355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Марков » Русский спецназ. Трилогия » Текст книги (страница 33)
Русский спецназ. Трилогия
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 21:19

Текст книги "Русский спецназ. Трилогия "


Автор книги: Александр Марков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 58 страниц)

Нос эсминца просто исчез, у него появилась зияющая зазубренная, как клыками, пасть, в которую он заглатывал десятки тонн воды и все никак не мог напиться. Почти не поврежденная корма поднялась к небесам, на ней еще были люди, но корма погружалась, и как они ни карабкались вверх, вода все ближе и ближе подбиралась к ним. На несколько секунд она застыла в равновесии, чуть покачиваясь, а потом ушла под воду в одно мгновение. Некоторые успели спрыгнуть с нее, но отплыть подальше, так чтобы их не затянуло воронкой, не смогли.

Два других эсминца отвернули, пустив торпеды из носовых аппаратов. Напакостили и пустились прочь, чтобы им не всадили вдогонку по снаряду в корму, но не до них сейчас стало.

Торпеды мелькали под водой, похожие на силуэты очень быстрых и очень хищных рыб. Они шли точно в «Измаил» и «Гангут».

Палуба ушла из‑под ног, когда дредноут стал резко выполнять маневр уклонения, но казалось, что он делает это слишком медленно, а торпеды приближаются слишком быстро. Рулевой закладывал в рубке фантастический вираж, точно хотел заставить тяжелый дредноут закружиться в вальсе.

Эссен устоял, не пришлось даже ни за что цепляться, только чуть покачнулся. Стрельбой своих командоров он был недоволен. Привыкли стрелять по большим мишеням, а когда маленькая возникла, то по ней все мазали и мазали.

Дредноут до последней заклепки скрипел от напряжения, но эсминцы побоялись подойти поближе, видя, что случилось с третьим кораблем, и выпустили свои торпеды издали, так что даже черепаха, пока они доберутся до нее, сумела бы увернуться.

Пулеметчики на корме поливали воду, выискивая в ней хищные силуэты торпед. Они шли на глубине полуметра, не оставляя пузырьков, и проследить за ними было крайне сложно.

Теплые, дымящиеся гильзы вылетали из стволов, как скорлупа расколотых орехов, катались по палубе, обжигали людей, если попадали в них.

Офицер, командующий пулеметными расчетами, сжился с биноклем, стал с ним одним целым, точно каучуковые насадки навечно прилипли к его глазницам. Он что‑то кричал, показывал пальцем.

Несмотря на то что люди двигались с поразительной скоростью, время точно спрессовалось, замедлилось для них, а для торпед оно шло в обычном режиме.

Эссен следил за ними с таким чувством, будто находится на представлении, и все, чем занимаются эти люди, – только игра, только театральная постановка.

Метрах в тридцати от дредноута взметнулся столб воды, точно кит прочищал легкие. Взрывная волна ударилась в днище корабля. Металл застонал, по борту пошла дрожь облегчения, точно он мог понять, какая опасность миновала его. Взрыв сделал воздух плотнее. Заложило уши, точно ты погрузился под воду, но там‑то звуки распространяются быстрее, чем по воздуху.

Моряки сопровождали этот взрыв радостными возгласами.

Эссен услышал какой‑то гул, дернулся на этот звук и увидел, как из правого борта «Кутузова» расцветает огненный цветок, поднимается все выше и выше, разламывая надстройки. Ветер сносит огонь прямо на палубу, готовый слизнуть всех, кто на ней стоит, точно дракон какой‑то дыхнул.

Маленькие люди разбегались в разные стороны, ползли раненые, оставляя за собой кровавые следы, но им уже начинали оказывать помощь, подбирали, подхватывали под руки, тащили внутрь корабля в лазарет, где команда врачей, облаченная пока еще во все белое, вооруженная пилами, иголками с шелковыми нитками, хлороформом и бог еще весть чем, ожидала пациентов.

В огонь, отмахиваясь от его языков, лезли люди с досками в руках, разматывали шланги, поливали пламя, загоняя его в трюм, окатывали водой красный раскалившийся металл.

