Текст книги "Карл, герцог"

Автор книги: Александр Зорич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 53 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

С Джакопо сошла вся старая кожа. После линьки он даже несколько посвежел. Было лишь одно неприятное обстоятельство: яд всё-таки успел оказать своё разрушительное воздействие в области раны и Джакопо стал функциональным импотентом. Но Силезио не бросил своего возлюбленного. Они немного погрустили, а затем поменялись ролями, чем и внесли свою лепту в жизнеутверждающий пафос итальянского гуманизма.

Разумеется, официально оба покушения на Джакопо были списаны на происки миланского герцога. Патриотическое воодушевление венецианских нобилей и даже низкородных пополанов не знало границ. Армия была оснащена всем самым лучшим и дорогим. При выступлении в поход Джакопо и его верному другу подвели чистокровных арабских жеребцов – подарок Венеции своим героям.

Первое сражение Джакопо блистательно выиграл – миланцы рассеялись и бежали, ослепленные блеском доспехов, оглушенные ревом труб и грохотом артиллерии. Второе сражение за мост Арколи-виа-По Джакопо свел вничью – ветхое сооружение не выдержало веса броненосных авангардов двух армий и провалилось в реку к огромному облегчению остальных. Третье сражение Джакопо выиграл по геополитическим итогам. Руководствуясь оперативной аксиомой о ключевых позициях, он занял несколько высоток вокруг флорентийского лагеря и тем вытеснил неприятеля из оспариваемой долины с развитым подсечно-огневым земледелием.

На большее Пиччинино не хватило. Он вновь оскотинел, начал зверствовать в захваченных деревнях и тайно изменять Силезио со шлюхами при посредстве примитивных инженерных приспособлений. Фортуна отвернулась от венецианской армии.

В четвертом сражении флорентийская пехота под водительством нового канцлера Синьории Бартоломео Каза, при котором Никколо и Франческо Риарио состояли комиссарами, плотными колоннами атаковала рыхлый кондотьерский строй. Недавний дождь и болотистая местность помешали Джакопо использовать преимущества конницы, да он и не пытался этого сделать. Пиччинино бросил своих людей на произвол судьбы и бежал в соседнее герцогство Модена. Силезио еле удалось его догнать.

В бедной Модене их приняли радушно – генуэзцы безнаказанно грабили герцогство и городу требовался человек с хорошими организаторскими способностями. Неудачу Пиччинино с легкостью списали на погоду и всемирно известную трусость венецианцев. Мучения Джакопо от предательской стрелы и его чудесное исцеление значили много больше.

В Модене Пиччинино задержался аж на два года, а потом переметнулся в Сиену.

Все предшественники Пиччинино, кроме его отца, не отличались особой принципиальностью. Но только Пиччинино возвел беспринципность в ранг основополагающего принципа своей житейской философии. Он прославился как неутомимый и неуловимый оборотень, способный иногда выиграть кампанию, но со всей неизбежностью проваливающий войну. Зато Пиччинино всегда довольствовался вполне скромным вознаграждением и, вдобавок, иногда исчезал, не дождавшись окончательного расчета по контракту. Это позволяло работодателям сэкономить свои активы.

Среди наемников Пиччинино пользовался ещё большей популярностью. Во-первых, он служил символом кондотьерства, своего рода культовой фигурой наравне с Сан-Себастьяном. Во-вторых, все знали, что у Пиччинино почти не бывает потерь – всем маневрам кондотьер предпочитал отход и организованное отступление, а всем полководческим стилям – тактику выжженной земли, «борьбу с неприятельской базой войны», как он поучал своих лейтенантов.

Поэтому-то Джакопо Пиччинино и его верный друг Силезио Орсини попали в фавор к Его Святейшеству и стали официальными ревнителями дела Христова во главе всего католического воинства Италии.

Потом была встреча с Карлом и перипетии крестового похода. Джакопо собирался раз и навсегда отоварить свой невиданный взлет к папскому престолу. Он заручился поддержкой всех недоброжелателей Бургундии и заломил астрономические цены. Он был готов заработать свой миллион и вместе с Силезио осесть в уютной вилле на берегу Эгейского моря.

