Текст книги "Назад в юность. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Сапаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

На этом наш разговор завершился, и я принялся за поздний ужин.

* * *

Летели дни. Учеба давалась мне легко, давно забытые знания всплывали из глубин памяти, иногда удивляя меня самого. С Вертинской я вел себя как обычно, хотя по ней было видно, что она нервничает: наверное, не очень верит обещаниям молодого парня держать все в тайне. Но после нескольких дней стало заметно, что она успокоилась и вновь принялась с интересом поглядывать в мою сторону. Это заметили даже мои одногруппницы: они со смехом однажды сообщили, что Вертинская ко мне явно неравнодушна, и поэтому физику я могу не учить.

В ночь с субботы на воскресенье я отправился на свое очередное дежурство. Когда я явился, оперблок, как всегда, уже был пуст. Только в сестринской слышались голоса. И громкий, конечно, принадлежал Пелагее Игнатьевне: та учила уму-разуму молоденькую медсестру, которую, похоже, сегодня в первый раз оставили на самостоятельное ночное дежурство. Я поздоровался с ними и ушел переодеваться, думая о том, что сейчас Пелагея в красках опишет этой девочке, какой я страшный сердцеед. Придя обратно в сестринскую, я узнал, что медсестру зовут Света и что она ужасно боится не справиться со своей работой. Мы сели пить чай. Потом мы с Пелагеей Игнатьевной принялись за дела.

Неожиданно зазвонил телефон. Света сообщила, что к нам везут больную и надо готовить операционную. Минут через двадцать на лифте подняли полную женщину средних лет. Она лежала на каталке обнаженная, закрытая только простыней, и тревожно озиралась вокруг.

Мы помогли ей перелечь на операционный стол и стали ждать дежурного хирурга. Вскоре в операционную зашел довольный Анатолий Григорьевич. Видно было, что он в очень хорошем настроении. Хирург пошел к больной и ободряюще улыбнулся:

– Не беспокойся, милая, все сделаем, как в лучших домах Лондона и Парижа. – Увидев меня, сказал: – Ага, вот и коллега. Ну давай засекай время, сейчас я этот аппендицит сделаю за тридцать минут.

Мне такая самоуверенность очень не понравилась, но я-то санитар, и мое дело – санитарское.

Света, явно волнуясь, быстро поставила перегородку перед головой больной, чтобы та во время операции ничего не видела. Я же в это время привязывал ее руки и ноги широкими ремнями к столу. Вскоре больная была подготовлена, и открытым оставалось только операционное поле.

Анатолий Григорьевич уверенными мазками корнцанга с тампоном провел обработку йодом и взял в руки шприц с новокаином. Он хорошо справлялся один. Проведя послойную анестезию новокаином, хирург взял в руки скальпель, уже протянутый Светой, и уверенно сделал разрез. При этом подмигнул мне, мол, видишь, как работаю.

Я знал, что в больнице между хирургами идет негласное соревнование за самый маленький разрез при аппендэктомии, и этот разрез был не более пяти сантиметров.

Анатолий Григорьевич ловко перевязал мелкие сосуды подкожно-жировой клетчатки и перешел на мышцы. Разрезав мышцы и брюшину, он быстро прификсировал ее зажимами Микулича к операционному белью и, снова подмигнув мне, посмотрел на часы. Да, за десять минут доступ к брюшной полости был готов.

Но дальше у него дело не пошло так быстро. Разрез был небольшой, и в брюшную полость проходили только три его пальца. Он никак не мог выделить и вывести наружу аппендикс, которого на обычном месте и не оказалось. Уже без улыбок и взглядов на часы хирург продолжал свои безуспешные поиски. Время шло, и больная уже начала проявлять беспокойство: мы стояли у стола больше часа. Наконец все-таки искомый отросток был найден под слепой кишкой и выведен наружу. Даже без гистологического исследования было видно, что ему немного оставалось до флегмонозного. Воспрянувший духом хирург быстро удалил ненужную часть организма и тщательно ушил отверстие в слепой кишке. Но вот когда Анатолий Григорьевич пошел на ушивание операционной раны, начались проблемы. Времени прошло уже около двух часов, и анестезия заканчивалась. Когда врач воткнул иголку с кетгутом в край операционной раны, больная закричала, и из раны от повышения давлении в брюшной полости вылезла гроздь тонких кишок. Убирая их внутрь тупфером, Анатолий Григорьевич, взглянув на меня, приказал:

– Быстро мыться!

