Текст книги "Комедия убийств. Книга 1"
Автор книги: Александр Колин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
XVII
Барон снова покинул дом, отправившись ко двору герцога, и на Адельгайду, жену его, свалился груз мужниных забот, из которых более всех отравляла существование недостроенная с прошлого года стена (хозяину непременно хотелось каменную да высокую). Мало того, приходилось продать большую часть урожая, чтобы рассчитаться за оружие, которого накупил муж на целых две дружины (ну зачем столько железа?!). К тому же чувствовала себя госпожа неважно, скоро рожать, а на душе черно.
И зачем отец отдал ее замуж? Хотела ведь постричься, быть невестой Христовой, а стала женой дьяволовой. «Рикхард Пожиратель Людей», «Дьявол де ла Тур», так называют его все чаще после того, как ровно год назад порезвился он в землях ромеев. Как же хвастались те мужчины, кому посчастливилось участвовать с господином в той потехе. По сей день вспоминают, кто, как и кого рубанул. Мужчины кровожадны, но и женщины порой не лучше, любят тех, на ком печать убийства, рожают от них детей…
«На все воля Господня, – про себя проговорила Адельгайда, защищая себя от греховных помыслов. – И мой долг жены рожать мужу детей… Ах, зачем, зачем не пустил меня в монастырь отец».
Адельгайда знала, что родители боялись гнева Гвискарда. Тот и так косился на отца за то, что не встал сразу под его, герцогские, знамена. Хорошо еще, что не поддержал (не успел, заболел вовремя) сыновей Гумфреда. Но Ротберт Апулийский недаром прозывался лисой, один писал, два в уме держал. Породниться с верным слугой Гвискарда – в том заключалось спасение для родителей…
– Боже ты мой, – пробормотала баронесса и коснулась рукой живота. – Нет-нет, ничего, поди прочь, – отстранила она служанку, встревоженную неожиданным движением хозяйки. – Иди.
Однако та уходить не спешила.
– Может, тебе прилечь, госпожа? Ребеночек на свет просится, – она приветливо улыбнулась. – Я к гадалке ходила в деревню, говорит, по всему выходит, мальчик родится у тебя на полную луну.
Адельгайда нахмурилась.
– Разве можно слушать колдунов, Бертфрида? – строго спросила она служанку. – Как могут ведать они то, что в руке Господа нашего?
Служанка не стала спорить: все в Бога верят, но, однако, не отказываются и от услуг колдуна, ибо, полагаясь на силы белые, не следует ссориться и с черными. Служанка старше госпожи, опытнее, уже трижды рожала, но дети (два мальчика и девочка) не выжили, – значит, того не желал Господь.
– Да я и сама знаю, – успокоила госпожу Бертфрида. – Как он там ножками бьется, как бьется, непременно мальчик, рыцарь, наследник господина.
– Когда будет полная луна? – спросила баронесса.
– Через три дня, госпожа.
– Хорошо, ступай.
«Чудесный смарагд у него с собой? – спросила себя баронесса, едва за Бертфридой закрылась дверь, и сама же и ответила себе: – Ну конечно!»
Тогда, год назад, в замке женщины шептались о том, что невиданных размеров изумруд, с которым не расставался ныне Рикхард, заказавший для реликвии специальный ковчежец из вываренной и особым образом обожженной на огне кожи, барон сорвал с шеи изнасилованной им женщины. Поговаривали, что происходила она не из простого рода…
«Они были еретиками, врагами веры Христовой, может статься, одними из тех, кто заявлял, что Он… – испугавшись собственных мыслей, баронесса перекрестилась. – Зло. Они заслужили кару Господнюю, и, значит, барон де ла Тур стал исполнителем Его воли. Но то, что совершил Рикхард, – злодеяние, ведь его мужи убивали, сбрасывали мертвых и раненых в море.
Как же тогда… почему же крестьяне считают его исчадием ада: ведь он убивал врагов Господа?»
