Текст книги "Карл, герцог"

Автор книги: Александр Зорич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 53 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

17

Мон-жу-а. Мон-жу-шестая пуговица не поддавалась увещеваниям нетерпеливых пальцев слишком долго, увы, слишком долго, Тристан, спи-усни, о, усни, мой печальный Тристан, и вместе с треском, вместе с остатками нити была с наслаждением отторгнута – … – а! Ах, Тристан!

Герцог стремительно развернулся на каблуке, на одном каблуке, как заправский Тристан, и швырнул снятое в угол. Вот так. Так-то. Да.

Не сняв сапоги, в постель не ложись. С дамой ли, без дамы – в постель в сапогах не ложись.

Спальня невелика и в восемь шагов он вновь пересек её и вновь балетно развернулся. Так фуэтируют, когда танцуют, заводные танцовщицы в мавританских шкатулках. И его личная, уведенная из бани танцовщица в шкатулке слоновой кости, делает это так же. Интересно, как её зовут? Всякую женщину как-нибудь зовут, даже если она не живая.

«Динь-делень», – пропел герцог безымянной танцовщицей из мавританской шкатулки.

Динь-делень, динь-динан, весь в шелках на семьсот золотых золотых, мы павлин, мы роскошны, мы ходим.

Завязки на манжетах туги и завтра же, завтра, подлежат упразднению, немедленно, сейчас, завтра. Никаких но! Вы понимаете, монсеньор, о чём мы с вами говорим. Впрочем, с рубахой можно повременить. Повременим. Некто близок, некто войдет и не откажет в любезности помочь с завязками.

Мы присели на край кровати, утомлены. Наверное, это Филипп, де Коммин. Наш новый аппаратчик, скорый да ранний политиканчик. Пора бы уже приехать. Гонец, конечно, быстроног, но ведь и Коммин наверняка меняет лошадей как перчатки.

Это что же получается, а? Не перепроверь д’Эмбекур тайно счета Коммина, не попади его разоблачительное письмо вместе с этим расторопным бретонцем сюда в Перрон, опередив самого расторопного Коммина, так вышло бы, что пятьсот экю безнаказанно пошли этому сопливому назначенцу на бархат и золоченую сбрую? Молодец, конечно, что уломал англичан на двести, но они ведь и послужили так себе. Вот, имеем: Льеж, мятеж и скрежет зубов.

Если войдет не Коммин, а Жануарий – ему будет полезно послужить господину простым слугой, если дама – с ней в постель не ложись, позабыв сапоги. Но вот если Филипп – …мы ещё не знаем, что с ним сделать. В наши времена наблюдается повсеместный упадок нравов и оттого едва ли будет излишеством отеческое назидание юноше в годах Тимея. Минуя мозоли, сапог сошел. Нога вздохнула прелостью. Дверь за спиной бесшумно растворилась.

18

Мой герцог сидит на кровати спиной к двери, не видит, кто вошел, хотя слышит, что кто-то вошел, догадывается по движению воздуха – наверное, сквозит, хотя я лично этого не чувствую, а он чувствует – он почти раздет и его волосы уже расчесаны ко сну.

– Доброй ночи, сир. Я некстати?

Он оборачивается – его любезная спина тужится, словно бы в тщании вспомнить мое лицо, в то время как всё мое, мое мыслительное напряжение всё ещё рвется сосредоточиться на плацу меж его лопаток, складки на его рубахе повторяют его же межбровье, когда он недоволен или чем-то увлечен, но сейчас он недоволен, он недоволен мной.

– А, Филипп, мой юный изменщик!

И теперь он ко мне вполоборота, в глазах – резкая, кофеиновая внимательность, а лучше бы сразу выгнал, сказал, что хочет спать, а до завтра я бы всё продумал, на случай если ему стало что-то известно, например, от пронырливого д’Эмбекура, я бы что-нибудь изобрел, в то время как сейчас он умением, напором возьмет врасплох, потому что уже меня подозревает. Я был уверен: он уже спит, и я ничего не придумал, надеясь ещё поразмыслить ночью, а он неожиданно обернулся и, обращаясь всецело винтообразной складкой, выкрученной простыней, взял меня в плен, взял меня в плен на пороге.

– Блестяще, юноша, – совсем без выражения произнес герцог Карл в ответ на мой отчет, такой:

– В Льеже всё улажено. Деньги в количестве семисот экю истрачены на жалованье отменному гарнизону в сто сорок английских лучников и тридцать кулевринщиков, всецело послушных воле архиепископа.