«Над правым бортом!» – пронеслось в голове у Эссена.

Кто‑то зашел с тыла, пока все внимание было отвлечено на другой борт. Но на море не было видно даже самого крохотного корабля, ни эсминца и торпедного катера. Не вызывало сомнений, что это германская субмарина.


– Она тут бед таких понаделать может, – злился Эссен.

«Кутузов» тем не менее из кильватерной линии не вышел, ход не сбавил, и повреждения его были не очень значительными.

– Доложите о повреждениях, – запросил радист «Кутузова».

– Пробоина ниже ватерлинии. Ремонтные команды накладывают заплатку. Семеро убитых. Двенадцать раненых.

– Требуется помощь?

– Благодарю. Справимся собственными силами.

– Готовы продолжать бой?

– Да.

Мертвецов пока сложили в трюме, подальше от глаз, чтобы на них никто не натыкался, а то они плохо воздействовали на моральный дух команды. Никому рядышком лежать не хотелось, но вид их навевал на пессимистические размышления.

Корабельный священник их еще не отпевал, да и вряд ли скоро соберется, хоть дело‑то нехитрое – молитву прочитать за упокой души рабов божьих да кадилом помахать, но что одну работу дважды делать. Дождется окончания сражения, если сам в нем уцелеет, тогда всем вместе и пропоет молитву, оптом, как на рынке, пока их в брезент зашивать будут. Хранился он в трюмах, скатанный в рулоны, и чего‑чего, а этого добра для мертвецов припасено было с избытком. На всю команду.

Хотел бы Эссен посмотреть в глаза командира субмарины. Ненависти он не испытывал. Но экий стервец, атаковал, находясь в самой гуще русских кораблей. Адмирал отдавал должное смелости противника.

Капитаны эсминцев, точно охотничьи собаки в азарте погони, повели свои корабли дальше, прямо на дредноуты неприятеля, но эта добыча оказалась для них слишком большой, не по зубам, как огромный медведь, который с легкостью, одним движением лапы, смахивает с себя собак, вцепившихся в шерсть.

Их закрыла сплошная стена воды, а уж сколько снарядов угодило в эсминцы, подсчитать было трудно. Холодная вода окатывала палубы, врывалась в орудийные амбразуры, в трюмы, создавая впечатление, что корабль тонет, что вода врывается в него через многочисленные пробоины, а от такой мысли хочется побыстрее бежать наверх, прочь из этого железного корпуса, который, замешкайся ты чуть‑чуть, утянет на дно и станет твоим гробом, братской могилой.

Кто‑то кричал, что умирает, кто‑то просто мычал что‑то бессвязное. От холода зуб на зуб уже не попадал.

Офицеры, сами промокнувшие с ног до головы, уставшие, с воспаленными красными глазами, успокаивали команду.

Эсминцы огрызались, по крайней мере те, у кого еще оставались исправными орудия, но выстрелы их были по большей части бестолковыми, не опасней осиного укуса – болезненно, но не смертельно, а когда море и воздух стали одним целым, перемешанным тяжелыми снарядами, торпеду метко не пустишь, она собьется с курса.

Они вернулись, дымящиеся от пожаров, на палубе то и дело что‑то взрывалось, вырастали клубы пламени, в корпусах зияли пробоины, борта закоптились, под прикрытие более мощных кораблей, и вправду как побитые собаки, которые жмутся возле ног своих хозяев, но отдохнуть им не дали ни секунды – отправили искать субмарину, но, похоже, она ушла или затаилась, выжидая удобной ситуации для новой атаки.

На воде плавало несколько германцев в спасательных жилетах, окоченевших, почти переставших двигаться, так что их руки, когда им бросали тросы, не могли в них крепко уцепиться. Пришлось спускать шлюпки, подгребать на веслах к этим счастливчикам, выдергивать их из воды, как больших рыбин, которые, оказавшись на поверхности, только и могли широко открывать рот, глотать воздух да выпучивать глаза.