Тут бы самое время обратиться за советом к духовной особе, но… отца Пробиуса, священника, которого привезла с собой юная Адельгайда, Рикхард зарезал прямо на пиру, который устроил посреди поста. Святой отец с самого появления в замке начал раздражать доблестного рыцаря. Однако духовник жены – это не нерадивый конюх, не еретик и не враг папы Николая, содрать с него кожу на радость дружине было бы чересчур.
Отказаться и не прийти на зов хозяина святой отец не мог, он предпочел занедужить, однако Рикхард не спешил завершать праздник, и на третий день (дикое веселье выплеснулось через край) стража притащила Пробиуса в пиршественную залу. Барон потребовал, чтобы священник благословил трапезу, он отказался. Тогда пьяные солдаты но наущению Гвиберта устроили вокруг Пробиуса языческую пляску, во время которой кто-то толкнул сзади духовника баронессы, а шут (больше некому) подставил ножку; получилось, что Пробиус как бы нечаянно наскочил на нож преспокойно «обедавшего» господина.
Узнав об этом, Адельгайда стала собираться к отцу. «Езжай, езжай, дорогая, – сказал ей еще не проспавшийся муж и как ни в чем не бывало добавил, обращаясь к шуту: – А что, Гвиберт, скликай-ка добрых разбойничков, – так все чаще называл он дружину с той сентябрьской «потехи». – Сожжем гнездо изменника? – Адельгайда поняла, что она – заложница. А Рикхард продолжал: – Ничего, вот родится наследник, мы лично водрузим на башне замка тестюшки знамя Монтвиллей».
Она надеялась на гнев папы, но барон послал богатый дар в Рим, заказав службу на помин души безвременно ушедшего святого отца. С миссией ко двору Николая отправил все того же Гвиберта, пожаловав тому новые одежды (из добычи от дела удалого). На калеке-шуте богатое одеяние висело точно рваный холст на шесте, который выставляют над полями крестьяне (прежний хозяин, видно сразу, подороднее был), однако Два Языка – голь на выдумку хитра – нацепил разузоренный камзол прямо поверх своей неизменной войлочной поддевки, получилось, что даже и горб не стал виден. Рикхард, посмотрев на шута, хохотал так, что его чуть удар не хватил, а, отсмеявшись, сказал, что братец Гвиберт теперь просто жених хоть куда, и пожаловал молочному брату Монаха, велев в Риме особенно-то мерина этим именем не называть. Гвиберт отбыл с миссией, а барон долго нет-нет да и вспоминал: «Вот шут на монахе к сатане на пир поехал!»
Нечего сказать, веселые мысли терзали госпожу Адельгайду в преддверии полнолуния и, если верить Бертфриде, накануне рождения сына.
«Боже мой, как же нужен мне сейчас совет ученого мужа! – мысленно восклицала Адельгайда. – Боже, Боже мой, Христе Иисусе, помоги мне!»
Тут в комнату, едва ли не бегом, вошла юная служанка, дурочка Гунигильда, весь вид которой говорил, что ей не терпелось сообщить хозяйке какую-то новость.
– Госпожа, госпожа! – проговорила служанка. – Пришел монах, странный человек, с ребенком.
– Что? – встрепенулась Адельгайда. – Монах, ты сказала? С ребенком? – Баронесса нахмурилась. – Если ты шутишь, Гунигильда, то ты об этом пожалеешь!
Возмущение наполнило душу хозяйки замка, глаза сами заскользили по комнате в поисках предмета, которым можно было бы запустить в круглую веснушчатую физиономию служанки. Ишь чего удумала – подшутить над госпожой! Под руку Адельгайде очень кстати подвернулся небольшой серебряный кубок, из которого она пила сильно разведенное водой вино. Отлетев от лица девушки, серебряная чаша со звоном упала на пол.