Всему помешали гибель Карла и воскрешение Карла. В тот день, когда крестоносцы сражались даже не за жизнь, а за Идею в родосской гавани, Пиччинино очухался от эпилептического припадка только к вечеру. Что-то в нем изменилось, как после процедур доктора Кукулуса, но объяснить что именно кондотьер не брался. Ему донесли: граф, о Пречистая Дева, жив, а Йыргылман-паша, чёрт побери, разрублен графом от темени до седла.

Пиччинино оставалось только действовать. Он с неизъяснимым наслаждением поучаствовал в истреблении турок, а после отвел своих людей в глубь острова. Там они заготовили прорву провизии, а через три недели явились в крепость госпитальеров на переговоры. Пиччинино знал: Карл никогда не отважится переступить через своё благородство и не прикажет казнить безоружного. Кондотьер хотел выторговать за провиант возвращение в Италию и забвение всех «недоразумений».

– Граф Шароле и его люди отбыли домой, – Жермон д’Авье смотрел на Пиччинино неприязненно, но без ненависти. Кондотьер мог быть полезен госпитальерам как человек, владеющий дипломатическим языком и этикетом Порты. А без хорошего дипломата будет невозможно спустить на тормозах эту сумбурную кампанию. Бургундам-то хорошо – погеройствовали и смылись, а родосским рыцарям здесь ещё жить.

– Как это – отбыли? – Пиччинино покосился на трофейные корабли, которые по-прежнему стояли в строительных лесах. – То есть посредством чего отбыли?

Жермон имел вкус к эффектам:

– Природа крестовых походов чудесна, Вы разве не знаете?

– Знаю, – Пиччинино поджал губы. – И всё-таки.

– В день, когда мы изжарили и съели последнего гуся, на Родос пришли корабли Альфонса, герцога Калабрийского. Мы все считали его погибшим, но в действительности на его долю выпало фантастическое везение. Он разграбил половину Пелопонесса и улизнул прежде, чем на юге Греции появился лично Мегмет с остатками армии, которую он вел домой от Белграда. Альфонс привез столько фруктов, овечьего сыра и баранины, что солдаты играли апельсинами в снежки, а из мяса лепили турок и рубили им головы. Бургунды как дети, Вы меня понимаете. Граф Шароле на радостях посулил Альфонсу орден Золотого Руна, а Вас обещал в следующем крестовом походе изловить и публично высечь.

– Вот как? И скоро новый поход?

– Лет через сто, я полагаю.

Пиччинино ухмыльнулся. Жермон понял, что кондотьер готов говорить о делах.

– Бросьте, Джакопо, что Вам до графа, которого Вы никогда больше не увидите? У меня к Вам предложение.

АРЛЬ

1457 г., апрель, 18

В Арль крестовое воинство входило с помпой. У моста через Рону городской магистрат устроил торжественную эксгибицию: Христос промеж двух распятых разбойников; Аристотель в окружении двенадцати Добродетелей, бичующих двенадцать пороков; наконец, кое-что интересное: нимфы и наяды, как они есть, нагие, дивных форм, словно бы случайно вышедшие к мосту и замершие в ослеплении перед красотой жеребцов: паладинов и их жеребцов.

Наутро Карл, вдохновленный общением с нимфами, взял у Жануария первый и последний в своей жизни урок греческого, но тогда ему казалось, что ещё чуть-чуть – и он сможет переложить на французский Септуагинту.

Глава 10.
Перонн

1
Новый Фармакон, гл.14

(Граф Жан-Себастьян де Сен-Поль)

Герцогу к лицу иметь необычную и благородную слабость – к книгам, например. Хорошо основать библиотеку, зоологический сад или гимнасий по аттическому образцу, дать справедливый закон. Не многие понимают, что он поступает так с прицелом на будущее. Чтобы тот, кто будет ему наследовать – сын или самозванец – имел возможность случайно сжечь книгохранилище, под горячую руку разогнать педофилический гимнасий, перебить спьяну все диковинное зверье. И чтобы те, кому памятны прежние времена, могли сурово подытожить: «Нынешний герцог совсем не тот ангел, что прежний».