Согласно кивая, дескать да-да, всё так, герцог поднял с полу сапог, но, как и многие его как бы «запасные» действия, это было оставлено мною без внимания. Я был слишком занят своей партитурой.

– Поэтому у нас есть все основания надеяться, что…

– Подите-ка сюда, мой милый, – прервал меня мой герцог, не вставая с кровати.

С дамой ли не с дамой в сапогах не ложись (кажется, афоризм старого герцога Филиппа), что это он ещё придумал, мой не старый, молодой герцог, но подойти след… неужели, неужели это правда, а не просто из желтого запаса мировой истории, когда говорили, что мы, в смысле он, не без странностей в общен… я оторопел и застыл, часто мигая.

– Извольте повиноваться, – повторил мой герцог и его глаза стали большими и совершенно черными. – Так сколько и-мен-но экю получили отменные английские лучники под патронажем архиепископа Льежского?

– Двести экю, всего двести! – неожиданно для самого себя взвыл я, взвыл в отчаянии и сразу во всём признался. Сапог, который держал за безвольное складчатое горло герцог, сразу же опустился на мою грешную голову. – Экю-у! Мамочки, Боже и Матерь Божья, благословенно чрево твоё! Прошу! Нижайше прошу и умоляю, не погубите!

«За дело!» – приговаривал мой герцог и с замаху, с замаху, вот так, словно молоток, опускал сапог с дебелой подошвой на мою голову. Губы герцога плаксиво вывернуты красным бархатом наружу, будто бьют его, а не он. Я же, Коммин, презренный похититель многих экю, существо в берете, теперь уже без берета, берет уже на полу, напротив – собран, скомкан, сосредоточен, молю о пощаде своего жестокого герцога, ползаю на брюхе, плачу, трепещу и мне, как назло, совсем не стыдно. Странности в общении, да, они есть, они есть, хотя теперь понятно, что не совсем, не наподобие тех, когда все мы – эллины.

– И ладно бы взял! Возьмите, мне не жаль! – пылал мой герцог, я, конечно, обидел его.

Три удара господину Филиппу де Коммину!

– И ладно бы попросил – я бы дал сам! Но ведь это дурно, это подло: не ставить меня в известность и таскать как крот! Только подумайте – на первом же поручении провороваться!

Четыре удара господину Филиппу де Коммину!

Опочивальня отзывается гневу моего герцога и моему бесстыдному раскаянию гулкими огрызками слов, ударам вторит с замечательной нерасторопностью «пах-пах-пах», ахающее под потолком далекой канонадой, словно где-то там за холмами монсеньор такой-то сводит счеты с таким-то при помощи итальянских бомбард. Я кричу и, как ни странно, ощущаю некое непонятное телесное возбуждение, хотя никогда не верил во все эти сладострастия с плетьми и наручниками, по крайней мере, так хотелось бы думать.

– Сы-ми-лос-ти-вы-тесь! – взываю я, Филипп Битый, Филипп Сапогоглавый.

– Будешь воровать – повешу!

Но здесь рука моего герцога утомилась продолжительным наставлением, здесь прелесть наша, мавританская танцовщица с оборванной пуговицей, яркая птица Шароле из сераля, отпрянула прочь, окинула меня скучным взглядом, то есть значит мой герцог уже не сердится?

Сердится, поэтому можешь идти. Я поцеловал ему руку, я очень просил простите, искренне, я был готов ну буквально на всё, хоть бы и стать агнцом на его лебединой вые, хоть бы и чернобурой лисой… но он непреклонно повторил ещё раз спокойной ночи, и я, причитая, удалился, а он, это последнее, что я видел, сидел на своей постели и стягивал второй сапог.

19

«Итак, я сплю, – хохотнул Карл, переодеваясь. – Я сплю, это Коммин скажет каждому. Сперва я его отделал, а потом завалился спать.»

Дверей в его спальне было две. Через одну вошел и вышел Коммин, другая – наглухо запертая вроде бы сто лет назад – открывалась в заброшенный оружейный зал, который Карл сегодня днем тщательно обследовал. Карл глянул в зеркало. Он увидел уёбка в надвинутой на самые брови шляпе и замотанного по самые глаза в матово-серый шарф. Герцог спит, а безымянный убийца открывает дверь в оружейный зал и выходит на тропу войны.