– Клянусь, госпожа, – на глупом лице Гунигильды появилось плаксивое выражение, она утерла разбитый нос и, взглянув на окровавленные пальцы, всхлипнула: – Правда, госпожа, правда, там монах, лысый, слепой, обожженный, с ним малыш, он плачет.
Как добрая христианка, Адельгайда, увидев, что злилась напрасно, немедленно пожалела об этом и мысленно попросила прощения у Господа.
– Иди найди Бертфриду, приведи ее сюда… нет, лучше… Ребенок, ты говоришь, маленький?
Девушка кивнула:
– Хорошенький.
– Все-таки найди Бертфриду, пусть ребенка отдадут Юдит, чтобы она накормила его, а монаха отведите на кухню, дайте поесть, а потом приведите ко мне. Иди… нет, подними кубок.
Дурочка Гунигильда подняла и поставила на стол чашу. Довольная оказанным ей доверием, девушка, забыв о побоях, вприпрыжку убежала исполнять распоряжения хозяйки, а последняя в нетерпении заходила по комнате.
– Я бы не хотел снимать капюшон, добрая госпожа, – проговорил монах хриплым голосом. – Я так ужасно выгляжу…
– Откуда же ты знаешь, что выглядишь ужасно? – спросила Адельгайда. – Ведь ты слепой, меня не обманули, верно?
Монах покачал головой.
– Нет, госпожа, тебя не обманули. Однако… – из-под капюшона послышалось какое-то шмыганье, можно было предположить, что человек, чье лицо скрывала грубая шерстяная материя, горько усмехнулся: – Не нужно глаз, чтобы узреть очевидное. Страж у ворот – он не молод, судя по голосу, и, верно, многое повидал на своем веку – велел мне показать лицо… Я чувствовал его смятение, когда откинул капюшон. Женщины, которые видели меня, в страхе бежали. Лишь одна не испугалась – верно, блаженная.
– Господь отнял у тебя глаза, но дал мудрость. Как тебя зовут?
– Прудентиус.
Адельгайда повторила имя и спросила:
– Как случилось, что ты потерял глаза, Прудентиус?
Монах ответил не сразу.
– Это невеселая история, добрая госпожа, – произнес он, когда Адельгайда уже подумала, что странного человека, пришедшего в ее дом, Господь Бог прямо сейчас покарал за какие-то страшные грехи еще и глухотой. – Злобные русы-ватранги, слуги императора ромеев, напали на нашу обитель. Не знаю, отчего они поступили так, наверно, их господин не дал им положенной платы и они решили взять свое, разбойничая в его владениях, где был наш монастырь. Они разграбили его и многих убили, зарезав, как свиней, без разбору, остальные же погибли в огне. Господь был милостив ко мне, я единственной, кому посчастливилось уцелеть.
– Страшную историю рассказал ты мне, Прудентиус, – проговорила Дцельгайда и, желая скорее прояснить ситуацию, спросила: – Ты говоришь, ваш монастырь был на греческих землях?.. Так, а скажи мне тогда, причащались ли вы опресноками, признавали ли filique и соблюдали ли субботний пост?
Едва прозвучал вопрос, как монах с готовностью отвечал:
– Не сомневайся, госпожа, каш настоятель и все мы с возмущением отвергли ересь Керулариеву[28]28
Михаил Керуларий – инициатор церковного раскола 1054 г. между западной и восточной церковью.
[Закрыть] и лишь истовее стали молиться Господу и ревностнее блюсти нерушимые каноны священной римской церкви.
У Адельгайды отлегло от сердца. Однако оставался еще один неясный вопрос.
– А этот ребенок, как он попал к тебе? – проговорила она, и ей показалось, что слова эти встревожили собеседника, который вместе с тем отвечал не мешкая.
– Ребенок, добрая госпожа, – начал он, – сын одной бедной женщины, мужа которой убили разбойники. Саму же ее, поруганную и лишившуюся чувств, нашли крестьяне. Они выходили ее. Когда родился мальчик, они хотели окрестить его, но не имели возможности, так как у них не было священника.