Тем временем Шеер, понимая, что уйти ему не удастся и бой принимать все же придется, развернул свои корабли, пошел встречным курсом, чтобы как можно больше сократить дистанцию, пока не начали стрелять русские дредноуты, и приблизиться к ним на расстояние выстрелов своих кораблей. На горизонте четко вырисовывались массивные корпуса дредноутов, чадящие дымом из труб, как какой‑то металлургический завод, а корабли были столь огромными, что казалось и вправду это какие‑то острова, отколовшиеся от суши.

– Ваше превосходительство, вам бы лучше с мостика уйти, – тихо посоветовал адъютант, думал еще что‑то сказать, да так и не решился продолжить, увидев, как посмотрел на него Эссен.

Шеер заходил дугой, охватывая голову русской эскадры, но у Эссена было достаточно времени, чтобы сделать обратную дугу, подставляя борта своих кораблей, а заодно и давая им возможность стрелять всем вместе.

Видимость ухудшалась, и хотя противник приближался, очертания его становились все менее четкими, похожими на силуэты, вырезанные из черной бумаги. Когда расстояние сократилось до 15 километров, на них засверкали вспышки выстрелов, воздух прорезал противный свист, тяжелые снаряды прессовали воздух, но пока тем, кто находился на германских дредноутах, было еще хуже, потому что все, кто не заткнул уши, оглохли. Корабли Шеера нахлебались воды, осели, несмотря на то что на них без устали работали помпы, а моряки, выбиваясь из сил, выкачивали воду. Снаряды легли с недолетом. Почти все.

Эссен, почувствовав, что сейчас взрывная волна выбьет стекло в рубке, закрыл глаза, прикрыл руками лицо, осколки стекла осыпали его с ног до головы, а потом окатило водой.

– Вас не задело, Николай Оттович? – подскочил к нему адъютант.

– Нет, – отмахнулся Эссен.

О себе адмирал никогда не беспокоился и о здоровье тоже, что чуть не свело его в могилу, когда он, простудившись в мае, едва выкарабкался с того света. Пришлось внять уговорам врачей и подчиненных и следить за своим здоровьем не для блага себя, а для дела, хотя смену‑то он себе вырастил. Еще в Порт‑Артуре он приметил молодого лейтенанта Александра Колчака и теперь не сомневался, что тот с легкостью сможет управлять Балтийским флотом.

Открыв глаза, Эссен стал отряхиваться, как собака, которая только что выбралась из воды, осколки застряли в волосах, прилипли к кителю и теперь сверкали, точно его обсыпали бриллиантовой пылью.

Снаряд разорвался метрах в тридцати от «Измаила», но, кажется, никто не пострадал и даже волной никого не смыло.

Лицо саднило, стекло чуть порезало кожу в нескольких местах, будто, когда адмирал брился, рука его дрожала или под ним слишком ходила палуба, и он никак не мог справиться с этой бритвой.

– Открыть огонь и вступить в бой с противником, – распорядился Эссен.

Снаряды легли в ряд, постепенно приближаясь к «Мольтке», точно это был один брошенный в воду камешек, который рикошетил от поверхности, а все следили за тем, затонет ли он раньше, чем врежется в борт дредноута. У него снесло сдвоенные носовые орудия, оторвало башню от основания, точно голову срубило, обнажая перерубленные позвонки и внутренности, из которых забил фонтан огня. Расчеты орудий – почти полторы сотни человек сгорели в одно мгновение. Из борта выскочила якорная цепь, размоталась, но вряд ли добралась до дна.

У несчастного «Тюрингена», который и так держался на воде только божьими молитвами, заклинило руль, он вышел из кильватерного строя и стал описывать круги, а те, кто шли следом за ним, чтобы не протаранить дредноут, были вынуждены больше заботиться о том, чтобы избежать с ним столкновения, чем о стрельбе по русским.

«Кайзер» не избавился от иприта. Тот осел, успокоился на дне нижней палубы, чуть колышась, как метановые испарения над болотом, но от любых сотрясений он мог проснуться и пойти искать вверх по палубам тех, кого он не смог убить. Имея такой опасный груз на борту, дредноут мужественно занял свое прежнее место в строю. Он удачно миновал «Тюринген», разойдясь с ним на расстоянии буквально нескольких метров, но тут же получил два снаряда в корму. У него разбило трубу, она рухнула на палубу, как огромное подрубленное дерево, сломала леера, но на остатках погнутого металла все еще держалась и не вываливалась за борт. Металл чудовищно скрежетал. Корабль запарил, окутался клубами черного едкого дыма.

