глазастую и ушастую птицу.
– Ой, кто это? – спросила Машурка.
– Филин. Мамка меня с ним из дома прогнала.
– A ты мне его отдашь? – Машурке так понравился филин с первого взгляда, что она даже задрожала вся, боясь отказа.
– Бери.
– Я сейчас. Подожди!
Машурка стремглав кинулась в пекарню, отдала деньги, выбежала к девочке и, запеленав филина в салфетку, забыв о гусаке и собаке, помчалась домой.
– Принесла? – спросила бабушка.
– Вот, – протянула ей Машурка филина и только тут вспомнила про тесто. Уж и смеялась вся семья. Машурка плакала за свою виноватость.
Дело кончилось благополучно. Тесто прислали с пекаренком. А филин, позабавив детей, отправился с Георгием Ивановичем в лес, на волю.