Баронесса прервала речь монаха, спросив:
– На чьей земле родился ребенок?
– Во владениях императора ромеев, госпожа, крестьяне, приютившие несчастную, – греки, но женщина эта принадлежала к Вселенской церкви и желала, чтобы ребенка окрестил римский священник, а единственным таким оказался я…
– Ты говоришь, принадлежала. Почему?
– Она умерла, госпожа, – проговорил Прудентиус с болью в голосе. – Так и не оправилась от перенесенных страданий, но мальчик родился вполне здоровым.
Я окрестил его и нарек Гутбертом, так как та женщина сказала мне, что он родился в день памяти мученика Гутберта.
– Она зачала в грехе? – строго спросила Адельгайда.
– Нет, – твердо ответил монах. – Это была очень добропорядочная женщина, к тому же не простолюдинка. Муж ее, как открыла она мне, был богатым горожанином, и они давно хотели иметь сына. Это его ребенок. Оттого-то я и взял мальчика с собою, надеясь найти приют для него и, быть может, если повезет, для себя. Я чувствую ответственность за его судьбу, мне кажется, что за страдания, выпавшие на долю его матери, он заслуживает лучшей доли, чем удел греческого хлебопашца.
Баронесса кивнула.
– Ты правильно поступил, что пришел сюда и принес с собой сироту, – сказала она. – Моя прачка, Юдит, на днях родила девочку, которую назвала Гарлетвой, пусть Гутберт станет ей молочным братом. Я жду ребенка, если родится мальчик, то, может статься, и спасенное тобой для Господа дитя сделается ему товарищем детских игр…
Она умолкла, ожидая слов благодарности, но их не последовало.
Баронесса продолжала:
– Ты, я вижу, добрый слуга Господа нашего Иисуса Христа, а посему, верно, хорошо знаешь Писание. – Монах часто-часто закивал. – Тогда, разумею, и тебе найдется место в моем доме.
– Благодарю тебя, хорошая госпожа моя, – проговорил монах, низко кланяясь. – И славлю твое великодушие и доброту сердца, молю Господа даровать тебе и мужу твоему долгих лет здравствия и многочисленного потомства.
Адельгайда перекрестилась.
– Славь Иисуса, – сказала она. – Благодари Господа нашего.
– Славлю Иисуса, – послушно повторил Прудентиус. – Благодарю Господа нашего.
Монах осенил себя крестным знамением. Рукава рясы его были так длинны, что скрывали изувеченные огнем кисти.
Хозяйка башни в Белом Утесе наверняка поразилась бы до глубины души, если бы увидела, что ее собеседник скрещивал обожженные пальцы, когда благодарил ее, желая долголетия и многочисленного потомства мужу, а также, когда произносил священное имя Иисуса.
– Иди, Пруцентиус, пусть комендант Вальтер проводит тебя в комнату покойного Пробиуса… Бертфрида, эй, Бертфрида, где ты? – позвала Адельгайда служанку. – Эй, кто-нибудь!
Заслышав приближавшиеся торопливые шаги любимой служанки, баронесса спросила монаха:
– Как же ты нашел дорогу сюда, один, слепой с ребенком?
Прежде чем Бертфрида успела войти в комнату, Прудентиус произнес:
– Господь вел меня.
XVIII
«Дуй-ка ты, братец, домой», – посоветовал сам себе Иванов, едва немного успокоился.
Так он и сделал, тем более что путь предстоял недолгий – через пятнадцать минут ноги уже вносили его во двор старого шестиэтажного, родного и близкого с детства здания. Здесь прошли двадцать три из двадцати пяти лет, прожитых им на земле. Здесь каждый камень и каждая пылинка знали его, Илью Сергеевича Иванова.