Вот в этом-то и соль. Как бы ни был скуп, беспутен, недалек прежний властитель – кто станет поминать старое, когда перечеркивается мелкое благодеяние или лишается силы одно-единственное попустительство? И когда наследник, эксгумировав отчие останки, везет их через всю страну, чтобы самовольно перезахоронить в нежданно возвысившемся аббатстве, одноногий ветеран, завидев процессию с хоругвями, патетически воскликнет: «Что за наказание Господне! Видно, все прямиком к Судному Дню идет, раз над нами теперь такая сволочь!»

Итак, Иоанн Бесстрашный учредил бургундское фаблио, Филипп Добрый отменил охоту на ведьм, а Карл – Карл назвал Великим Бастардом Бургундским ребенка, рожденного от дочери заурядного мельника.

Это был первый и единственный сын Карла. Он родился при неясных обстоятельствах в 1460 г. от Рождества Христова и был наречен Александром.

В 1467 году умер старый герцог Филипп. Карлу, который и без того уже три года считался наместником надо всеми бургундскими владениями с правом войны и мира, не было от смерти отца никакой выгоды, которой обычно, затаив дыхание, дожидаются у смертного одра богатые наследники. Поэтому скорбь его не была подзвучена ни детской радостью грядущего Дня Непослушания длиной во всю оставшуюся жизнь, ни восторгами по поводу трехстраничного индекса сеньорий, переходящих под его, Карла, номинальный сюзеренитет.

Когда уже было ясно, что дни герцога сочтены, Карл осадил богатый и нудный город во Фландрии, город с колокольным названием Динан. Он не помнил в чём соль, но горожане Динана когда-то сильно досадили его отцу, и подарить ему головы обидчиков прежде, чем герцог примет последнее причастие, Карл считал своим сакральным сыновним долгом.

Граф Шароле успел. Динан сдался в июле и герцог Филипп мог с носилок наблюдать, как его старинные недруги из городского магистрата один за другим ложатся под топор палача. Когда все шестеро стояли на коленях, прислушиваясь к тишине в недрах дубовых колод, Филипп прикрылся рукой от солнца, сощурился и, вместо того чтобы дать палачам «добро», пробормотал: «Чёрт, это, кажется, не те.»

«Не те», которые были, за исключением нового городского казначея, вполне теми, этого слышать не могли. Они терпеливо ждали.

«Простите, отец, – с трудом скрывая раздражение, наклонился к Филиппу граф Шароле, – что Вы хотите этим сказать?»

«Хочу сказать, что эти люди невиновны», – пожал плечами Филипп.

Карл помолчал.

«И что же Вы теперь изволите повелеть, отец?» – наконец осведомился Карл, нервничая.

«Полагаю, перед ними надо извиниться», – мерно покачивая головой, сказал герцог Филипп.

«И как Вы себе это мыслите? Я хочу сказать – извинение дворянина перед бюргерами?» – Карл ничего не мог с собой поделать, он был красен и зол.

«Вот так», – сказал Филипп и сделал попытку подняться на ноги. Он бы неминуемо упал, если бы не Бернар и Луи, подхватившие его сухое и легкое тело под руки.

«Лекаря!» – гаркнул Карл. «И священника!» – добавил он, будучи уверен, что его отец при смерти.

Проклятый Динан! – с одной стороны. И предсмертная воля отца – с другой.

«Динан и эта история с шестью обидчиками убили моего отца», – отчетливо проговаривал Карл, взбегая на лобное место, где мухи вились в равной аж-ж-жиотации и над палачами, и над приговоренными.

– Именем герцога Бургундского Филиппа, – вознес Карл голос в ставшей за последние три года привычной формуле властного заклинания, – я объявляю сегодняшнюю казнь судебной ошибкой. Эти люди невиновны.

2

Ни жесткий и жестоковыйный автократор, ни пылкий влюбленный, алкающий взаимности от предмета своих воздыханий, ни ученый, ищущий путей вздуть природу-мать, ни один проводник власти вообще не может обходиться без орудий властвования, без аппарата. У Александра Великого были Клит, Гефестион и Кратер, у Ромео – Меркуцио и Бенволио, у Вейсмана и Моргана – вейсманисты-морганисты.