Когда через десять минут я, намытый, встал напротив него, он скомандовал:

– Держи кишки тупфером, чтобы они не выходили, когда больная закричит.

Я добросовестно пытался это сделать, но после каждой попытки начать шитье женщина кричала, и опять все эти кишки вылезали наружу. Еще через пятнадцать минут наш упрямец сдался:

– Надоело, вызывайте анестезиолога.

Через пять минут пришел, как всегда невозмутимый, Михаил Абрамович. Еще через пять минут больная мирно уснула и дала возможность вспотевшему Анатолию Григорьевичу закончить свою работу.

Убирая операционную, я думал о том, что самоуверенность, бывает, подводит даже самых классных специалистов и что мне тоже не мешало бы избавиться от этой излишней черты моего характера.

В среду после занятий по группам весь курс собрался на лекцию по истории КПСС, которую вела профессор кафедры, пожилая женщина Мария Васильевна Шарапова.

Наша аудитория с высоко поднимающимся амфитеатром сидений была заполнена почти до отказа. Через десять минут после начала лекции многие начали обращать внимание на странное поведение старосты курса Олега Зарова. Тот сидел на крайнем к центральному проходу месте где-то в пятнадцатом ряду и, закрыв глаза, покачивался на стуле. Преподавателю снизу это вряд ли было видно.

Неожиданно Олег покачнулся и, выпав в проход, покатился вниз по ступенькам, скатившись прямо к ногам удивленно глядящей на него Марии Васильевны. Через минуту он встал и, пробормотав, что у него плохо с животом, побежал к дверям. Но перед входом остановился, и его вырвало прямо на двери, после чего он распахнул их и удалился.

Больше в этот день мы его не видели. А когда Мария Васильевна вышла в поисках уборщицы, весь курс принялся обсуждать, где и по какому поводу Заров так успел нажраться.

К удивлению всех присутствующих, Мария Васильевна всерьез приняла объяснение Зарова о больном животе. После того как уборщица вычистила все, что пил и чем закусывал Заров, преподавательница, сказав что-то о бедном больном мальчике, продолжила лекцию.

Все это было бы просто смешно, но, как оказалось, для меня имело далекоидущие последствия.

* * *

На следующий день в деканате имела место следующая беседа, в которой участвовали декан факультета, наш куратор курса, парторг и один из студентов со звучной фамилией Бернштейн. Студента наши преподаватели допросили первым.

– Так вы утверждаете, Семен, что Зарову было не плохо, а он был пьяным? – сразу задал вопрос наш куратор.

– Да, Борис Николаевич. Я сам был свидетелем того, как Заров пил водку прямо из горлышка за зданием факультета с каким-то мужчиной.

– Семен, а как на курсе восприняли этот случай? – спросил парторг.

– Да как восприняли… Все смеются, говорят – классный кандидат в партию, хоть и пить не умеет.

– Ну все, спасибо, Семен, за информацию. Надеюсь, вы и дальше будете нам сообщать о подобных случаях на курсе.

– Конечно, Борис Николаевич, это мой долг комсомольца.

Бернштейна отпустили, и собравшаяся троица принялась обсуждать сложившее положение.

– Да, товарищи, наша партийная организация совершила ошибку, и я в том числе, – начал каяться парторг.

– И теперь нам надо решить этот вопрос. Ясно, что Заров не может быть старостой курса, авторитета у него больше нет.

Борис Николаевич взял слово:

– Товарищи, у меня есть предложение. На первом курсе неплохо зарекомендовал себя староста сто девятой группы Андреев Сергей. Он пользуется авторитетом в своей группе, сумел организовать сплоченный коллектив за это время, учится на «отлично», спортсмен и даже успевает работать санитаром в больнице. Очень целеустремленный молодой человек. Я предлагаю его в старосты курса, несмотря на то что он моложе всех по возрасту.