20

Карл всегда считал себя человеком чести и, в сущности, таковым являлся. С чужими женами он спал не по расчету, без приговора головы не рубил, одолженные деньги возвращал Тудандалю в срок и никому ещё не всадил нож в спину – ни собственноручно, ни при посредстве наемных убийц. После коротких дебатов с самим собой, занявших у герцога шесть ничего не значащих минут послеобеденного отдыха, он принял два решения: короля надо убить; не потому, что это выгодно (это не выгодно), и не потому даже, что Людовик его личный враг Номер Один, а потому, что убил ведь змея Георгий Победоносец.

Это было первое решение, а второе получалось из первого автоматически: о смерти Людовика следует позаботиться лично. Позаботиться так, чтобы об этом никто никогда не узнал. Наемники здесь совершенно не годятся, ибо хорош Георгий, покуривающий в сторонке, пока свора гибких молодчиков в черных масках шпыняет змея отравленными стилетами. Не говоря уже о том, что принять смерть из рук проходимцев было бы для короля Франции и мученичеством, и бесчестием. Ни первое, ни второе Карла не устраивало.

Поэтому вот что: переодеться садовником, взять с собой два кинжала, лампу и веревку, тайком ото всех покинуть замок, пройти подземным ходом, проникнуть в спальню Людовика, по возможности тихо задушить короля подушкой, при необходимости – веревкой, при крайней необходимости – заколоть; украсть у короля что-нибудь ценное для виду; затем вернуться в замок, лечь спать, поутру сокрушаться злодеяниями неустановленных личностей, потом поймать кого-нибудь для отвода глаз, повесить…

Карла вздрогнул всем телом – сенсорная молния, ураган липкого и мокрого ударил в лицо. Откуда? Карл отступил на шаг назад.

Перед ним уходил в расцвеченную неоново-зелеными угольками тьму потайной лаз. Здесь было неимоверное изобилие светляков. Тысячи факельщиков-в-себе света давали ровно столько, чтобы означить своё существование – и не более. К постороннему присутствию Карл уже успел привыкнуть, к его бессмысленности – тоже. В конце концов, у герцога был масляный фонарь, а ровным счетом ничего опасного или жуткого в потайном ходу не было. Разве только под ногами похлюпывала в меру вонючая водица.

И вот вдруг – это ощущение, словно лицо вмиг вспотело дерьмом без цвета и запаха. Разве так бывает?

21

В Перонне было место с названием «Тухлая Коптильня». Когда-то это действительно была коптильня, где делали якобы самую нежную ветчину в округе. С определенного момента, однако, на кафтане местного Срединного Мира отлетела надцатая застежка и ветчина стала гнить в одночасье. Что ни делал хозяин коптильни – порол подмастерьев, менял рецепты, переключался со свинины на дичину, а с дичины на рыбу – ничего не помогало, продукты то обугливались, то гнили и неизменно смердели.

Он разорился и вскоре повесился. Его семья бежала прочь из проклятого места. По совету одного доброго священника коптильню сожгли. Желающих расчистить пепелище и занять пустующее местечко не сыскалось. Так неподалеку от дома сборщика налогов образовался заросший бурьяном пустырь, где по-прежнему возвышались полторы добротных стены и шесть столбов, некогда подпиравших крышу. Вот эти-то руины отец мэтра Ганевье и избрал в качестве наилучшего выхода из подземного лаза.

Лаз начинался в заваленном обгоревшими балками и пеплом подвале «Тухлой Коптильни», оканчивался за старым камином в доме Ганевье и имел для Карла такую историю.

Когда проворовавшийся сборщик налогов увидел у себя под окнами вояк из городской стражи, он сразу же понял, что уличен, что тюрьма неизбежна и вознамерился бежать. Он и правда исчез из-под самого носа обескураженных стражей, но перед городскими воротами был опознан самим герцогом Карлом, который как раз въезжал в город (месяц назад, чтобы собрать вокруг Перонна все боеспособные части для решающего сражения с Людовиком). Герцог посмотрел сквозь беглеца и рассеянно заметил: «У Вас ужасный вид, мэтр Ганевье. Чем Вы так напуганы?»

Сборщик налогов был перепачкан в саже с головы до пят, бледен (там, где не черен), по его разорванному воротнику полз погасший светляк, он держал медную ручку от дорожного сундучка, а вот того, чему следовало под нею обретаться, не было и в помине.