У герцога Филиппа Доброго во времена его продолжительной и славной зрелости служили многие и многие, но в аппарате насчитывалось едва ли пятеро:

– граф Жан-Себастьян де Сен-Поль (пока фаблио, ковы Людовика и ярость Карла не зашвырнули его в Париж);

– безродный Бернар (был верен герцогу до конца и умер от тоски по хозяину);

– граф де Круа (подкошен черным сплином на следующий год после безумных переговоров о выдаче Сен-Поля);

– старший д’Эмбекур (Ги де Бриме, сир де Эмбекур – этот погибнет совсем скоро);

– и Изабелла Португальская, верная спутница Филиппа, женщина большого государственного ума.

Когда Карл принял бразды правления и получил первую реальную возможность воплощать уицраориальные фантазмы в жизнь, он, разумеется, уже имел кое-кого: Луи, Жануария и д’Эмбекура-младшего. Луи был отличным порученцем, незаменимым соглядатаем и вообще другом. Жануарий держал в руках духовный меч Бургундского государства и этим всё сказано. Д’Эмбекур, как и его дядя Ги, был опытным рыцарем, хорошим интендантом и смелым рубакой – то есть потенциальным капитаном номер один над лучниками, бомбардирами, кавалерией и наемными бандитами, которые все вместе составляли надёжу и опору герцогства.

Не хватало одного, без которого Карл с удовольствием обошелся бы, но не мог: воспитанного, смазливого, речистого дворянчика (два ин.яз.) для дипломатических поручений и прочей потаенной политической кухни. Причем этот дворянчик должен был быть молод, мягок, как пластилин, и позволять любое формообразование над своим первичным сфайросом, которое Карлу возжелалось бы предпринять. Ибо переделывать Луи, Жануария и д’Эмбекура было уже поздно. Но такого персонажа Карлу пока встречать не доводилось.

И вот однажды, когда герцог Филипп и граф Шароле ссорились в Аррасе вокруг очередного французского посольства, инкриминировавшего Карлу морской разбой во Фландрии (по молодости он и правда водил дружбу с Ганзейским Союзом), среди придворных появилось новое, довольно приятное лицо.

Молодой и приятный N дождался окончания прений (после которых взбешенный герцог выскочил прочь из зала, бормоча «исчадие Тервагана») и, подойдя к графу Шароле, довольно уверенно для провинциала отрекомендовался Филиппом де Коммином, сиром де Ренескюр. Ему, понимаете ли, идет восемнадцатый год, он сын покойного бальи Фландрии и, к слову сказать, крестник ныне здравствующего герцога, от которого и получил своё красивое имя. Он ищет службы при богатом и могущественном бургундском дворе, недурно держится в седле, владеет оружием и риторикой. Карл – весь в мыслях о глупой ссоре с отцом – рассеянно спросил: «Ну а с языком у Вас как? Сейчас, знаете, сир де Ренескюр, язык – это всё». Коммин вздохнул. «С языком неважно. Латынь, признаться, так и не…» «Да при чем здесь латынь, у нас что – Сципион в союзниках?! – вспылил Карл, которому было не до того. – Английским владеете?» «Да, неплохо», – кивнул Коммин с облегчением. «Хорошо, Вы приняты», – хлопнул его по плечу Карл и побежал догонять отца.

3

Герцог Филипп не умер в Динане. Вечером он пришел в сознание и, к удивлению Карла (не избежавшего искуса подозревать своего родителя в старческом слабоумии), осведомился о судьбе шести приговоренных. Услышав, что они живы-здоровы и отделались лишь присягой до скончания дней своих не злоумышлять против Бургундского Дома, герцог просиял, поцеловал сына и пробормотал, что теперь грех погубления невинного Клоделя искуплен через отпущение шести козлищам. Карл не понял: кто такой Клодель и разве шестеро, которые «не те», всё-таки козлища, то есть самые «те»? Филипп отмахнулся – неважно, это всё между мной и Богом.