Поговорив еще немного, все присутствующие приняли предложение Мыльникова.

* * *

На следующий день меня вызвали в деканат, и Мыльников озвучил свое предложение. Первой мыслью было категорически отказаться, у меня и так хватало забот. Однако, взвесив все преимущества, которые дает такая должность, я все-таки согласился.

После этого разговора я пришел в группу. Там все знали о случившихся переменах и пребывали почти в трауре. Девочки привыкли, что все проблемы решаются сами собой, а тут такая непруха. Но я быстро направил ситуацию в нужное русло, сообщив, что кандидатуру старосты группы я уже обговорил, это будет Молодцова. Да и я остаюсь в группе, так что все желающие могут обращаться прямо ко мне.

Олега Зарова мы с тех пор не видели, но вскоре прошел слух, что ему предоставили академический отпуск по болезни и он снова начнет учебу в следующем году.

Надо сказать, забот у меня после того, как я стал старостой курса, особо не прибавилось. Только приходилось еженедельно бывать в деканате, где периодически разбирались вопросы, связанные с нашим курсом.

Один из первых таких вопросов вскоре и возник.

Две наши девицы пришли вечером в анатомичку поработать с препаратами, то бишь с костями. Кости человеческого скелета лежали в учебных кабинетах в ящиках со стеклянными крышками, и любой желающий мог взять необходимую деталь и изучать ее сколько нужно. Эти две девицы сидели вечером: учили все бугристости, бороздки и все остальное. Но тут появился один не отличающийся большим соображением однокурсник, который якобы мешал им учиться. Не мудрствуя лукаво девушки закрыли дверь изнутри на бедренную кость. А этот, уж не знаю, как еще его назвать, придурок так рвался в дверь, что сломал эту кость. И надо же такому случиться: по коридору в это время, собираясь отправиться домой, шла наша завкафедрой.

Что там было, мне неизвестно, но, когда я на следующий день пришел в деканат, Анастасия Михайловна в гневе кричала о глумлении над человеческими останками, требуя исключить эту троицу из комсомола и говоря о том, что они недостойны учиться на медицинском факультете.

После того как все желающие преподаватели выступили, наш комсорг начала лепетать о том, что это хорошие студенты и мы их накажем по комсомольской линии.

Наконец слово взял я:

– Уважаемые товарищи, что вчера произошло? Две студентки, чтобы им не мешали готовиться к занятиям, закрыли дверь на человеческую кость, а студент, не зная, на что закрыта дверь, сломал эту кость. Да, они совершили проступок. Но вправе ли мы их наказывать? Ведь этим девочкам всего по семнадцать лет, до этого они никогда не имели дела с человеческими останками. А кто им объяснил, что так делать нельзя? Ведь не заложены природой такие знания в наш мозг, мы в течение всей своей жизни осознаем такие вещи. И я считаю, уважаемая Анастасия Михайловна, что это недоработка вашей кафедры. Я внимательно слушал ваши лекции. Вы нам очень хорошо рассказываете о строении человеческого тела, но вы ни разу до этого случая не говорили нам о том, как бережно мы должны обращаться с изучаемым материалом. Так что, по моему мнению, этих студентов, конечно, нужно наказать каким-то образом, но говорить об их исключении нельзя.

Во время моей речи Анастасия Михайловна внимательно смотрела на меня. По ее щекам поползли красные пятна, но в течение последующего обсуждения она больше не сказала ни слова. И этих двух девиц оставили учиться дальше.

* * *

После моего ухода в деканате разгорелась бурная дискуссия, и ее начала Анастасия Михайловна:

– Послушайте! Это что у нас делается – яйца курицу учат! Что себе позволяет этот сопляк? Учить меня! Да я таких, как он, сотни выпустила, и все обо мне с благодарностью вспоминают.

– Анастасия Михайловна, но ведь Андреев правильно сказал – это ваша недоработка, – с удовольствием напомнил Мыльников, недолюбливавший Сидорову за вздорный характер.