Первый залп русских был ошеломляющим, давая понять Шееру, что положение его безнадежно. С каждой секундой, с каждым новым залпом преимущество русских росло. Это было избиение уставшей эскадры.

– Попадание в «Гангут», – доложили Эссену, – в машинное отделение.

Из порванных трубопроводов хлестало раскаленное масло, горел мазут, тех, кто хотел потушить его, обливая пеной из огнетушителей, брызгами прожигало насквозь, наносило чудовищные раны, которые долго, очень долго будут заживать, если вообще когда‑нибудь заживут.

Это раньше, еще совсем недавно, может, полвека назад, может, и попозже, корабли, выстроившись друг напротив друга, могли часами посылать в неприятеля ядра, пока один из флотов не выдерживал, и то, что еще плавало, а не пошло на дно вместе с мертвецами, устилавшими палубы на всех уровнях плотным ковром, уходило прочь или выбрасывало белые флаги, сдаваясь на милость победителя. Теперь все решалось в считаные минуты, потому что ни один корабль, даже обшитый многосантиметровой броней, от которой порой снаряды отскакивали или разваливались, как расколотые орехи, все равно не мог выдержать долго подобного обстрела.

Спустя полчаса непрерывного обстрела, во время которого русские дредноуты выплюнули в неприятеля чуть ли не две трети своих боеприпасов, флот Открытого моря пустился в бегство.

Эссен мог сократить свои потери, если приказал бы кораблям чуть отойти, на расстояние, которое стало бы непреодолимым для германских снарядов, а это было нетрудно сделать, учитывая, что русские превосходили германцев в скорости. Но видимость ухудшалась с каждой минутой, и под конец и так приходилось стрелять, ориентируясь лишь на вспышки чужих выстрелов да на отблески пожаров на вражеских кораблях.

В море плавали огромные костры, разожженные на палубах огромных судов, освещая все вокруг себя не хуже, чем маяки, стоявшие на побережье и предостерегающие моряков от ожидающих их опасностях. Те смельчаки, что заметили год назад, как германский крейсер «Магдебург» застрял на песчаной банке, так и не успели погасить свой маяк, за них это сделали главные орудия корабля, но они, оглушенные, обливающиеся кровью, успели доложить о нем командованию. И то, что сейчас русские могли расшифровывать закодированные переговоры германских судов – это их заслуга, и Эссен был им благодарен за это. Он помнил все их имена.

В темноте уже было невозможно определить, какие корабли германцев горят, а какие все еще продолжают огрызаться, но радиоэфир переполнился призывами о помощи, которые слишком ярко свидетельствовали о том, что флот Открытого моря гибнет.

Поверхность покрывала толстая пленка мазута, на вид крепкая, как лед, и похожая на колыхающуюся дорогу, под которой шли какие‑то тектонические процессы, но она была такой прочной, что магма все никак не могла прорвать ее. «Измаил» врезался в нее, стал раздвигать острым носом, точно ледокол.

Поверхность была неровной. Порой из нее торчали округлые вздутия, тоже облепленные толстым слоем мазута. Человеческие головы. Головы мертвецов.

По поверхности растекался огонь, яркий, ослепительный. «Измаил» прошел сквозь него, точно это были ворота в ад, через которые многим из тех, что стояли на его палубе, что боролись с пожарами в трюмах, когда‑нибудь предстоит пройти, но это уже не будет страшить их, потому что однажды они это уже сделали.

Дредноут прошел мимо германского корабля, объятого пламенем. Он потерял управление, потерял ход и теперь дрейфовал неведомо куда. Поскольку он лишился всех труб и остался только обезображенный остов, иссеченный снарядами так сильно, что на нем живого места не было, а края оторванных металлических плит терлись друг о друга с противным скрежетом, отчего‑то напоминавшим о зубной боли, определить, что это за корабль, было невозможно.