Наутро герцог Филипп изъявил желание отправиться в Брюссель, повидаться перед смертью со старушкой Изабеллой. Граф Шароле пару раз возразил для проформы, что, дескать, с ним отцу будет спокойнее, но герцог стоял на своём и вскоре отбыл к великому облегчению Карла, любовь которого и к отцу, и к матери росла прямо пропорционально расстоянию, его от них отделяющему.

4
Новый Фармакон, гл.14

(Граф Жан-Себастьян де Сен-Поль)

Последний раз – это мало что значит, когда некто думает, что нечто происходит в последний раз. Думает. Иное дело, когда этот раз действительно последний. Отличие вот в чём: фальшивый последний раз всегда звучит загодя. Например. «Завтра я в последний раз окину взглядом бретонские земли.» Или так: «Обещаю, это в последний раз!» Тот другой – подлинный – совсем не таков. Подлинно последний неназываем до срока. О нем вспоминают позже и чем больше времени прошло от момента события, тем более этот случившийся последний раз значителен – в трауре он или в венце из эдельвейсов. Минули годы и ты догадываешься: чёрт возьми, именно тогда я видел отца верхом в последний раз, но не подозревал об этом.

5

Сам Карл повел войско гулять по направлению к Льежу, становым хребтом чуя неладное. Во Фландрии, где местное городское ополчение то и дело побивает и французов, и бургундов, всегда чувствуешь себя не в своей тарелке, если ты не местный, конечно.

Когда как снег на голову обрушились союзники горожан Динана, льежцы, Карл понял, что предчувствия его не обманули. Из-за бессчетных болот, живых изгородей, каналов, канавок, узких дорог и дрянных мостов бургунды шли несколькими колоннами. Та колонна, которую возглавлял Карл со своими клевретами, была отнюдь не самой многочисленной. Но и льежцы (которые в числе двенадцати тысяч прогуливались по направлению к Динану) не ожидали встречи. Часть из них остановилась в нерешительности и начала расползаться по кустам (чтобы обойти бургундов с флангов, как хвастали впоследствии по кабакам), но самые бойкие взяли копья наперевес и под ободряющее попыхивание ручных кулевринок атаковали голову неприятельской колонны.

И вот – бардак. Три сотни английских лучников, служивших у графа Шароле, открыли стрельбу из хвоста колонны, через головы своих же, надеясь на силу стократно хваленых тисовых луков. Но то ли воздух был влажноват, то ли недооценили встречный ветер, только стрелы, следуя красивым баллистическим траекториям, которые хрен просчитаешь, посыпались на первые ряды, в которых ехали рыцари и конные арбалетчики. Те, подпертые собственной пехотой сзади, под натиском льежских копьеносцев и под градом стрел запаниковали. Ржание, матерщина, редкий перезвон оружия – Коммин попал в такую переделку первый раз в жизни, в битве при Монлери было как-то полегче.

Так получилось, что рядом с Коммином ехал д’Эмбекур-старший, оставленный Филиппом присматривать за графом Шароле – чтобы тот ненароком не набедокурил в Динане. Д’Эмбекур, в плече которого уже торчала одна стрела, повернулся к Коммину и заорал: «Надо спешиться, здесь кони не подмога! Вы можете стать на мое седло у меня за спиной и подняться во весь рост?» «Могу, но зачем, монсеньор?» «Затем, что иначе Вас никто не заметит и не услышит. Отдайте приказ от лица графа Шароле, чтобы все спешились, а не то ещё минута – и кони вконец взбесятся.» «А где же сам граф?» «Да что поймешь в таком аду? Может и сгинул уже.»

Очень было страшно стоять, придерживаясь за плечи раненого д’Эмбекура, возвышаясь надо всеми в качестве превосходной мишени, и за неимением лучшего размахивать шляпой с фазаньим пером. Если бы не авторитет бывалого капитана, перед которым Коммину очень не хотелось сказаться сопляком, он никогда не отважился бы на подобную авантюру. Ну да ладно, пронесло.