Впереди, у родного подъезда, занимая весь тротуар и проезжую часть, сгрудились машины «скорой помощи», желто-синие «ментовозки», бросалась в глаза светлая «волга». Для полноты ощущений не хватало только «пожарки».
«Черт, – с досадой подумал Иванов. – И домой-то, поди, не пустят. Чего тут у них опять произошло? – Сам даже толком не зная отчего, Илья страшно разозлился. – Сволочи…»
Прикидывая, как бы это ему половчее проникнуть домой, Илья почувствовал у себя на плече чью-то мягкую ладонь. Передернувшись, Иванов попытался избавиться от притязаний неизвестного лица, ко услышал нежное, как шепот прибоя:
– Ты, это, Илюш, постой…
Голос оказался знакомым, Иванов обернулся:
– Петрович? Ты чего?
«Мой друг и учитель, алкаш с бакалеи…» – так, кажется, говорилось у Владимира Высоцкого. Кем-то подобным и являлся обладатель вкрадчивого голоска и мягкой ладошки Сергей Петрович Топорков. Человеком он был душевным, добрым и отзывчивым. Те, у кого душа свербит, а поговорить не с кем, пожалте к Петровичу на огонек в фатерку, он человек одинокий и, всем известно, понимающий.
Всплыл Топорков очень и очень вовремя, но Илье еще только предстояло осознать это.
– Ты, это, Илюш… – Невысокий Сергей Петрович, едва не подпрыгивая, засматривал в глаза Иванову. – Ты, это, того…
Илья уже начал злиться.
– Что случилось-то? – спросил он.
Петрович повел себя странно.
– А ты не знаешь? – спросил он и прищурился.
Неприятное предчувствие овладело сознанием Иванова. Вспомнился неприятный сон, который виделся ему во дворе за магазином. И кот… В каком-то отупении Илья уставился на здорового полосатого камышового котяру. Ленивая тварь, потревоженная множеством собравшихся в местах ее залегания людей, выглядела, вне всякого сомнения, раздосадованной.
– Чего не знаю?! – взвизгнул Иванов, поражаясь своему истеричному тону.
– Идем-ка отсюдова, – предложил Топорков и, вцепившись в предплечье Ильи оказавшимися совсем не такими уж мягкими пальцами, отвел его в сторону.
«Это ж очуметь можно, этого не может быть! – Илья, как иногда выражаются, шагал куда глаза глядят. – Нет, нет, нет! Не может быть! В сумке были книги, книги! Он же сам видел, когда выпивали с Петровичем нежно любимый портвешок… Книги не могут убивать!»
Теперь Илья остался в полном одиночестве. Очень вовремя повстречавшийся Топорков предоставил ему время «подумать» и «во всем разобраться». Илья не мог поверить в то, что убил жену и дочку, но факт оставался фактом – наличие спецмашин у подъезда, толпа соседей, объяснения Петровича… Все это не оставляло сомнений, а значит, и лазеек для бегства. Спасения не было, он убил Настю и Олюшку, он их убил. А топор? Выкинул куда-нибудь.
«Где же Павел? Где? – Илья вдруг испытал резкое, едкое, как ацетон, чувство обиды. – Заварил кашу и бросил… О черт! Получается, что и мужиков тех во дворе я прикончил?»
Илья и сам не понял, как оказался возле бывшего «Вико-водка». Он без колебаний решил, что должен немедленно раздобыть выпивки и сигарет.
Тетя Клава отреагировала на появление Ильи еще экспансивнее, чем философичный Петрович, женщина была явно взволнованна. Как ни странно, но Илья почти совсем не удивился, узнав, что «тех мужиков-то, с кем ты пил», убили и «за сараюшку нашу отнесли».
– Топором зарубили, прям страсти! – вымолвила испуганная, но вместе с тем и чуточку счастливая (как же, такие дела вокруг нее) Клавдия Ивановна.
– Ты про меня ментам сказала? – нависая над тетей Клавой, спросил Илья.