– Ну да, признаю, моя недоработка, но кто это говорил? Мальчишка! – по-прежнему негодовала Анастасия Михайловна.

– Ну успокойтесь, товарищи, – вступила в разговор декан. Она была заведующей курсом психиатрии и поэтому выступала чаще всего в роли арбитра. – Мы уже все обсудили. И у меня большая просьба к вам, Анастасия Михайловна. Зная ваш характер, я попросила бы вас при оценке знаний Андреева отнестись к нему объективно.

– А-а, вы опять меня упрекаете в необъективности! Да если бы кто-нибудь из них знал анатомию так, как ее надо знать, он бы одни пятерки получал! – воскликнула Анастасия Михайловна, но уже в пустоту, потому что все ее коллеги расходились из кабинета декана.

* * *

Пару недель Сидорова принципиально не замечала меня в коридорах анатомички и чуть ли не отворачивалась при встрече. Зато Мария Эдуардовна светилась от счастья и ласково называла меня Сереженькой.

Но буквально через несколько дней на очередном занятии Мария Эдуардовна уличила меня в том, что я не хожу в анатомичку и не изучаю препараты в натуре. На что я, не подумав, вытащил из портфеля атлас Тонкова и показал ей, по какому учебнику я занимаюсь. При виде этого атласа Марию Эдуардовну чуть удар не хватил. Она смотрела на меня через толстые стекла своих очков и только разевала рот. Вся группа замерла.

– К костям! – закричала Мария Эдуардовна.

Я подошел к столу, где лежали кости для сегодняшнего занятия. Преподавательница указывала указкой на кость, а я произносил по латыни все, на что она указывала. Постепенно темп вопросов нарастал. Она уже указывала на кости, которые мы еще не проходили, а я все отвечал. Наконец Мария Эдуардовна вошла в раж и, сдернув простыню с препарированного трупа мужчины, над которым работали студенты второго курса, начала почти тыкать указкой в мышцы. Меня тоже захватил азарт, и, не думая об осторожности, я говорил и говорил латинские названия. Никто даже не заметил, что в дверях кабинета стоит Сидорова и, удивленно открыв рот, наблюдает за происходящим. Наконец и она не выдержала. Войдя в кабинет, профессор схватила вторую указку и стала гонять меня уже по спланхнологии. Затем пошли нервы, сосуды… и где-то через двадцать минут такого марафона обе бабушки молча уселись на стул, глядя друг на друга, а мои девочки сидели, как мышки, боясь пошевелиться.

Наконец мы услышали командирский голос генерал-майора медицинской службы Сидоровой:

– Студент Андреев!

– Я! – вскочил я со стула.

– Зачетка с собой?

– Да, пожалуйста, возьмите, Анастасия Михайловна.

И Сидорова, раскрыв книжку, поставила «зачет» за первый курс и жирную пятерку по анатомии за первый семестр второго курса.

– И пусть кто-нибудь хоть слово скажет. Я пока решаю, кто чего достоин на моем предмете, – заявила она.

* * *

Воскресным вечером все мы сидели дома. Бабушка смотрела телевизор, мама занималась своим любимым делом – вышиванием крестиком на пяльцах, Лешка пыхтел над уроками, так как пробегал весь день, играя в футбол. А я сидел и раздумывал над своим будущим. Неожиданно раздался звонок в дверь. Мы никого не ждали и поэтому вопросительно смотрели друг на друга. Мама, отложив вышивку, направилась к дверям. Когда она снова вошла в комнату, за ней следовала заплаканная соседка тетя Роза.

– Даша, послушай, может, хоть Сережа посмотрит маму. Она совсем плохая. Я два раза «скорую» вызывала, так они приедут и ничего не делают, говорят, мол, у вашей бабушки проблемы с кишечником. Вызывайте участкового врача, пусть назначает лечение. А ведь я свою маму знаю, она просто так не сляжет.

– Роза, да ты с ума сошла! Мой Сережка на первом курсе только учиться начал, что он понимает! – возмутилась мама.