«Ваша Светлость? – пролепетал Ганевье. – Какая честь…»

«Вот он!» – гаркнул появившийся из-за угла солдат городской стражи.

22

Карл был заинтригован и первые допросы вел лично.

На дознании мэтр Ганевье говорил много, искренне и совершенно неправдоподобно. Он сразу же согласился с тем, что брал взятки, умышленно занижал доходы почти всех здешних цехов, невесть зачем признался в связи с супругой местного короля фальшивомонетчиков и обстоятельно рассказал герцогу о потайном ходе. Но именно этот рассказ путал все карты. Получалось, что Ганевье, убегая из дому, прихватил кровно украденное в маленьком дорожном сундучке. Он пошел лазом (которым никогда раньше не пользовался, но о существовании которого знал от отца) и, поскольку убегал в спешке, попал в кромешную тьму, испещренную светляками. Когда он был на середине пути, за его спиной отчетливо послышались шаги, он утратил самообладание, побежал, упал, поднялся, вновь побежал, разражаясь благим матом, и не скоро заметил, что с ним нет золота-брильянтов – одна лишь мокрая от пота медная ручка. Возвращаться назад было страшно. Он смирился с судьбой и вылез посреди «Тухлой Коптильни». М-да? Ей же ей.

«Видите ли, Ганевье, – сказал Карл после того, как он и подследственный прошли туннель из конца в конец и не обнаружили в нем ни сокровищ, ни таинственной бесплотной субстанции, хлюпающей по воде в целях имитации человеческих шагов. – Тем, что Вы честно во всём признались и каетесь в своих грехах, Вы почти спасли свою жизнь и имущество своей семьи. Но, боюсь, Вы не такой простой субъект, каким пытаетесь себя изобразить. Вы где-то ловко припрятали свои сокровища и надеетесь, покантовавшись пару-тройку лет в каменном мешке, попасть под амнистию по случаю не то взятия Парижа, не то моего сорокалетнего юбилея. Вам грезится обеспеченная старость и байки о том, как Вы ловко обули самого герцога Карла. Но, Ганевье, я клянусь повесить Вас, если Вы не признаетесь, где спрятали деньги.»

К счастью для мздоимца, через пару дней Людовик забросил первые удочки насчет мирных переговоров и Карл, чуя в оси дом-Людовик-лаз невысказуемый пока, но достаточно весомый серовато-багровый смысл, временно оставил свои угрозы.

Ганевье продолжал талдычить о том, как едва не поседел в подземелье, и наотрез отказывался изменять показания. Но Карл его не вздернул, отнюдь. Вместо этого он познакомился с женой и дочерьми Ганевье, заверил их, что хозяину дома в тюрьме хорошо и, если только разыщутся пропавшие сокровища, его можно будет со временем помиловать. Но главное даже не сундук – много ли в него влезет по сравнению с герцогской казной? – а примерное поведение домочадцев во время визита короля. Примерное поведение подразумевает: вежливость, обходительность и сдержанность с королем (не будем забывать – он наш враг); молчание и ещё раз молчание обо всем, что произошло с отцом и мужем; полное безразличие к незнакомым и таинственным личностям, которые вдруг могут появиться средь бела дня или темной ночью в доме – это друзья.

23

Карл простоял неподвижно около минуты. Потом он резко выхватил кинжал и крест-накрест перечеркнул его острием воздух перед собой.

Возвращаться было нельзя – так выйдет совсем плохо. Интересно, кто здесь всё-таки топал вслед за Ганевье? Впрочем, это не столь уж интересно. Лучше уж пусть останется тайной навсегда.

– Кто ты ни есть – дорогу герцогу Бургундии! – Карл не кричал, он произнес эту вопиющую глупость совсем негромко, но интонировал так, словно был собственным герольдмейстером.

Светляки на три шага впереди разом погасли. Спустя мгновение они зажглись, зато исчезли те, что были дальше. Потом появились и они, но вслед за ними растворилась во тьме следующая порция и так дальше – словно бы черное кольцо, обымающее изнутри подземный ход, отлетело от Карла прочь. Воздух вроде бы посвежел, ощущение невесть какой дряни исчезло.