На радиопозывные он не отвечал. Да и вообще, сохранилась ли у него радиорубка? А если и сохранилась, хотя электрические приборы были такими хрупкими, что должны выйти из строя в первую очередь, остался ли кто в ней живой? На палубе бушевал только огонь, выкрасив корпус корабля и разрушенные надстройки в черное. Только огонь. Больше ничего живого на корабле не осталось, и он превратился в призрак, населенный мертвецами.

Моряки с «Измаила», видя этот корабль, крестились за упокой души его экипажа, но в душе радовались меткой своей стрельбе и своих товарищей с других кораблей, а то, что творят тяжелые снаряды главного калибра, они и так знали. Для этого надо лишь осмотреть собственную палубу и борта.

«Измаил» был завален стреляными гильзами, некоторые из них были еще горячими и дымились, а мертвецы от разрывов превращались во что‑то непонятное, совсем не похожее на то, как должны выглядеть человеческие останки.

Спустя еще час огни пожарищ на германских кораблях растворились в темноте.

– Мы потеряли Шеера, – доложили Эссену, – он молчит.

– Отправился проситься в отставку, – съязвил адъютант, – это самый хороший для него выход.

После Ютландского сражения Джона Рушворта Джеллико, командующего британским Гранд‑Флитом, никто не сравнивал с Нельсоном при Трафальгаре, и вряд ли его именем назовут хотя бы самую захудалую площадь Лондона и уж тем более не будут воздвигать на ней колонну, потому что от него ждали полного разгрома германского флота, а он скорее проиграл это сражение, чем выиграл. Сравнением с Нельсоном Эссен был бы недоволен. Но его победу можно было приравнять и к победе Ушакова при Чесме, и к победе Нахимова при Синопе, а такие сравнения ему были по сердцу.

Эссен оторвал от глаз бинокль. Его окружала непроглядная темнота. Даже звезды стерло с небес.

– Доложить о повреждениях, – приказал адмирал, – гидропланы с авиаматок – на поиск германского флота. Мы еще можем успеть немного пощипать их, прежде чем они спрячутся в Кильском канале.

9

Авиаматки шли под прикрытием крейсера. Толку от них во время сражения броненосных гигантов никакого, одна нервотрепка, потому что любой снаряд мог превратить их хрупкие борта и все, что там хранилось, в хлам.

Приказ вырывал пилотов из теплого сна, они вскакивали, натягивали форму, выбегали на палубу, все еще находясь в полусонном состоянии, с трудом находя себе дорогу. Но холодный ветер, забираясь под одежду, дыша в лицо, быстро прогонял остатки сонных видений. Пилоты протирали глаза ладонями, но, как они ни ухищрялись, разглядеть дальше нескольких десятков метров перед собой ничего не могли. Смутно виднелись борта второй авиаматки, но все, что располагалось за ней и под ней, окутывала темнота, точно корабли погрузились в разлитые повсюду чернила.

– И как в такую погоду искать корабли? – переговаривались между собой пилоты. – Да мы не увидим их, если даже пройдем над их трубами.

– Дым почувствуешь.

– Я простудился. У меня насморк. Ни черта не чувствую запахов.

– Тогда увидишь, как тебя обстреливать начнут.

– Да они меня тоже не увидят.

– Не беспокойся. Не увидят, так услышат.

Техники давно зарядили гидроплан в катапульту и теперь ждали, когда в него заберется пилот и они отправят его в эту темень.

На этот раз бомбы не взяли, только до предела, чтобы подольше продержаться в небесах, а то кто его знает, сколько им предстоит летать, прежде чем они обнаружат германцев, да и найдут ли их вообще, залили топливом баки, так что бензин, будь крышки открыты, выплескивался бы наружу.

Когда катапульта выбрасывает тебя в неизвестность, все ее сочленения стонут и стонет сам гидроплан. Уже оказавшись в небесах, он, как неоперившийся птенец, которого выкинули из гнезда, чтобы он научился летать, проваливается, ищет воздушные потоки, а пропеллер неистово вращается, пробуя удержаться и не валиться в эти черные чернильные волны. Захватывает дух от порывов ветра.