– Ага, ничего не понимает. Он у тебя на два года раньше школу закончил! Да такого умника у нас в городе больше и нет. Может, он получше врачей разберется, сама ведь хвасталась, что на одни пятерки учится.

– Мама, ну что спорить. Давай я схожу посмотрю, от этого ведь никому хуже не будет, – предложил я.

– Ну ладно, только я с тобой тоже пойду. Видела я всяких больных, может, что и посоветую.

Когда мы втроем вошли в комнату к больной, я сразу понял, что дело здесь сложное. Заострившиеся черты лица, тяжелое дыхание – все говорило о серьезной патологии.

– Тетя Роза, расскажите, пожалуйста, как заболела ваша мама?

– Так вот три дня назад пожаловалась, что живот болит, понос у нее один раз был, потом слабость, потом слегла, а со вчерашнего дня не ест, только ложку чего съест – и рвать начинает. Врачи, когда приехали, живот посмотрели, сказали, что мягкий, ничего хирургического нет. А она по-большому с тех пор ни разу не сходила. А сегодня разговаривать плохо стала, я к вам побежала.

– Ну давайте я посмотрю.

Я присел на табуретку у кровати Евгении Ивановны и проверил пульс. Пульс был слабого наполнения и почти сто двадцать ударов в минуту. Когда начал спрашивать старушку, где у нее болит, она только показывала вниз, говорить она почти не могла. Язык был сухой. Тетя Роза услужливо открыла мне ее живот, опустив рейтузы до лобка. Я положил руку: живот действительно был мягкий, кожа сухая. Моя ладонь при пальпации ощущала пульсацию брюшной аорты.

Я решительно опустил рейтузы больной до колен, и взору всех присутствующих открылась почти черная шишка в левой паховой области, возвышающаяся над кожей сантиметра на три.

Ну вот, диагноз ясен. Эти уроды со «скорой» даже не удосужились как следует раздеть больную. Ущемленная бедренная грыжа, уже с некрозом, и кишечная непроходимость. Я мысленно оценил шансы на успешное оперативное вмешательство, они были очень низки. Но все равно надо было что-то делать.

– Сережа, а что это у мамы? У нее раньше была здесь какая-то мягкая опухоль под кожей, а теперь такая чернота!

– Грыжа у нее ущемилась, тетя Роза. Ее в больницу надо срочно на операцию. Я сейчас позвоню, и ее увезут на «скорой».

Мы с мамой пошли к себе, она молчала и странно смотрела на меня. Дома я позвонил в «скорую» и, представившись студентом медфака, не называя курса, сообщил, что мной осмотрена женщина, у нее выявлены ущемленная бедренная грыжа и кишечная непроходимость, пусть «скорая» быстрее везет ее в больницу, исправляет свои косяки.

Диспетчер стала возмущаться и говорить, что к этой больной уже два раза без толку ездили. На что я сказал:

– Вам и так приличные неприятности светят, так что не усугубляйте свои проблемы.

После чего мой вызов приняли, и через двадцать минут «скорая» подъехала к нашему дому. Еще через насколько минут Евгению Ивановну на носилках погрузили в машину.

Когда я закончил разговор, заговорила мама:

– Сережа, ты знаешь, с этой весны ты так изменился… И хотя вроде эти изменения в лучшую сторону, но мне не по себе. Ты ведешь себя как взрослый, уверенный в себе человек, я уже даже не могу к тебе обращаться как раньше, мне иногда кажется, что ты старше меня. Что с тобой происходит? Может, это признаки какого-то психического заболевания? Тебе надо обязательно показаться психиатру. Я слышала, шизофрения может так начинаться. Сережа, я тебя очень прошу, сделай это для меня, я хоть успокоюсь.

– Мама, ну ты скажешь! Это даже не смешно. Хорошо, я схожу к психиатру и даже принесу тебе от него заключение, ты будешь довольна?

– Сынок, ну при чем тут это? Я просто боюсь за тебя. – И она заплакала.

– Ну ладно, мамочка, успокойся. Все хорошо, это я, твой сын, Сережка. Может, мне что-нибудь натворить, чтобы ты успокоилась?

– Ну все, все, успокоилась, ничего творить не надо. Иди занимайся своими делами, но к психиатру сходишь.

На следующий день у нас была пара по английскому языку. Первый семестр мы должны были заниматься грамматикой и переводить определенное количество текста, на студенческом жаргоне – «тысячи». На английском знанием грамматики я особо не выделялся, но все «тысячи» сдал за один раз, переведя с листа изумленной преподавательнице весь английский журнал «Ланцет».

В этот момент к нам заглянула секретарь декана:

– Андреев, пойдем, с тобой хотят поговорить.

Когда мы зашли в кабинет декана, я увидел там заведующего кафедрой общей хирургии Марушева Егора Николаевича, про которого в студенческом фольклоре говорилось так:

Из-за леса, из-за гор

Едет дедушка Егор.

Он мужик дремучий,

Хирургии учит.

Марушев задумчиво посмотрел на меня и спросил:

– Так, значит, ты и есть Андреев Сергей? – И, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Сегодня ночью оперировали больную с ущемленной грыжей в нашей больнице, она, к сожалению, умерла, не выдержала наркоза. Но мне на разборе этого случая в ходе пятиминутки сообщили, что диагноз больной поставил ты. К тому же Анатолий Григорьевич, который на добрые слова вообще-то скуп, очень тебя хвалил. Он пишет кандидатскую диссертацию под моим руководством, и я доверяю его словам. У меня к тебе предложение. Хотя ты сейчас на первом курсе, но я лично приглашаю тебя в кружок хирургов, который работает у нас на кафедре. Его членами могут стать студенты с третьего курса, но мне бы хотелось видеть тебя у нас.

Я стоял и думал, что же делать. Очевидно, придется согласиться, отказ от такого предложения будет уж совсем удивительным.

– Спасибо, Егор Николаевич, я очень рад вашему предложению. Не ожидал, что лично вы будете меня приглашать, даже как-то неудобно.

– Ничего страшного. Талантливые люди нам нужны, так что ждем тебя на ближайшем заседании. План занятий вывешен на кафедре в больнице, так что во время дежурства в оперблоке можешь подойти и переписать.

И с этими словами он удалился.

Я же воспользовался ситуацией и, постучавшись, зашел в кабинет декана. Юлия Николаевна приветливо улыбнулась:

– Ну проходи, возмутитель спокойствия, с чем пожаловал?

– Юлия Николаевна, тут у меня такое дело… В общем, мама озабочена моим ранним взрослением и очень переживает по этому поводу. Она вчера даже плакала и просила меня проконсультироваться у психиатра. Может, вы мне поможете? Поговорите со мной, пожалуйста, и напишите заключение для нее, чтобы она успокоилась.

– О господи, что только родителям в голову не придет! Я невооруженным глазом вижу, что у тебя все хорошо. Кстати, мне недавно друг из Москвы прислал перевод миннесотского опросника, их кафедра недавно стала с ним работать. Мне будет интересно посмотреть, как ты справишься с этим опросником, все-таки ты очень неординарная личность. Так что давай садись и поработай, тут всего пятьсот вопросов, за пару часов справишься.

Я сидел и заполнял опросник, который в мое время был уже настольной книгой медицинских психологов и без которого не обходилось ни одно приличное обследование. А я сейчас присутствовал при первых попытках работать с ним.

После того как я справился с ответами на вопросы, Юлия Николаевна посмотрела результаты, чему-то улыбнулась и наконец спросила:

– Сергей, как зовут твою маму?

Я ответил. Она села и написала записку.

«Уважаемая Дарья Васильевна, у вашего сына Сергея в настоящее время никаких психических заболеваний не выявлено, он полностью психически здоров.

Зав. курсом психиатрии Полищук Ю. Н.»

И поставила печать деканата.

– Огромное спасибо, Юлия Николаевна, – поблагодарил я и отправился по своим делам.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

За всеми заботами время шло незаметно. Приближался Новый год. В один из вечеров мне позвонила Аня и обиженным голосом стала выговаривать, что я совсем забыл про нее, за последний месяц ни разу даже не предпринял попытки встретиться с ней.

– Я знаю, Сережа, что ты очень занят, но мог бы найти время для меня, – недовольно сказала она. – Но сейчас я звоню, чтобы пригласить тебя на вечер в школе двадцать восьмого декабря. Приходи обязательно, а то совсем обижусь на тебя, я по тебе очень скучаю и хочу увидеть.

– Хорошо, Аня, я обязательно буду. Прости, что редко встречаемся, очень много навалилось всего. Когда встретимся, расскажу.

Мама с бабушкой внимательно слушали мой разговор и многозначительно переглядывались. Я положил трубку, и мама начала первой:

– Сережа, как тебе не стыдно! Задурил девочке голову, а сам в кусты. Давай думай: или сразу ей скажи, что надоела, или если нет, то иди куда там тебя зовут.

– Аня приглашает меня на новогодний вечер в школу двадцать восьмого числа.

– А ты пойдешь?

– Ну что ты спрашиваешь! Вы ведь обе внимательно слушали. Да, пойду.

– А вот если пойдешь, то в чем? – сразу обеспокоились обе следовательницы.

И весь вечер решался вопрос, покупать мне новый костюм или нет, потому что вся одежда прошлого года была мне катастрофически мала. И триумвират решил, что завтра мне купят новый костюм, тем более что впереди еще новогодний вечер на медфаке и сессия.

* * *

И вот снова я иду по своей школе. Пахнет хвоей, в актовом зале слышна музыка, раздаются веселые возгласы. Сегодня вечер для старшеклассников, поэтому в школе только десятые и девятые классы. Мои одноклассники встретили меня радостно, стали расспрашивать об учебе и сами рассказывали о своих делах. Я сразу почувствовал себя старым и мудрым учителем, который внимательно выслушивает все проблемы своих воспитанников. Уж очень разными были моя теперешняя жизнь и учеба в школе. Неожиданно мне кто-то закрыл глаза, и я сразу безошибочно спросил:

– Аня, ведь это ты?

Руки с глаз убрали. Обернувшись, я увидел Аню. В последний раз мы встречались в октябре, когда я приходил в школу к Розенбергу, и с тех пор только несколько раз поговорили по телефону. Учеба, работа и тренировки отнимали практически все мое время. Вроде бы прошло всего два месяца, но Аню было не узнать. Она стояла передо мной в изящном синем платье, в туфлях на каблуках и, самое главное, не с косами, а с короткой стрижкой, такой модной в этом году. И это была уже не девочка-подросток, которую мне хотелось утешить и ободрить, а почти сформировавшаяся девушка, понимающая свою привлекательность и радостно улыбающаяся мне.

– Сережа, наконец-то я тебя увидела! Ты совсем пропал, наверное, увлекся своими девушками, их ведь у вас полно. – В ее голосе проскользнули ревнивые нотки.

– Анечка, поверь, мне не до девушек. У меня столько проблем, мне с ними бы разобраться. А сегодня давай забудем о делах, будем просто встречать Новый год.

* * *

В это время в деканате собрались главы кафедр, тоже решившие слегка отметить Новый год.

Анастасия Михайловна с того момента, как вошла в кабинет, еще ни с кем не общалась. Отказавшись от белого вина, она лихо опрокинула рюмки три водки и сейчас сидела раскрасневшаяся и с боевым видом. Егор Николаевич Марушев старался в ее сторону не смотреть и тоже не отставал от других в принятии спиртного.

Неожиданно для всех Анастасия Михайловна нарушила свое молчание:

– А вот от вас, Егор Николаевич, я такого поступка не ожидала! Вы мне все планы поломали! Зачем вам еще один хирург? Он у вас на кафедре все равно годами будет вам инструменты подавать. А мальчишка – талант, я из него такого анатома сделаю, он у меня уже на шестом курсе кандидатскую будет писать. Но мы еще посмотрим, кто кого. Я Андрееву завтра предложу работу на кафедре, и увидим, кто победит. А то как же, все только вам. Но я вашу гнилую сущность и ваши мотивы ему объясню!