Распоряжениям Коммина, в которые д’Эмбекур тоже по мере сил вносил свою скромную лепту, кавалеристы, как ни странно, вняли и спешились. Ещё полчаса неразберихи – и льежская свора, подвывая, откатилась назад. А на рассвете оказалось, что Ги де Бриме, сир де Эмбекур, скончался от потери крови.

6

После того боя льежское ополчение перестало существовать. Копьеносцы заныкали пики по схронам и вновь превратились в мирных булочников и сукновальщиков, а немногочисленные наемники собрали своё жалованье натурой по окрестным фольваркам и растаяли как дым.

Спустя три дня бургунды уже стояли под стенами города-бунтаря и диктовали смутьянам свои жестокие условия. В Льеже поначалу телились – открывать-не открывать – но потом местный архиепископ выступил в ратуше и все сошлись на том, что против Божьего промысла не попрешь. Льежские ворота растворились перед победителями и здесь Карл собрался взяться за порядок круто, потому что в свете войны с Людовиком его совершенно не устраивала ветренность и переменчивость Фландрии.

Наводить порядок – куда сложнее, чем разводить кровавый беспорядок во имя упомянутого порядка. Карл это понял сразу же, как только решил наказать зачинщиков мятежа по всей строгости, но и справедливости закона. На любом дознании выходило, что либо все невинны, как агнцы, а войною против Карла выступали стихиалии Бирнамского леса, либо уж сожжению подлежит весь город (кстати, зажиточный и живописный), потому что среди членов городского совета и цеховых старшин даже не очень внимательный Карл узнал в лицо больше десяти кулевринщиков с той проклятой дороги.

Ещё меньше определенности осталось после беседы с архиепископом Льежским, к которому, переступив через гордость, Карл обратился за советом.

– Видите ли, сир, – заметил духовный пастырь, похожий на освоившего прямохождение, богословие и человеческую речь сенбернара, – я принял эту епархию не так давно. Пять лет назад. Знаете, как она мне досталась?

У Карла промелькнули в голове не самые почтительные мысли о взятках в папской курии, непотизме и симонии, но он, конечно, сказал: «Не знаю».

– Эта должность считалась прочно занятой ещё лет на пятнадцать, потому что тогдашний архиепископ был персоной уважаемой и в папской курии, и в Сорбонне. К тому же, он никогда не болел. Вакансия открылась слишком неожиданно и Ваш отец, с которым мы когда-то случайно встречались близ монастыря святой Хродехильды, порекомендовал на эту должность меня. А неожиданно она открылась потому, что мой предшественник был средь бела дня разодран льежцами буквально в клочья. Когда убийцы перебрасывались его останками, они балагурили на предмет того, что «Авель также принес от первородных стада своего и от тука их.» Надо сказать, мой предшественник был весьма тучен.

– Скоты, – выдавил Карл.

– Скоты, – согласился архиепископ. – Но самое интересное началось, когда Ваш отец прислал солдат и меня в качестве главного следователя. Оказалось, погибший был человеком интересным. Я уже не говорю о бессчетных доносах на горожан, направляемых в Святейшее Обвинение, и об удвоенной десятине, но ещё архиепископ держал собственную тюрьму и там, скажем так, весьма превратным образом воплощал своё религиозное рвение. Его убийцами оказались преимущественно мужья и братья тех «ведьм», которые…

– Я понимаю, – поспешил кивнуть Карл. Ясности от разговора с архиепископом отнюдь не прибавлялось, а двусмысленностей граф Шароле интуитивно чурался. – Но и Вы поймите, что любое преступление, даже оправданное, нуждается в наказании.

– А я не спорю, – пожал плечами архиепископ. – В уголовном смысле я оправдал всех смутьянов через древние салические уложения, а потом обвинил в чудовищном надругательстве над священным словом и телом убитого. Я повесил всех до единого. Хотя бы уже потому, что не хочу разделить судьбу своего предшественника.

Странно, но признание собеседника, несмотря на привнесение полнейшей ясности, Карла не обрадовало и не вдохновило. Не удивительно, что отец никогда не делился с Карлом подробностями предыдущей фландрской смуты.