Через несколько мгновений позади в темноту провалились авиаматки, точно их поглотила морская пучина. Они оставались на месте, а то гидропланы не отыщут их, когда начнут возвращаться.

Гидропланы летели очень низко, почти над самой водой, попадись им по дороге труба дредноута, то наверняка задели бы ее, потому что она возникнет совсем неожиданно, и отвернешь ты от нее или нет, зависело не только от умения пилота.

Спустя полчаса рядом проплыли корабли эскадры. Сейчас на них с ног валились от работы только в лазаретах, потроша человеческие тела и вытаскивая из них осколки. Раненых, которым оказали первую помощь, грузили в шлюпки, спускали их на кран‑балках на воду и везли на госпитальное судно, едва сверкавшее белым, как огромный айсберг.

Гидропланы, достигнув судов и места сражения, помахав крыльями, расходились в разные стороны. Вряд ли Шеер пошел прямым курсом к Килю. Так его было бы слишком легко обнаружить, а русские перехватили бы его задолго до того, как он доберется до спасительного канала.

Они вглядывались в ночь. Все глаза проглядели, но там была только темнота. Бензин в топливных баках уже плескался на днищах. Горизонт окрашивался в красное, приближался рассвет, разбегаясь огнем по воде, точно она была покрыта мазутом и рассвет сейчас поджигал его.

Глаза устали от бессонницы, от того, что они постоянно вглядывались в эту ставшую сейчас серой, но все еще не прозрачной мглу, а к усталости примешивался еще и мерный рокот двигателя, слишком походивший на колыбельную, услышав которую веки наполняются тяжестью и опускаются сами по себе.

Холодный, обжигающий ветер уже не прогонял сновидения, напротив, тело онемело, стало бесчувственным, словно оно погрузилось в сон, не дожидаясь, пока то же самое сделает мозг. От ветра как‑то спасала черная вязаная шапка под летным шлемом, надвинутая на самое лицо. В ней были проделаны вырезы для глаз и рта. Вокруг него дыхание заиндевело.

Сейчас пилот мучился посильнее, чем британские драгуны, придумавшие эту шапку, когда они мерзли под Балаклавой. Он был один в этом безбрежном пространстве на десятки миль. Он и сам поверил в это и сперва не мог понять, обо что же плещется рассвет, играет на покореженных и почерневших бортах, которые уже не могут отражать его сияние.

«Шеер! Он нашел его!»

После сражения, после того как в течение получаса их утюжила русская эскадра, а до этого гидропланы и субмарины, очертания судов изменились. У кого‑то не хватало трубы, у кого‑то башни, у многих были вырваны куски обшивки и слизаны леера. Пилот не мог определить названия этих судов, хотя в его кабине и валялось на полу «Руководство по идентификации судов» с изображением всех германских дредноутов под разными углами, точно такое же, что выдавалось подводникам.

Пилот не стал его искать.

Они тащились, как уставшие, побитые собаки, и сейчас некоторые из этих кораблей, погрузившись в воду гораздо выше ватерлинии, чуть ли поверх бортов, так что даже самая малая волна переливалась через остатки лееров и растекалась по палубам, почему‑то показались ему очень похожими на чугунные утюги. Неповоротливые, тяжелые, впору было тем, кто сидел над водой повыше, бросать им цепи и тащить на буксире.

Пилот догадался, что Шеер хотел подойти к берегу как можно ближе, так, чтобы днища судов лишь чуть‑чуть не цеплялись за дно, под защиту батарей, и идти так до самого Киля. И несмотря на то что корабли его потеряли ход, давая едва ли половину того, на что они были способны прежде, адмирал смог оторваться от русских, которые находились от него милях в шестидесяти. Он дойдет до своих берегов раньше, чем его нагонят русские, и все же…

Окоченевшими, такими же бесчувственными, как протезы, пальцами пилот обхватил микрофон.


– Я Седьмой, я Седьмой, Первый, как меня слышно? Прием.