Выходит, дело не в Льеже. Если так подумать, он готовил убийство короля каждым своим шагом в Перонне ещё задолго до известия о мятеже. Готовил так, что сам был уверен в своем неукоснительном следовании правилам игры. Мягкие условия мира – чтобы королю спалось крепче, дом Ганевье с этим вурдалачьим лазом – чтобы полегче до короля добраться, льежский мятеж – чтобы иметь в своих глазах веские оправдания. Мятежом попахивало с июня и было ведь совершенно очевидно, что Коммин и д’Эмбекур не управятся; герцог легко мог умиротворить горожан, послав по весне в Льеж человек пятьсот своей пехоты. Или вот сегодня – комедия с гонцом. Да стоило прозвучать словам «Льежцы, сир» – и он уже знал всё вплоть до вот этого шага, хлюп, и следующего шага, хлюп, и этих ступеней, и этой ниши справа, которую приметил ещё во время розысков сундучка Ганевье. Там, в двух кварталах от короля, он лгал самому себе, когда силился припомнить что там в Льеже своего, какие там сеточки и парча, а его тень была уже здесь, уже снимала компрометирующие мокрые сапоги, которыми так просто наследить, уже прятала их в нише, уже поднималась вверх по тесной винтовой лестнице.

– Кстати, а что Ганевье? – спросил Карл у своей тени. – Он ведь знает, что я знаю о потайном ходе. Он поймет, какие злоумышленники убили короля.

– Ты ведь клялся его казнить, если не сыщется краденое? Вот и ответ.

– А если сыщется?

– И если сыщется – тоже.

– А его семья?

Второй удар был сильнее первого. Массивные, смолистые капли хлестнули герцога по лицу, по груди, по босым ступням. «Да что же это такое, Господи?!» – герцог не испугался, он просто спросил.

24

Карл прошел сорок ступеней, но взмок так, словно взобрался на вершину башни Эйфеля. Вот плита, глухая лишь с виду. Четыре каменных розы в углах. Карл запомнил их расположение и погасил лампу.

О левой нижней – забыть, правую нижнюю – облобызать, левую верхнюю нежно обвести пальцем против часовой стрелки трижды, в средоточие лепестков правой верхней – подуть. Неожиданно громко Карлу отозвался ветер, взревевший в дымоходе где-то над головой. Ветер заглушил скрип-шорох, вместе с которым плита ушла в подпольный паз.

Где почивал Людовик последние три ночи, Карл осведомился ещё вчера у старшей дочери Ганевье – той, что музицировала. Но это герцогу требовалось лишь затем, чтобы туда не пойти. Карл был уверен, что после сегодняшнего кипежа осмотрительный Людовик обязательно переменит спальню – Его Величество очень не дурак, иначе недоброжелатели уже давно протоптали бы дорожку к королевской глотке. Но вот здесь король наверняка перемудрил, потому что иной пристойной опочивальни без окон (при малейшей опасности Людовик всегда выбирал спальни без окон), кроме той, где находился старый камин, в доме Ганевье не было. На этом и строился расчет Карла – напугать Людовика своим отказом от мира, неизвестностью, дополнительной охраной, чтобы он выбрал самую глухую нору. А именно ту, мазутная тьма которой сейчас затопила герцога с головой. Карл узнал это ощущение – комната была заполнена той же дрянью, первые капли которой стеганули его у подножия лестницы.

«Вот я и пришел», – заключил Карл, медленно-медленно складываясь вдвое и на полусогнутых выбираясь из камина. Его призрачной ловкости сейчас позавидовала бы и Накбюка.

Что он констатировал кроме очевидного?

Что не знает второго такого подлого, лихо закрученного, подозрительно ненадежного плана, который столь быстро подвел бы одного государя к устранению другого.

Что проявил удивительное благодушие, не узнав даже имени гонца из Льежа, не осведомившись у Ганевье, зачем, собственно, этот лаз понадобился его отцу, и не удосужившись расспросить Жануария, а почему, почему всё-таки нельзя было провести переговоры там, где штукатурка ухлопала кошку кюхенмейстера.

Что легко убивать мечом, тяжелее – приговором, а так, по-палачески, он не умертвил в своей жизни даже курицу, да и охотиться Карл не любил.

Что самый матерый, самый мрачный налим, любитель жирного ила и глухих омутов, в таком кромешном, конденсированном мраке умер бы от ипохондрии.

«Нет, не надо», – внятно сказал Людовик и завозился, переворачиваясь с боку на бок.

Карл замер. Это точно король и он… что, не один?

«Да пустое, пустое», – с усталым раздражением бросил Людовик и через минуту тягостно, печально застонал.