– Ну что ты, что ты, Илюша?! – закатила она глаза. – Ты-то ведь ни при чем, правда?
Клава безуспешно пыталась изобразить уверенность на потасканном, оштукатуренном, как стена в общественном сортире, личике. Тут уж не надо было быть величайшим в истории мира режиссером, чтобы с полным на то основанием воскликнуть: «Не верю!»
Надо ли говорить, что с перепугу продавщица выдала Илье и портвейн, и пачку «ЛМ», причем без всякого заклада, и пригласила заходить еще. Попрощавшись с тетей Клавой, Иванов вышел на улицу.
«А ведь она единственный свидетель! – подумал он. – Кроме Павла, конечно, а он Не сдаст… Она единственный живой свидетель».
Илья подумал вдруг, что рад такому обстоятельству, и едва ли не одновременно его посетила другая мысль: «Ну что ж с того, если не единственный? Найдем и других».
XIX
Мечи вновь скрестились, и куски размочаленной сырой, невыделанной воловьей кожи полетели в разные стороны. Еще удар, и железо звякнуло о железо, вызвав восторг дерущихся.
Еще бы! Рыцари должны сражаться настоящим оружием, обнаженными мечами, а не завернутыми в кожу и перетянутыми веревками тупыми старыми клинками. Лучше уж драться палками.
Впрочем, из двух бойцов, скрестивших друг с другом оружие в «смертельном» поединке, рыцарское звание светит только одному, Ротберту, сыну Рикхарда де Монтвилля. Лучшее, на что сможет рассчитывать его противник, Гутберт Найденыш, – сделаться соратником, оруженосцем при будущем господине. Пpàвдa, сейчас и тот и другой едва ли задумываются об этом.
Лица мальчиков раскраснелись, потом пропитались их рубашки, кожаные камзолы и даже кольчатые доспехи. Бронь выполнена с учетом того, что дети растут. Предполагается, что доспехами можно будет пользоваться еще пять лет, до того момента, когда Ротберт станет рыцарем.
Он отправится с отцом ко двору герцога Гвискарда, станет на некоторое время простым слугой взрослого рыцаря, который позже на торжественной церемонии ударит его по лицу; это будет единственная пощечина в жизни Ротберта. Следующий, кто вознамерится оскорбить его подобным образом, поплатится за дерзость жизнью. Мальчик принесет омаж – рыцарскую клятву и станет взрослым.
Все это будет, конечно, будет, но потом. А сейчас…
– Защищайся, жалкий трус, – закричал Ротберт, голос его прерывался – во рту пересохло, перед глазами расплывались радужные круги, но рука была тверда. Однако не менее крепко сжимали оружие и пальцы Гутберта, который тоже едва стоял на ногах. – Защищайся, Харальд Самозванец! Тебе не носить короны, что мне надлежит принять по праву, держись же, несчастный! Нормандия! Нормандия! Нормандия!
Уже четыре года, с тех пор как стало известно про блистательную победу нормандского бастарда над англосаксами, это была любимая игра мальчиков в замке в Белом Утесе. Столь длинный воинственный клич утомил героического «Вильгельма Завоевателя», «доблестного победителя» при Гастингсе, лишив «герцога» последних сил.
– Все, мальцы, бой прекращается, – махнул рукой обучавший юных бойцов Петр Беззубый.
Кличку Петр получше три года назад, когда во время осады Отранто камень, брошенный со стены крепости, угодил воину прямо в физиономию. Любой другой умер бы от такого удара, но не Петр.
Рикхард, дивясь выносливости и неожиданной живучести солдата, назначил его дядькой к сыну. Оба драчуна знали, что если Петр сказал: «Все», значит, и правда, все. Спорить он не станет, просто отлупит высушенной буковой Палкой, при этом достанется в равной мере обоим.