– Я Первый, Седьмой – слышу вас хорошо, – спустя целую вечность прилетели к нему слова, искаженные трескотней помех, – прием.

– Первый, я их нашел. Думаю, что здесь все. Записывайте координаты. Движутся на юго‑запад со скоростью примерно десять узлов.

– Седьмой, я вас понял. Спасибо. Возвращайтесь. Отбой связи.

Пилот уже не слушал, как Первый отзывал другие гидропланы, оказавшиеся не столь удачными в своих поисках, как Седьмой.

Сейчас для тех, кто находился на этих кораблях, он из черной точки превратился в четырехкрылую парящую птицу, приближающуюся на фоне красного, похожего на кровь рассвета.

Пилот заложил вираж, разворачиваясь, чтобы не подставиться под пулеметы, а то, не ровен час, сейчас боевые посты за ними уже заняли стрелки и только и ждут, когда же гидроплан подлетит поближе.

Но он свое дело сделал. Он мог уходить домой. На авиаматку. Добраться бы. Топливо в баках было на исходе. Очень скоро двигатели начнут недовольно чихать, потому что их начнут кормить вместо бензина, который они так любили, воздухом. Смотря на колыхавшуюся под крыльями гидроплана холодную воду, пилот поежился от мысли, что, возможно, ему предстоит совершить вынужденную посадку и ждать, пока до него доберутся спасательные корабли…

В котлах подняли давление. Грязные и потные люди, кожу которых покрывала копоть потушенных пожаров, походили на выходцев из африканских колоний, закачали в ненасытные топки повышенные порции мазута. Трубы стали пачкать воздух с утроенным рвением, корабли, получив координаты противника, разворачивались. Стреляные гильзы уже свалили за борт, они уходили под воду с бульканьем, выпуская хлопками застрявший в них воздух. И теперь хоть по палубе стало ходить почти безопасно, по крайней мере, следить надо было лишь за тем, чтобы не напороться на иззубренный край металла, окаймляющий пробоину, а не за тем, что в любую секунду, даже при самой малой качке, под ноги тебе юркнет, как испуганная крыса, гильза главного калибра. Наткнешься на нее, не удержишься и грохнешься прямо в клыкастую пробоину, обдерешься об ее края до мяса, да еще и голову сломаешь.

Палубы окатили забортной водой, смывая кровь и человеческие останки. Окажись они в южных морях, то сейчас за эскадрой тянулась бы стая акул, ждущих новой подачки. Мертвецов запрятали в трюмы.

Орудийные стволы, раскрасневшиеся во время стрельбы так, что дотронься до них – прожгут до костей, остыли, но краска на них вздулась волдырями и местами слезла, как кожа со змеи.

На смену гидроплану, обнаружившему флот Открытого моря, Эссен послал еще три, но они не долетели, встретили по дороге волну германских бомбардировщиков, которые шли на выручку своих кораблей, в бой вступать не стали, потому что заведомо результат был известен.

– Первый, к вам приближаются бомбардировщики. Штук двадцать, – сообщили с гидропланов на эскадру.

На двух опустевших авиаматках стояло с десяток гидропланов с уставшими после бессонной ночи пилотами. В воздухе Эссен не мог организовать достойную встречу германцам, но он все‑таки послал им навстречу все, что у него было.

Воздушный бой разгорелся за пределами видимости. Даже с аэростатов его не разглядишь, а звуки пулеметной стрельбы слишком тихие, и их тоже не услышать.

– Я вижу бомбардировщики, – сообщил наблюдатель с аэростата.

Они накатывались волной.

С гидропланов, после короткого сражения донесений не поступало, и можно было сделать вывод, что все они погибли, но не напрасно ли это было и смогли ли они нанести ощутимый ущерб германской эскадре?

Точек в небесах было много, не меньше двух десятков, и сейчас Эссен попал в ту же ситуацию, в какой накануне оказался Шеер.

Крупнокалиберные пули и снаряды рвали воздух, ломали оказавшиеся такими хрупкими бомбардировщики, точно они прочностью и вправду могли сравниться лишь со стрекозами, которых зажатый кулак сминает во что‑то липкое и бесформенное.