Карл прикинул, что до кровати Людовика четыре шага. Но ведь обязательно подвернется под ноги что-нибудь неуместное – столик, стул, книга, в изнеможении отброшенная на пол, или змея. Карл поймал себя на том, что последнее предположение всуперечь здравому смыслу показалось ему самым близким к истине.

«А, а, а, а».

"А" что? Людовик не стал уточнять.

Карл наконец сообразил, а точнее уговорил себя в том, что Людовик спит, причем спит один, а всё услышанное – лишь три унции королевского сна. Герцог собрался пойти на голос, когда Людовик вдруг отрывисто сказал «Хорошо, сейчас» и вслед за этим завозился пуще прежнего. По шорохам, поскрипываниям кровати, шелесту шелка о кожу, увенчавшимся глухим туп-туп, Карл, что твой VAX <семейство суперкомпьютеров.>, экстраполировал кинематический образ короля: король сел на кровати, опустив ноги на ковер.

Проснулся, потому что…

…хочет отлить – 65%;

…замучил ночной кошмар – 30%;

…очень есть хочется – 4%;

…чует близкую смерть – 1%.

Сейчас король позвонит в звоночек, да?

Карла это не смущало. За его спиной был камин. Достаточно скользнуть в него и ступить на одну нарочито приподнявшуюся плиту пола, чтобы дверь с четырьмя розами совершила обратный ход и стала непреодолимой преградой на пути преследователей (до изобретения ньютоновской механики с законом сохранения было проще и ничто не мешало девяти центнерам гранита сновать вверх-вниз по воле пружин и противовесов).

Король в звоночек не позвонил.

Король поднялся – три водоворота тьмы разошлись от него в стороны, задели Карла спиральными рукавами, разбились о стены.

Карл поднес к губам и поцеловал теплую сталь кинжала.

Людовик пошел на герцога. Карл слышал его приглушенные шаги и ему даже показалось, что он видит силуэт короля, окруженный тусклой короной – такая бывает во время полного солнечного затмения. Сейчас этот тусклый багрянец окажется от него на расстоянии вытянутой руки.

Король не сделал рокового шага. Тогда вперед шагнул Карл, выбрасывая в ударе правую руку. Вместо того, чтобы рассечь кожу и, преодолевая приятное нарастающее сопротивление, проникнуть в королевское мясо, кинжал ударился о твердую преграду, с тихим немелодичным звоном соскользнул вбок и, вывернувшись, упал на ковер. Это было очень странно. Но ещё страннее было то, что Людовик не испугался и не закричал. Он, казалось, вообще не заметил удар Карла, которым можно было свалить наземь теленка.

Король сделал ещё один шаг.

Карл наконец испугался.

Пальцы – широкие, цепкие пальцы короля, пальцы из железного дерева – сомкнулись на герцогской шее. Карл почувствовал их так явственно, словно не было на нем семи слоев шарфа, друга всех ночных убийц. Карл закричал – ужас рвался из каждой поры его существа, он не мог сдержать его, он мог взорваться.

За дверью кого-то встревоженно кликнули на шотландском и несколько раз грюкнули ручкой. Потом, на кагтонном фганцузском, потребовали: «Откройте, Ваше Величество!»

Карл уже не мог кричать – пальцы Людовика с каждым мгновением всё глубже впивались в его шею. Герцог захрипел.

Карл с четвертой попытки нащупал на съехавшем вбок (когда успел?) поясе ножны второго кинжала. Они были пусты. Да что же это?!!

«Долго ещё?» – кротко спросил Людовик.

Король определенно чувствовал себя непричастным к прогрессирующему убийству герцога Бургундского. Его Id <бессознательное (англ.).> желало обратно в теплую постель.

Снаружи дверь штурмовали подручным тараном, на все лады склоняя «Ваше Величество». Карлу показалось, что он узнает голос Сен-Поля.

Герцогу раньше в голову не приходило, что государя можно просто ударить в пах. Карл ударил.

Вот теперь Людовик проснулся и взвыл. Руки короля убрались с горла Карла, а больше герцогу ничего и не было нужно.

Он забыл, что пришел сюда, чтобы убить Людовика. Он не подумал о том, что дверь крепка и надежна, она может простоять ещё долго и теперь самое время задушить Людовика, как он и решил в беседах со своей тенью.

Перепуганной лаской Карл скользнул в камин и уютный шорох гранитной плиты за его спиной был ему слаще пробуждения, которого всё не было, которого не было и быть не могло, потому что герцог не спал.