Петру все равно: он-то знает, что барон никаких жалоб слушать не станет, а мать наследника в счет не идет: над мужчинами она не властна. К тому же командует в замке (теперь это настоящая крепость) новый комендант Мартин Паленый (с обожженным наполовину лицом вернулся он из сицилийского похода, где дружина барона, побеждая мавров, сражалась с небольшими перерывами целых шесть лет).
Ротберт, опустивший было меч, подошел к не чуявшему подвоха Петру и, вырвав у того из левой руки мех с вином, сделал несколько жадных судорожных глотков. Вино ударило мальчику в голову.
– Blanxfalaese! – завопил он и так резко и неожиданно боднул Петра в живот, что тот (надо заметить, что старик из-за полуденной жары часто прикладывался к меху) потерял равновесие и, сделав несколько неловких движений, упал в пыль, вызвав радостный вопль мальчишек.
Ротберт, упирая кончик покрытого расхристанной кожаной оболочкой меча прямо в кадык Петра проговорил:
– Сдавайся!
– Э-э-эх-хе… – захрипел старый вояка. – Э-э-э…
Ротберт уже торжествовал победу, не понимая, чего ради медлит калека, но тот вдруг с неожиданной ловкостью отодвинул клинок в сторону, мальчик качнулся вперед, и в следующую секунду голова его оказалась у Петра под мышкой. Старик дотянулся до упавшей палки и старательно принялся охаживать ею наследника по филейным частям тела.
Ротберт закричал от обиды. Бывший противник, несмотря на усталость, ринулся на выручку товарищу. Однако калека оказался поразительно ловок, он и отражал палкой выпады Гутбертова меча, и колотил незадачливого «победителя при Гастингсе». При этом Петр продолжал сидеть в пыли, он просто не мог подняться из-за зажатого под мышкой Ротберта.
Слабость юных героев заключалась не в недостатке сил физических, а в нехватке ума. Догадайся Гутберт зайти к воспитателю сзади, тому пришлось бы изрядно попотеть. Но мальчик сражался, как подобает рыцарю, то есть в открытую.
В те времена личная доблесть почиталась куда выше, чем здравый смысл и целесообразность, – общая польза, то есть то, что у нынешних полководцев зовется стратегией и тактикой ведения военных действий, ценилась часто невысоко.
Очень скоро храбрец Гутберт, вскрикнув, уронил оружие, а неодолимый инвалид ногой, обутой в рваный сапог, подвинул к себе меч.
– Просите пощады, щенки, – сказал он и захохотал, немного ослабив хватку, давая возможность наследнику Рикхарда произнести позорные слова: «Сдаюсь, ты победил».
Петр успел заподозрить что-то неладное: слишком шкодливое и торжествующее выражение появилось вдруг на потной мордашке Гутберта. Слишком уж засияли глаза у сорванца. Надо бы было повернуться, но… старик не успел этого сделать.
– А! А-а-а! – забулькал он и принялся отплевываться. – А-а-ах! Сучка, шлюхина дочка!
Зеваки (а их на чужой позор всегда видимо-невидимо соберется) держались за животы, покатываясь со смеху, и указывали пальцами на доблестного воина, облитого мочой из горшка, который вывернула на него молочная сестра Гутберта, дочь прачки, рыжекудрая Гарлетва.
– Освежился, Петр? – участливо интересовались одни.
– Может быть, тебе еще полить, косорожий? – беззлобно дразнили калеку иные.
Третьи, восхищаясь смелостью и ловкостью юной красавицы кричали:
– Молодец, девка! Принеси ему еще, дочка! Пусть охладится, а то шибко горяч с детьми воевать!
Ротберт высвободился и плашмя огрел Петра мечом по голове (воин из-за жары шлема не надел, просто замотал голову и лицо, чтобы уберечься от пыли, куском материи, как делают арабы). Гутберт тоже успел возвратить свое оружие, но о том, чтобы пустить его в дело, подобно партнеру по поединкам, и не думал. Впрочем, то, что сделал Ротберт, было, пожалуй, самым смелым его поступком за сегодняшний день. Старик встал и бросился на мальчишек с единственной целью: поймать хоть одного и задать хорошую трепку, такую, чтобы уж проказник неделю сесть не мог.
