Текст книги "Карл, герцог"

Автор книги: Александр Зорич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 53 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

7

В конце концов Карл просто отказался от ответственности, благо на то были вполне уважительные причины.

– Ну вот что, Филипп. Сегодня были плохие вести из Брюсселя. Отец при смерти. Я должен ехать. Я оставляю с тобой солдат и даю тебе лично тысячу экю. Единственный человек, который достоин в этом городе доверия – архиепископ. За капитана с тобой будет младший д’Эмбекур, но на него пока надежды мало, убивается по отцу. Будешь здесь моим наместником со всеми судебными полномочиями. Потом я тебя отзову.

– Но, сир, это слишком большая честь для меня, – начал одуревший Коммин. Его распирала гордость, страшила ответственность, манила тысяча экю. Такие кошмарные деньги ему и не снились.

– Честь нормальная, – сухо сказал Карл, который, как и все властители, недолюбливал подданных, манкирующих монаршей милостью под благовидными предлогами. – Ты неглуп, ты хорошо знаешь фландрскую придурь и, в конце концов, ты не струсил тогда, на дороге. Теперь о деньгах. Двести из них – твой первый разовый пансион. Восемьсот – на дело. Присмотрись к архиепископу, он должен стать нашей опорой в Льеже. Может, ему нужно навербовать пару сотен англичан для порядку – пусть вербует. Или просто мужику захочется вызолотить очередной посох – оплатишь и это. Понял?

– Понял. Мы его хотим подкупить, – сказал Коммин как нечто само собой разумеющееся.

Карл усмехнулся.

– Да. Хотим. Но впредь называй вещи чужими именами. Не «подкупить», а «привлечь на свою сторону», а лучше – «обратить к справедливости».

8

Карл хорошо держался в седле и ему легко давались батальные экспромты. Карл был практически один, когда, опередив свой отряд на пол-лье, он ворвался в крохотную никчемную деревню, запруженную пехотой короля. Не помню, подыскал ли я тогда уместную строку из Гомера, но зрелище было по-настоящему великолепное: граф Шароле, без лат, лишь в клепаном нагруднике, отчаянно бранящийся скорее от испуга, нежели от присущей ему горячности; Филипп д’Уаньи, знаменосец; Жан Каде, толстый женоподобный здоровяк, сын парижского врача, плута и отравителя; я, юный и златоволосый, как святые воители на плафонах итальянских церквей – четыре всадника в цвету, дворяне из дворян, среди дешевых проходимцев из семей с сомнительной репутацией.

Мы сразу же потоптали двоих, каких-то нерасторопных. Остальные побежали. Карл врезался в самую гущу, бранясь уже спокойно и с достоинством, когда дошлый пехотинец, по виду швейцарец, ударил графа копьем в живот. Он был немедленно зарублен мною, а Карл тогда только надсадно закашлялся, словно поперхнулся. Потом налетела королевская кавалерия и сразу же убила Филиппа д’Уаньи. Нам предлагали сдаться в плен и ранили Карла повторно, на этот раз в шею, но наконец подоспел наш отряд и кавалеристы ускакали. Сражение в тот день было, конечно, проиграно, но мой граф утешился шрамами, которых раньше ему так недоставало.

9

Из всех Великих герцогов Запада Филипп Добрый пробыл у власти дольше всех и отошел в мир иной с легким сердцем. Он оставил крепкое государство, взрослого наследника и трепет в сердцах врагов.

Умер он 16 августа. А потом, когда все как следует проплакались, приняли посольства со всей Европы, отстояли на заупокойных мессах и перессорились над завещанием (ссорились бастарды, разумеется; Карл величественно проигнорировал эти мелкие дрязги), наступила зима.

В этом году больше не воевали, а в августе следующего, 1468 года, после нескольких удачных демаршей Карла в направлении Парижа, Людовик запросил мира.

10

Оба, и Карл, и Людовик, не очень-то любили вспоминать о том, что они не одни в геополитической вселенной. Ведь, помимо них, было в Европе ещё много буянов, наделенных собственными землями, замками, крепостями, сокровищами и, главное, собственным честолюбием. Был весьма могущественный герцог Бретонский. Были герцоги Анжуйский, Беррийский, Савойский, Лотарингский и многая, многая прочая. Были королевство Кастилия и королевство Португалия, королевство Англия и королевство Сицилия, была Фландрия с её мятежными городскими магистратами и Шотландия с беспокойными танами. Был Швейцарский Союз. Была тяжелая и хмельная гроздь итальянских республик. Была, в конце концов, необъятная Священная Римская империя. Каждый всегда мог ударить в спину, порою составить компанию в кровопускании третьему лишнему, изредка – повернуться ко всему миру спиной, тем выказывая себя принципиальным нейтралом.

Все мудрые и утомительно конгениальные политические решения сводились к тому, чтобы подписать за себя представительную кодлу задиристых суверенов, заручиться нейтралитетом боязливых и, возогнав боевой дух союзников щедрыми посулами, устроить недругу внушительную демонстрацию. Кровавую баню – вовсе необязательно. А вот демонстрацию – да. Вслед за этим перепуганный недруг принимает условия мира, делится землями и денежкой, а удовлетворенная кодла расходится по хатам до следующего раза. Остальное – нюансы.

Так уж получалось, что англичане, бургунды и герцог Бретонский составляли одну относительно устойчивую команду против Франции. Зато у французов была и в Англии, и в Бургундии своя пятая колонна. В Англии – шотландцы, во владениях герцогов Бургундских – богатые, жадные и вольнодумные фландрские города: Льеж, Гент, Брюссель, etc. Когда французские короли хотели насолить бургундам, они раздували во Фландрии мятеж. Когда англичанам – женились на шотландских принцессах. Поэтому первой женой Людовика была Маргарита Шотландская. Поэтому очередным местом командировки Оливье ле Дэна, лучшего резидента Людовика, стал Льеж.

Когда ле Дэн и с ним двое профессиональных киллеров въезжали в Льежскую область по благообразной легенде странствующих жонглеров, Людовик получил пренеприятное известие. Герцог Бретонский – в последний год хворый, а оттого нейтральный, как аргон – неожиданно поправился и взялся за оружие. Людовик как раз собирался дать бургундам генеральное сражение, когда у него в тылу появились бретонцы.

Людовик пораскинул мозгами, взвесил шансы на победу и заключил, что в этом году воевали уже предостаточно и не стоит пытать счастья в сомнительной свалке на два фронта.

Карл принял его послов благосклонно. Да, можно поговорить о мире. Да, можно попросить бретонцев вернуться в родные пенаты. Да, можно разойтись за отступные. Но разговор возможен только с Людовиком лично и только на его, Карла, территории – в Перонне. При этом он, Карл, может дать гарантии личной безопасности государя лишь в том случае, если армия короля не сдвинется с места, а сам король явится со свитой не более чем в сорок человек.

Людовик согласился и (три пишем – два в уме) послал вдогонку за ле Дэном гонца. «Операцию отменить, в Льеже не баламутить, вернуться в Париж и ожидать дальнейших указаний. Центр.» В двадцати милях от Льежа королевского гонца убили четверо нищих крестьян, сдуру принявших его за бургундского сборщика налогов. Но Людовик об этом не знал.

11

Третье подряд солнечное утро наступило в полном соответствии со вчерашними знамениями и наконец-то принесло герцогу облегчение. Ловкий Жануарий освободил от щетины не монаршие, но помазанные скулы, щеки и то, что не имеет имени, однако же предохраняется в бою верхней пластиной нагрудника, то, что покрывает заднее полукружие скрипки, то, что всё-таки обрастает щетиной.

Карл, чуть запрокинув голову назад, растянул пальцами красивый шрам и с легким беспокойством удостоверился, что его уже почти не видно, что он сам, не хранись в его памяти сотен слепков с этого восхитительного шрама, который помнился ему ещё совсем свеженьким, юным, сочащимся кровью и сукровицей, потом постарше, взятым коричневым струпом, зрелым, розовым, медленно утопающим в коже, слепнущим, бледнеющим и безвозвратно уходящим в прошлое, он сам едва ли разыскал бы его без посторонней помощи – чьей?

Карл был почти здоров, и всё-таки улыбнулся печально, поддавшись на мгновение какой-то неуместной, дикой и вообще невозможной для него мысли о бренности бытия. Печальная улыбка тоже была лицевым жестом невероятным, столь же невероятным, как, например, имя того, что обрастает щетиной, но не щека, не скула, не шея. Уличив зеркало в лживости – улыбалось оно, зеркало, не я – Карл оттолкнул руку Жануария, служащую обманщице (зеркало est feminium и только feminium <женский род (как грамматическая категория) (лат.).>) отнюдь не изящной подставкой, и на волнах слабости проплыл в трапезную, где шум голосов пел ему о беспутной пышности бургундского двора. Двести четырнадцать персон, допущенных к столу, мой Бог, больше, чем у Шарлемана и Александра Великого, взятых вместе! Хорошо, очень хорошо, что все здесь не уместились. И погано, препогано – близкий мир, чёртов мир, плакали все благовидные предлоги уложить десяток-другой баронов под любым парижем, будь то Париж или не Париж.

– Доброе утро, сеньоры! – пророкотал он Ричардом Львиносердым, впитывая звон отзывчивых хрусталей, млея в льющемся отовсюду восхищении, растворяясь в преданности и улыбках. И часом позже, сытый, доодетый, подобревший, подсаживаемый в седло мощнодланными оруженосцами, проворковал себе на ушко, как хорошо было бы удвоить количество придворных и тем самым учетверить, удесятерить число зеркал, в которых сияешь.

12

Король Франции Людовик XI проехал через пероннские ворота почти частным лицом. Его свита была бедна, отряд бургундских конных арбалетчиков больше походил на стражу, чем на почетный караул. Собственно, являлся, не походил, и Людовик мог лишь утешаться длинным перечнем родственников и ларов, которые были умерщвлены коварством неприятеля на переговорах.

Король знал, что оборачиваться нельзя. Обернувшийся всегда рискует увидеть за спиной Содом или что похуже. И всё-таки Людовик дерзко обернулся, как скифский наездник, целящий в преследователя. Сир, ворота уже заперты, сир.

Свита Людовика, сомневающаяся, молодящаяся, зашуганная, двигалась от ворот куда-то (никто не знал куда) в глубь города. Встречный же кортеж, во главе с Карлом, шел шагом – уверенный, сытый, нахальный – навстречу ей. И в этом не было ничего от шахмат.

Кюхенмейстер некогда поделился с Карлом соображениями насчет брюссельского салата. Не только он сам, но и вообще никто из его собратьев по ремеслу не знал наверняка – такова была вера кюхенмейстера – что это за салат, чем его приправляют, из чего составляют и зачем, но когда гости сеньора требовали «Нам брюссельского салату, живо!», ему ничего не оставалось, как приготовить нечто сообразно одному золотому правилу кухонного катехизиса, такому: класть только самое свежее и вкусненькое и ничего не варить. Тогда говна точно не выйдет!

Если сегодня получше смешать, накрошив и нарезав, улыбчивые зеркала, обожание женское жужжание восхищенное, предвкушение триумфов, бенефиций и в конце концов столь выгодное стратегическое положе-(«О, наконец-то враг мой во власти моей!» – мог бы торжествовать недалекий, дешевый мститель внутри Карла)-ние и подсолить это добрым расположением духа, то получится… получится… получится недурной пероннский салатец. Откушайте, почтенные монсеньоры!

13

На другом конце улицы показался Людовик в сени лилейного штандарта. Это для Карла. Для Людовика – наоборот, на другом конце улицы показался герцог в сени штандарта андреевского.

Король ожидал худшего и был исключительно удивлен легкостью герцоговой фигуры, что смотрелась в седле как пригласительный знак из шамбалийского алфавита. «Возможно, всё равно меня посадят в башню», – подумал Людовик, не решаясь окончательно расстаться с мрачным предвкушением бургундского коварства, не решаясь поверить в спасение, извлечь правую стопу из могилы. Но герцогская лошадь уже пошла на рысях и, не успел король, не успел король что бы то ни было, как Карл был уже рядом, Карл уже спешился, не роняя ни грана достоинства, и – на глазах у двух замешкавшихся свит предложил государю Франции помощь в нисхождении на землю.

– Рад приветствовать Вас, мой государь! – Карл кивнул; все прочие, все до одного поклонились.

Прадед Людовика, король Франции Карл Мудрый, был родным братом Филиппа Храброго, прадеда Карла. Помимо этого, несчастная Екатерина, первая жена Карла, была родной сестрой Людовика. Обычно Карл и Людовик, обреченные быть врагами и канонами социал-дарвинизма, и кармическим переплетом с Изабеллой, о своём родстве ровным счетом ничего не думали, ибо самого факта родства не помнили. Но для Людовика час пробил:

– Приветствую Вас, брат мой!

«Какой брат? Во Христе, что ли?» – Карл не понял, о чём это король. Ну да ладно.

Пять минут говорили о погоде. Потом – о здоровье родственников. Потом – об урожае. На переговорах всегда так: принужденная болтовня и нервная зевота. А на втором плане шуршат мысли о том, как было бы смачно дать собеседнику в рыло. Да нельзя, жаль.

14

Протокол переговоров был прост.

День первый. Король размещается в доме мэтра Ганевье, пероннского сборщика налогов.

День второй. Король отдыхает.

Не понятно, стоп. Людовик почуял неладное. Почему я и моя свита должны тесниться в доме сборщика налогов с ужасным именем Ганевье? А как же замок?

Замок здесь сильно обветшал, приличный вид сохранил только обеденный зал, большая часть замка к жилью не пригодна, а меньшая уже занята герцогом и его людьми. Зато дом сборщика налогов не в пример замку чист, светел, просторен. Хозяин сейчас сидит в обезьяннике за казнокрадство, а его жена и дщери милы, приветливы, куртуазны. Старшая дочь, кстати, превосходно музицирует.

Всё это Карл сообщил королю беззаботнейшим и легкомысленным тоном, а о потайном лазе, ведущем прямо в сердце дома, беззаботно и легкомысленно промолчал. Людовик Карлу по привычке не поверил, но делать было нечего. Король подавил вздох и вернулся к протоколу.

День третий. Король знакомится с бургундскими условиями мира.

Знаем мы эти условия. В них, наверняка, весь расписной кодекс политических и финансовых выгод, который Карл и его советники то существенно пополняли, то незначительно подправляли по мере того, как он, Людовик, приближался к Перонну.

Людовик позавидовал Карлу. Он знал, как это сладостно – исчислять свою выгоду в тысячах тысяч золотых экю, свободно конвертировать их в роты кондотьеров, в когорты фавориток, в эскадроны оленей, стронутые с места переливом охотничьего рожка, ткать из денег любую вселенскую материю на свой вкус, обращать их кругами и спиралями, находясь в центре блистательного мира, где лёт комет и блеск светил подвластен тебе через сметливого казначея, где солнце несет твой чеканный профиль, мой Solaroi Invictus <Король-Солнце Непобедимый I (фр., лат.).> I. Но солнце этого дня – Карл, ему же, Людовику, всё это фуфло не иначе как наболтал во сне какой-нибудь бесплотный душок, продажный клерк из англо-бургундского департамента Тартара, и он, Людовик, полжизни велся этим трепом, как оказалось, только затем, чтобы в конце концов очутиться в пасти пероннской ловушки.

Хотя какая ловушка, монсеньоры? Над всем Перонном безоблачное небо! Людовик не знал – какая, и это было хуже всего.

День четвертый. Мир.

«Знает, пес кровавый, что мне от его условий не отвертеться и любой кабальный мир для меня лучше, чем каменный мешок».

День пятый. Торжества по случаю мира.

День шестой. Торжества продолжаются.

День седьмой. Окончание торжеств.

«День восьмой. Король, обобранный до нитки, наконец-то свободен», – мысленно завершил протокол Людовик, скептически изучая серокаменную образину своих новых апартаментов. Дом сборщика налогов был похож на заброшенную крепость. А в заброшенных крепостях всегда либо тюрьма и узники, либо пустота и то, что оставили от узников грызуны.

15

Три дня всё шло нормально. Король разместился. Король отдохнул. Король получил условия мира на десяти страницах и многокрасочное приложение к ним с картой Франции о двух листах, где змеились новые демаркационные линии и новые андреевские кресты реяли над оккупированными французскими крепостями. Заметив среди прочих замок Шиболет, Людовик фыркнул.

Условия были на удивление приемлемыми. Особенно впечатляло джентльменское предложение Карла обменять военную добычу и пленных – и того, и другого у бургундов было вдвое больше. Репарации Людовик тоже нашел вполне божескими. В общем, мир как мир: проиграл – плати.

В ночь на четвертый день, означенный в протоколе как «Мир», пошел проливной дождь. В гостевом зале пероннского замка с апокалиптическим грохотом посыпались толстые пласты штукатурки. Модные фрески итальянского пошиба изгадили мебель, гобелены, персидские ковры и убили черную кошку бургундского кюхенмейстера по имени Накбюка. Грациозную мученицу обнаружили с задушенной крысой в зубах. Сей символ – не то смерть на бранном поле с недругом в железных объятиях, не то гибель при спасении брата меньшего – тронул многих.

В гостевом зале намечалось торжественное подписание мирного договора, клятва на кресте Шарлемана и проч. Мусор можно было убрать за полчаса, но место, замутненное смертью Накбюки, Жануарий Карлу отсоветовал.

– Бог с ним, с этим залом, сир, – сказал он скучным голосом. – Не стоит.

– Если не стоит, тогда иди и позови Луи.

Жануарий знал, что говорил, а Карл не знал, отчего так легко согласился. Он просто подумал, что проехаться верхом до дома Ганевье тоже было бы неплохо, а Накбюка – вполне пристойный предлог для суеверного Людовика.

– Скажи всем, пусть собираются. Мы едем к королю. А ты едешь втрое быстрее нас, сейчас, немедленно, и говоришь, чтобы он ждал нас у себя.

– А не много ему чести? – осведомился Луи.

Это был тот редкий случай, когда Луи недоумевал искренне, а не ради подыгрыша Карлу: ведь если король не поленился приехать в Перонн, значит по всем правилам преодолеть расстояние от своей временной резиденции до замка тоже должен король.

– Много, – кивнул Карл. – Но что он на неё купит?

Если бы прагматичный игрок в «Цивилизацию» и дальше прогрессировал в герцоге такими темпами, то, возможно, лет через десять он смог бы одолеть не только Людовика, но и Турку. Однако игроку в Карле предстояло умереть совсем скоро.

16

– Льежцы, сир.

Гонец был взволнован – гонец был взмылен – гонец был гонец – волоча за собой дымчато-пыльный шлейф он – плоть от плоти войны – пакет за пазухой пахнет потом (…), порохом (!), победой (?) – меняя лошадей, как сапфическая королева меняет мимолетных фавориток, как денье меняют на су, как флеш-рояль меняют на каре королей, гонец – дорогу Его Герцогской Светлости посланцу! – косматой звездой прочерчивает земное отражение небес – вот, князю Пикколомини, да, князю – а в конце пути его ожидают: а) златая чаша; б) нашивки штабс-капитана; в) буковая плаха.

Ещё секунду назад не было и намека на гонца, и вот извольте: какая бездна породила тебя, огненный отрок, и что за герметические слова на устах твоих? – Карл молча вскинул соболиную бровь.

– Они снова принялись за своё!

Одет со вкусом, если только богатство есть вкус, похож на англичанина. Из Бретони?

– Прекрасно, дружок, прекрасно, – отмахнулся герцог, как если бы ему донесли, что кушать подано или что-нибудь о погоде (денек, мол, стоит ясный). Разумеется, ясный, и всякий может этому радоваться вволю. Затем мысль Карла зацепилась за конец фразы, за своё. За какое такое своё принялись льежцы? Льеж – город славный. Так что он имеет в виду, этот хлыщ? Что в Льеже там своего? Парча с ниточкой голубой. Вепрь красный. Ещё сетки для волос, подковы и собор. О да, льежский собор. Что же это они – принялись за собор? Доедают его? За свой Сан-Марко (или что там у них – Нотр-Дам де Льеж?)

– Ежели я Вас правильно понял, Льеж снова бунтует?

– Всё верно, – отвечал доносчик. – Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Со всеми вытекающими. Знаем мы эти последствия. Снова разрезали, небось, архиепископа на куски, швыряют ими друг в дружку, горлопанят про вольности и омерзительно, на грязнейшем фламандском, сквернословят.

– И сколь долго это про-г-гх-должается?

(Карл прочистил горло – пора было командовать).

– Четвертый день пошел.

– Ну, – потребовал подробностей Карл.

– В Льеже застрелили из лука старшину колбасного цеха. Говорят, стрела была английской. Какой-то человек – вроде, бродячий жонглер, а по виду сущий дьявол – поднял мастеровых против нашего гарнизона. Англичане сразу же бежали, а сир де Эмбекур и архиепископ Льежский, не имея в достатке людей, заперлись в ратуше. Полагаю, их уже… нет в живых.

«Стрела была английской… сущий дьявол…» Карл знал только одного человека, при описании внешности которого все, не сговариваясь, ограничивались инфернальным лексиконом. Этого человека звали Оливье ле Дэн. Карл давно собирался подослать к нему наемных убийц, да мешал дворянский гонор. Видать, всё-таки придется. Но прежде – король. Потому что д’Эмбекура и сенбернара-архиепископа королю простить нельзя.

До резиденции Людовика оставались два квартала. Это было совсем немного, и всё же больше, куда больше, чем в своё время до Дитриха. С несвойственной минутам ярости прозорливостью герцог прикинул, что если бы не Накбюка – сидеть им сейчас с Людовиком бок о бок в гостевом зале, и катиться сейчас, вот прямо сейчас, королевской голове по мирному договору. Потому что – и это Карл тоже осознал с ледяной трезвостью – он убил бы короля раньше, чем успел бы об этом подумать. А так он убьет его, как следует подумав. Именно так, как обычно поступает сам Людовик.

Карл развернул коня поперек улицы и посмотрел на своих людей. Они, разумеется, всё слышали. То есть ближайшие слышали, а остальные уже получили льежские новости через вторые-третьи-четвертые руки. На лицах, перепетый на разные лады, читался вопрос: «Что же теперь будет? А, герцог?»

Карл, едва заметно улыбаясь, снял с пальца крупный перстень с тремя бриллиантами. Демонстративно, чтобы все видели.

– Монсеньоры, – сказал герцог, – здесь, в Перонне, случилось досадное происшествие. Только что, – Карл улыбнулся шире, – у меня похитили шкатулку с драгоценностями, в том числе и великолепный перстень «Три брата», который был люб и дорог всей Бургундии. Я тяжело переживаю потерю милых сердцу фетишей. Подписать сегодня мирный договор не получится – от расстройства я не в силах шевельнуть рукой. Повелеваю удвоить городскую стражу, с особым же тщанием стеречь короля. Может статься, что злоумышленники, не удовольствовавшись кражей этого перстня, – для самых тупых Карл вознес «Трех братьев» над головой, – пожелают покуситься на имущество и, упаси Боже, жизнь короля Франции. Поэтому рота конных арбалетчиков должна немедленно оцепить дом сборщика налогов, мы же возвращаемся в замок.

Свита, наконец-то в полном размере оценив герцоговы ум и коварство, взорвалась ликованием. Людовика на гигу!

– Имею также письмо от сира де Эмбекур, – ввернул гонец ни к селу, ни к городу.

Ладно уж, прочтем и твоё письмо.