– Анастасия Михайловна, позвольте! Почему вы так со мной разговариваете и оскорбляете? Я ведь вам не мальчишка.

– А кто же ты есть? Когда я в сорок лет в санитарном поезде сутками в операционной стояла, ты еще в институте учился и знать не знал, кем будешь. А теперь всех ребят приличных подбираешь… Не отдам!

– Товарищи, товарищи профессора, успокойтесь! – взывала к сцепившимся преподавателями декан.

– Ведь ничего еще не произошло. Егор Николаевич всего лишь предложил Андрееву посещать кружок на кафедре, и больше ничего.

– Знаем мы, какое это «ничего», все ему «чего»… – продолжала ворчать, успокаиваясь, Анастасия Михайловна.

* * *

Ничего не зная о подобных разговорах, я выбросил все заботы из головы и, стоя рядом с Аней, кричал:

– Елочка, зажгись!

Вместе со всеми слушал речи Деда Мороза и его поздравления с Новым годом. Ученики выглядели веселыми и оживленными. Практически все ребята были трезвые. Парни, которые отличались подобным, покинули школу в этом году и учились сейчас в техникумах или школах ФЗУ.

После торжественной части начались танцы, ради которых, собственно, все и собрались. К моему удивлению, Аня не стояла. Ее все время приглашали танцевать, и она с удовольствием покидала меня, бросив лишь извиняющийся взгляд. Наблюдая за ней, весело танцующей с другими, я понял, что ревную. Это было очень странное чувство, еще ни разу не испытанное мной в этой жизни. И Аня, как будто ощутив, что добилась своего, подошла ко мне и больше до конца вечера от меня не отходила.

А когда зазвучала песня «Падает снег» в исполнении Сальваторе Адамо, на меня нахлынули такие эмоции, что я даже не заметил, как в танце совсем прижал Аню к себе, обняв ее за талию. Она обняла меня за шею, и мы двигались в такт музыке, забыв обо всем… пока на моем пути не оказался Исаак Наумович. Он укоризненно качал головой, указывая на абсолютно не «пионерское расстояние» между нами. Но мне в этот момент было совершенно все равно, что думает наш директор. Лилась чудесная музыка моей молодости. Я сжимал в руках гибкую талию красивой девушки, и все было прекрасно.

Мы с Аней шли домой после вечера. Было тихо, снег тихо падал на землю огромными хлопьями, почти как пелось в недавней песне.

Это было какое-то ощущение дежавю, словно все уже было и повторяется снова и снова, оставляя после себя привкус горечи и печали и одновременно надежды и радости.

Мы долго шли молча, пока Аня вдруг не сказала:

– Сережа, до меня ведь только сейчас дошло, что я тебе сейчас совсем неинтересна! Ты учишься в университете, вокруг тебя все время красивые студентки, умные, а я всего лишь девятиклассница. Но я все равно сделаю все, чтобы ты был со мной. Я разговаривала с бабушкой, и она сказала, что я должна быть достойна тебя и что для этого я должна учиться и получать профессию. Я, например, хотела бы стать учительницей, как моя бабушка.

Мое настроение сразу испортилось: я вернулся к прошлым реалиям и сразу вспомнил голодные девяностые и несчастных педагогов, торгующих на рынке.

– Аня, мне кажется, что тебе лучше подумать об экономическом образовании. У тебя ведь всегда хорошо шла математика, почему бы тебе после десятого класса не попробовать поступить на экономический факультет? Это было бы здорово.

– Сережа, ты правда так считаешь? Я ведь никогда не думала об этом.

– Ну вот и подумай. Мне кажется, ты смогла бы стать хорошим экономистом.

И после этих слов я поцеловал ее. Анины губы послушно ответили на мой поцелуй, они пахли свежестью и морозом. И потом мы шли, смеялись, кидались друг в друга снежками и снова целовались.

Когда мы приблизились к ее дому по заваленным снегом улицам, было уже около полуночи. Мы еще немного постояли у калитки.

Назад к карточке книги "Назад в юность. Дилогия (СИ)"