Гутберт как раз замешкался, и несдобровать бы ему, но в это время дозорный на стене закричал что было сил:
– Всадники! Всадники на дороге!
Все, в том числе и Петр, остановились и, прикрывая глаза ладонями от нестерпимо яркого полуденного солнца, уставились на воина. В обращенных к нему взглядах читался вопрос: чьи всадники? Кто они? Свои или чужие?
Последнее время в замке жили мирно, границы империи ромеев отодвинулись далеко на юг. Да и то сказать, какая империя? Нет ее в Италии, конец приходит владению византийских монархов, последняя крепость осталась под их властью. Именно затем, чтобы справить тризну над усеянными трупами развалинами Бари, и отправился в поход герцог, а с ним и рыцарь Рикхард де Монтвилль.
Тревожное ожидание повисло в воздухе, все, кто находился на стене и на башне, уставились на дорогу, по которой с юга к замку медленно двигались всадники, показавшиеся из-за скалистой возвышенности. Те, кто еще оставался внизу во дворе, поспешили забраться на стену. Молодой господин оказался в числе первых, следом, изо всех сил стараясь не отставать от него, спешили Гутберт с Гарлетвой, за ними бежал и Петр, напрочь забывший о мести. Не успел он, однако, достигнуть удобного для наблюдения места, как воин, первым заметивший всадников, завопил, да так, что казалось, грохнется вниз от избытка чувств:
– Наши! Наши едут! Наши, э-э-эй! Наши!
– Наши! – подхватил кто-то. – Вон Гвиберт Два Языка скачет!
– Да, это он, я вижу! Горб у него стал еще больше! – кричали все наперебой. – Ура Гвиберту Горбатому, Гвиберту Уродцу!
Люди ликовали, переполняемые счастьем, не радовался только молодняк во главе с наследником, им-то мерещилась осада, мечталось полить неприятеля кипяточком, горящим маслом и смолой.
Вереница выезжавших из-за горы всадников становилась все длиннее и длиннее, попадались, и все чаще, тяжело навьюченные ослики и мулы. Сомнения не оставалось – поход (как практически и все предприятия Гвискарда) завершился успешно.
Вместе с тем от каравана победителей исходило странное ощущение, веяло какой-то глубокой печалью, которая постепенно стала охватывать и поднявшихся на стены людей. Буйное веселье сменилось мрачным, будто под стать серой каменной глыбе крепости, тягостным, гробовым молчанием.
Когда до возглавлявшего колонну Гвиберта оставалось не более трех стадий[29]29
Римская мера длины, равная 185 метрам.
[Закрыть], причина такого состояния сделалась очевидной. Из-за скалы выехала повозка, которую слева, справа, сзади и спереди окружали всадники. Вскоре показался и хвост каравана, тогда уже все смогли увидеть, что Грекобойца Второй (его, правда, с большей справедливостью можно было бы назвать Мавробойцей) идет не оседланным.
– Барон Рикхард… – произнес чей-то сипловатый голос, однако же обладатель его не осмелился закончить фразу, за него это сделал кто-то другой:
– Господина убили…
– Прикуси язык! – рыкнул Мартин. – И смотрите мне, чтобы не болтали! А то укорочу вам эти дьявольские отростки.
Столь малоприятная перспектива не соблазняла никого, и предположения по поводу того, что случилось с хозяином замка, мигом прекратились. Женщины принялись читать молитвы, обращаясь к заступнице своей Деве Марии, мужчины же просили самого Спасителя не оставить их в трудный час.
Скорбный кортеж тем временем приближался, и скоро начало его отделяло от ворот не больше дюжины саженей.