Один бомбардировщик загорелся, закувыркался, получив сильный удар в левые крылья, вошел в воду с плеском и сразу погрузился с головой, потом вынырнул на несколько мгновений, но двигатель и все еще работающие пропеллеры утащили его в бездну.

У другого прохудилось днище, то ли его вспороло пулями, то ли самопроизвольно открылся бомболюк, и все, что он нес в трюмах, посыпалось в воду, глуша рыбу, а не русские корабли. Следом за бомбами из аэроплана вывалился человек, но он летел безжизненной куклой, от страха руками и ногами не дергал, как сделал бы любой падающий с такой высоты. Сам же бомбардировщик еще какое‑то время летел прежним курсом, но потом стал резко снижаться, метясь прямо в борт «Кутузова». Пули вырывали из его тела огромные куски, рвали его, как стая набросившихся на аппетитную тушу пираний, но они никак не могли его остановить. Он врезался в борт, весь смялся, сполз по броне, но часть его по инерции завалилась на палубу, накрыла не успевших разбежаться моряков. Полыхнуло пламя, но, к счастью, не от бомб, а от взорвавшихся топливных баков. По инерции из кабины вывалилось объятое пламенем тело пилота. Бензин растекался по броне, поджигая все вокруг. Двигатели от страшного жара впаялись в борт, а оплавившиеся пропеллеры молотили воздух, как лопасти огромной мясорубки, которая превратит в фарш любого, кто к ней сунется.

В том, как огромные аэропланы, уворачиваясь от шапок разрывов, летят все дальше и дальше, было что‑то завораживающее, но, неся колоссальные потери, они все же продвигались вперед. Они прорывались через этот убийственный огонь.

Пилоты в кабинах сейчас стискивали штурвалы до боли в суставах, до крови прикусывали губы, но летать они умели и пуль хоть и боялись, только дурак этого не боится, но вида не показывали и не отворачивали.

Бомбардировщики огрызались, косили прислугу у пулеметов. Пули выбивали искры на орудийных колпаках. Но страшнее всего было тому, кто сейчас болтался под аэростатом в люльке, хоть и сделана она была из стальных щитов, которые пуля не могла пробить. Люлька сотрясалась от множества попаданий, а наблюдатель, крича от страха, втягивал голову в плечи, валяясь на ее полу, зажимая уши руками, чтобы не слышать этот противный звон, точно ты оказался внутри огромного колокола. Пилоты точно нашли себе игрушку и теперь забавлялись с ней, пока один из них, потеряв управление, не врезался в борт аэростата, смял его, разорвал пропеллерами, хлопком выпуская воздух, запутался, точно в сетке, оттаскивая прочь от «Измаила». Они упали вместе метрах в тридцати от дредноута. Стальная люлька ушла под воду сразу же, а бомбардировщик с аэростатом еще какое‑то время оставались на поверхности, прежде чем и их не затянуло в глубину, но никто за ними уже не следил, потому что аэроплан все же успел вывалить на «Измаил» несколько бомб.

Палубу проломило, осколки заплясали по трюму, выбивая на броне барабанную дробь, которая дрожью проходила по всему кораблю, отдаваясь в самых отдаленных его уголках, и никто, конечно, уже не видел, как над поверхностью воды появилась голова наблюдателя. Волосы его слиплись, глаза выпучились, рот, как у рыбы, выброшенной из воды, хватал воздух, пробуя кричать, но звуки замирали, так и не выбравшись из глотки, да и никто не услышал бы его, потому что даже самые сильные вопли все равно перекрывали звуки взрывов.

Судорожными гребками, все еще не придя в себя и не веря в свое спасение, ведь он должен был разбиться о палубу корабля, превратившись в кровавое месиво, он должен был утонуть, но ничего этого не случилось, наблюдатель поплыл к дредноуту, надеясь, что его все же заметят и бросят веревку, круг или спустят лодку. Ему пришлось ждать минут десять, он почти уже захлебывался, едва цепляясь за жизнь, когда его наконец‑то втащили на палубу, но это были не самые страшные минуты, которые он пережил сегодня.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю