Текст книги "«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы"

Автор книги: Александр Лысев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

22

Егор Шолов сидел на баке броненосца «Наварин» и курил первую за сегодняшнее утро папиросу. Из-за отрогов высоких холмов, окружавших бухту, проглянуло неяркое зимнее солнышко, нисколько, однако, не согревая. Все же на душе стало чуточку теплее.

«Ну и закрутила с нами судьба-злодейка, – подумалось матросу, – да так, что и продыху нет…»

На Ляодунский полуостров 1-я Дальневосточная эскадра пришла в двадцатых числах января 1904 года. Избитый штормами, с облупившейся краской, разбитый и расшатанный, тяжело вполз броненосец «Наварин» на внутренний порт-артурский рейд. Не лучше выглядели и остальные суда эскадры. Буксирами заводили не способные передвигаться самостоятельно миноносцы. Слава богу, дошли…

Приборки на кораблях начались прямо в день прибытия. И лишь на третьи сутки стоянки команды начали партиями отпускать на берег. Получили увольнение и Шолов со своими товарищами-кочегарами. Все матросы были не первого года службы. Большинство, как и Егор, уже тянули лямку на восточной окраине империи и имели за плечами не один дальний поход. Но крайний переход через половину земного шарика выдался особенно тяжким для всех. Порт-Артур, из которого Шолов ушел на все том же «Наварине» полтора года назад, встретил их как добрых знакомых. Новый Артур, выстроенный по европейской планировке, прямо от причальной стенки сильно напоминал Кронштадт или Либаву. Что и говорить – город отгрохали самый современный. Прогулявшись по его улицам, заглянули в лавку торговой сети Соловья. Вышли с оттопыренными карманами и, скептически осмотрев чайные для нижних чинов, гурьбой отправились в Старый китайский город. Здесь ничего не изменилось – все так же чавкала под ногами грязь, стойким неприятным запахом разило от речки Лунхэ. Знакомый кабак китайца Вана стоял на прежнем месте. Только к старой глинобитной фанзе было пристроено русское резное крылечко, над которым красовалась надпись масляной краской «Добро пожаловать!». Начертание славянских букв сильно смахивало на иероглифы. Матросы расположились за не особенно старательно выскобленным деревянным столом, заказали рис с жареным мясом и китайской водки сули. Теперь можно было смело выкладывать принесенную с собой снедь. Хозяин не возражал – лишь бы у него было заказано хоть что-нибудь. Из-под бушлатов на стол перекочевали несколько бутылок смирновки, чайная колбаса, купленные днем на рынке пирожки. Не чокаясь, помянули ослябскую команду. Снова налили по полной чарке – теперь уже за окончание похода…

У Вана просидели до самого вечера. Перетащили к себе из-за соседнего столика фейерверкера крепостной артиллерии, поили его водкой и разговаривали за жизнь. Расстались лучшими друзьями. Потом зазвали к себе двух портовых рабочих. С ними же и поругались невесть отчего, но морды бить не стали – все-таки их двое, а матросов четверо. Зато на обратном пути уже в Новом городе крепко повздорили с сибирскими стрелками 27-го полка. Те в шинелях нараспашку вывалили гурьбой из чайной, но по их раскрасневшимся лицам и громким выкрикам было понятно, что употребляли они там отнюдь не чай. Со стрелками не поделили улицу, надо признать, весьма широкую. Наутро Шолов так и не смог вспомнить, за что съездил по уху стрелковому унтер-офицеру. До большой драки дело, слава богу, не дошло: из-за угла вырулил армейский патруль, и наваринцы поспешили ретироваться – остаться после первого же увольнения без берега не хотелось никому. На броненосец успели в срок.

На следующее утро в кубрик, куда Егор вернулся после подъема флага, заглянул машинный квартирмейстер:

– Шолов! Поступаешь в распоряжение старшего инженера-механика. Пойдете на склад краску получать.

– Есть! – Матрос быстро опорожнил ковшик с квасом, оставленный на рундуке заботливыми братками, заступившими на утреннюю вахту. Застегнул бушлат на все пуговицы, привычным движением сдвинул бескозырку набекрень и заспешил по жилой палубе в сторону офицерских кают.

Пока топали с инженером через город к портовому складу, прозванному Масляным Буяном за обособленность расположения, наблюдали весьма странные картины. Во всем Порт-Артуре чрезвычайно всполошились японцы. Надо сказать, их за всю русскую историю города всегда было здесь предостаточно. Владели японцы самыми мирными профессиями – были торговцами, портными, парикмахерами, прачками. Даже заправляли городским ассенизационным обозом. Работники они были добросовестные и никогда никаких нареканий не вызывали, все делали основательно и с неизменными любезными улыбками. Большинство прекрасно говорили по-русски. Теперь японские лавки и магазинчики закрывались один за другим. Товары распродавались за бесценок, чем не преминули воспользоваться местные обыватели. Вследствие этого на улицах было людно. Шагая мимо одной из заколоченных японских лавчонок, Шолов с недоумением прочитал написанное неровными русскими буквами объявление: «Я испугался и уезжаю». На дверях другого японского магазинчика красовалась табличка: «Закрыто по причине войны. Приносим извините».

– Что за ерунда, вашбродь? – Егор обернулся к шедшему рядом инженеру. – Какая война?

– Японцы галдят, что на днях начнется война, – усмехаясь и подкручивая ус, отвечал инженер-механик. – Весь город только о войне и судачит.

Когда возвращались ближе к вечеру со склада на броненосец, наблюдали презабавнейшую картину: на рейде стоял японский пароход. На него организованно грузились японские подданные. Будто институтки, шли по трапу парами японские девицы-мусмэ из артурского публичного дома.

– Братцы, как же мы теперь? – раздался веселый возглас из сгрудившейся у причала толпы солдат. Стрелки пришли поглазеть на происходящее. Тут же какой-то острослов из числа нижних чинов громко объяснил товарищу, как он будет обходиться без японских девиц. Солдаты оглушительно расхохотались всей толпой.

– Вот я вам, похабники! – пробирался к кому-то, грозя кулачищем, здоровенный фельдфебель в черном мундире с угловыми нашивками сверхсрочника.

Шолов непроизвольно хохотнул себе под нос и, перевалив поклажу на другое плечо, стал спускаться вслед за инженером на пирс. Там их уже ожидала шлюпка с «Наварина».

Еще день прошел в повседневных заботах: броненосец мыли, драили, подкрашивали, начищали до блеска все медные детали. Намаялись так, что после отбоя все свободные матросы повалились спать, как говорится, без задних ног…

А в ночь на 27 января 1904 года спавший сном младенца Шолов подлетел на своем рундуке вместе с нехитрыми матросскими пожитками. Егора швырнуло вниз, откуда-то из недр корабля послышался сильный треск. Мгновение спустя по броненосцу как будто пробежала мелкая дрожь, а затем раздался оглушительный взрыв. Шолова подкинуло и крепко приложило затылком о линолеум палубы. Пока все вскакивали на ноги, на рейде остервенело загрохотали орудия. Сунув ноги в сапоги и накинув бушлат прямо на тельняшку, Егор выскочил в жилую палубу и, прибежав к трапу одним из первых, стал карабкаться наверх. На рейде творилось невообразимое: в темноте бешено метались лучи прожекторов, выхватывая неясные силуэты кораблей. Взахлеб палила противоминная артиллерия, по-видимому, наугад. Куда-то в сторону моря лупили береговые батареи. Вскоре к ним присоединились орудия крупных калибров с кораблей эскадры. Разбрызгивая снопы огня, с воем прочерчивали пространство рейда вылетавшие из башен главных калибров броненосцев тяжелые «чемоданы», пропадая в непроглядной морской пелене. Громче всего остального шандарахнула по ушам носовая двенадцатидюймовка «Наварина». Броненосец закачался на якоре, а весь бак тут же заволокло белесыми клубами дыма.

«Чертов дымный порох», – мелькнуло в голове у Шолова.

К тому же «Наварин» стал вдруг резко оседать на нос.

– Подбили! Подбили! Тонем! – истошно заорал босоногий молодой матросик, выскочивший на палубу в одном исподнем.

На матросика коршуном налетел невесть откуда взявшийся боцман и с размаху так заехал ему по лицу, что беднягу буквально впечатало в стенку.

– Я те поору, – глухо процедил сквозь зубы боцман, оттаскивая за шиворот обмякшую фигурку в нательном белье обратно к люку в жилую палубу.

В свете мазнувшего по «Наварину» луча чужого прожектора Егор Шолов заметил, что верхняя палуба броненосца кишит полуодетыми людьми. Среди них протяжной трелью заливались боцманские дудки. Кое-кого унтер-офицеры приводили в чувство, лупцуя цепочками и линьками. С мостика в рупор раздалось повелительное: «По местам стоять!» Вскоре по трапам уже упорядоченно затопали в разных направлениях матросские сапоги. Постепенно плясавшие во всей округе лучи судовых прожекторов устремились в небо. Это означало прекратить стрельбу. Еще некоторое время ушло на то, чтобы остановить на кораблях особо увлекшихся комендоров. Беспорядочная канонада наконец прекратилась. На «Наварине» развели пары и дали малый ход. Зарываясь носом, броненосец медленно пополз на внутренний рейд и, развернувшись, приткнулся к отмели. В низах закипела работа – выясняли полученные повреждения и пытались их устранить. На верхней палубе остаток ночи все провели в напряженном ожидании. Прислуга у орудий противоминной артиллерии сменялась до рассвета каждые полчаса…

К утру выяснилось: в результате ночной атаки японских миноносцев подорваны броненосцы «Наварин», «Сисой Великий» и крейсер «Олег». На последнем в результате взрыва парами меленита отравилось около пятидесяти человек. Все три корабля повреждены очень серьезно и надолго выведены из строя. И только днем пришло сообщение: Япония официально объявила войну России…

– Н-да, хорош почин, – хмуро переговаривались матросы на «Наварине», обедая повахтенно.

– Ползли-ползли на нашем старичке через три океана, чтобы здесь мордой в песок уткнуться.

– «Олег» вон не полз – бежал. А теперь плавает с разорванным бортом, как дерьмо в прорубе. И братишек сегодня с него рядами выносили. Потравились от взрыва, упокой Господи…

– Новый крейсер, твою мать! – не выдержал кто-то, звезданув кулаком по подвесному столику.

– Тихо ты, бес – суп всем расплескал. Добавки не дадут, – загудели товарищи на буяна.

– И «Сисоя» подбили. Осел на корму по самую башню главного калибра…

– А еще «Ослябя», – напомнили осторожно.

– Ох, молчите, братцы, и так тошно…

Обед прервала повелительная трель боцманских дудок. Спешно допив прямо из мисок суп (не пропадать же добру, даже если и война теперь!), матросы разбежались занимать места согласно боевому расписанию. Баки с кашей так и остались неразобранными. В виду Порт-Артура показались многочисленные дымы. Главные силы японского флота пришли проверить результаты ночной работы своих миноносцев…

Японскую вылазку после такой суматошной ночи отразили на удивление бодро. Ожидавший, вероятно, большего, чем оно было на самом деле, расстройства в русских рядах, адмирал Того подошел к Артуру чересчур близко. При дневном свете береговые батареи Электрического утеса накрыли японскую эскадру со второго же залпа. Броненосец «Петропавловск», на котором держал свой флаг командующий эскадрой Тихого океана адмирал Старк, запестрел многочисленными сигналами. Стоявшие под парами неповрежденные русские корабли начали разворачиваться на внешнем рейде. Густо дымя трубами, строились в кильватер своему флагману броненосцы «Севастополь», «Полтава», «Николай I». За ними, несмотря на артиллерийский обстрел с моря, заспешили маленькие броненосцы береговой обороны, крейсера. Русская эскадра изготавливалась для боя. Перестрелка на доходившей до тридцати кабельтовых дистанции продолжалась чуть более получаса, причем были отмечены попадания с обеих сторон. Задрав носовые орудия главного калибра до максимального угла возвышения, помогал своим собратьям отражать неприятельскую атаку и «Наварин».

– Прекратить стрельбу! – орали в переговорные трубы из нижних отделений броненосца в боевую рубку. – Качка, слышите, качка – все наши пластыри с пробоины посрывало к чертовой бабушке. Вода поступает!

Вместо ответа – еще один залп главным калибром в сторону японцев.

– Прекратить стрельбу! – неслось по трубам снизу. – Слышите, пре-кра-тить!!!

От новых выстрелов «Наварин» опять содрогнулся всем корпусом, тяжело покачнувшись на отмели. Весь бак заволокло белыми клубами дыма – результат применения устаревшего дымного пороха. Но лишь только дым рассеивался, носовая башня делала очередной залп.

– На дальномере, не давать им расстояние! – кричал с верхнего мостика старший артиллерийский офицер. – Утопят нас, аспиды. Собственной стрельбой доконают…

Фразу старшего артиллериста оборвал новый залп. Слетев по поручням трапа вниз, застучал сапогами по палубе посыльный. Однако, прежде чем он достиг развоевавшейся башни, «Наварин» в который уже раз здорово встряхнуло. По ушам хлестанул резкий звук, а в сторону моря с воем пошли два очередных «чемодана».

– Гляди, гляди, попали, – радостно схватил Шолова за рукав наблюдавший вместе со всеми за стрельбой своего броненосца матрос.

– Молодцы, братва, – одобрительно гудели собравшиеся на палубе матросы. – Так их, мы в долгу не останемся…

Японцы убрались. Выходившая в море русская эскадра в полном составе возвращалась на рейд. По палубе «Наварина» провели под конвоем командира носовой двенадцатидюймовой башни мичмана Пухова. За самовольную стрельбу мичман схлопотал трое суток ареста.

– Здорово вдарили, вашбродь, – провожали мичмана одобрительными репликами матросы.

Пухов поднимал очи к небу, не отвечал ничего, но по виду его нельзя было сказать, что мичман особо расстроен. Воду из нижних отсеков снова откачали…

А потом в феврале начались атаки брандеров. Ночами японцы пытались закупорить перебравшуюся на внутренний рейд Порт-Артура русскую эскадру, затопив на фарватере груженые пароходы. Брандеры перли как очумелые, иной раз по нескольку штук за ночь. Их расстреливали с берега, но они упорно держали выбранный курс, пока не подвергались полному уничтожению. Приткнувшийся у самого выхода в море «Наварин» оказался на передовой линии борьбы с японскими пароходами. Осознав, что быстро вернуть броненосец в строй не удастся, его покрепче усадили на отмель при помощи буксиров. И теперь «Наварин» отчаянно палил из всех своих орудий левого борта, а при необходимости и из обеих башен главного калибра.

У кочегара Егора Шолова в связи с аварийным положением корабля прямых обязанностей поубавилось. После отражения одной из ночных японских атак Шолов вызвался добровольцем в призовую партию – осмотреть поврежденный брандер, сбитый с курса огнем русской артиллерии и выбросившийся на берег. Шлюпка отвалила с «Наварина» на рассвете. Прошли через узкую часть фарватера и стали загребать к покореженному японцу, наполовину лежащему на берегу. Силуэт неприятельского судна уже был хорошо различим, когда по шлюпке открыли огонь. Над головами засвистели пули. Матросы непроизвольно вобрали головы в плечи.

– С кормы бьет, вашбродь, – определил Шолов, обращаясь к командовавшему вылазкой мичману Пухову.

– Сдавался бы, дурак, чего кочевряжится, – произнес кто-то в шлюпке.

В тот же миг в борт ударили пули, расщепив древесину, а еще через мгновение один из матросов, вскрикнув, схватился за простреленное плечо.

– Сдавайся, черт! – кричали японцу из подвалившей почти к самому пароходу русской шлюпки. В ответ – отчаянная пальба.

– Все, ребята, выносите его к едрене фене, – потерял терпение Пухов.

Матросы, прихватившие с собой винтовки, открыли огонь по пароходу. Через несколько секунд с кормы парохода, взмахнув руками, плюхнулась за борт фигура в японской морской блузе.

Забрались на пароход. Осмотрели его с винтовками наперевес. Наткнулись на несколько японских трупов. По всей видимости, эти японцы погибли еще ночью от нашего артиллерийского огня. Больше на пароходе живых не было. В разгромленной рубке Шолов обнаружил пулемет системы «максим» с замятым кожухом.

– Вашбродь, дозвольте забрать? – обратился к Пухову, кивнув на пулемет.

Мичман прищурился:

– Он же неисправен.

– Поправлю, – уверенно заявил Шолов. – Я до флота на Путиловском заводе слесарил.

– Питерский… – заулыбался Пухов. И, подмигнув Егору, закончил: – Забирай!

– А ну, братва, пособи, – берясь за трофей, проговорил Егор.

Общими усилиями пулемет перетащили в шлюпку. Больше на пароходе ничего интересного не обнаружилось. Убедившись в его полной непригодности к плаванию, Пухов скомандовал возвращаться на «Наварин». Пулемет Егор пристроил на ремонт в корабельную оружейку.

– Возись, коли охота, – пожал плечами седоусый трюмный старшина, в ведении которого находилась оружейка.

Припомнив мысленно события последних недель, Шолов хмыкнул. Подумалось: «Ничего, прорвемся!» Выкинув окурок за борт, Егор отправился налаживать пулемет.

23

Вырин вернулся в свой кабинет и притворил за собой входную дверь. Налил из графина в стакан холодной воды, расстегнул ворот мундира и, коротко выдохнув, залпом опрокинул стакан в рот. Признаться по чести, он бы лучше сейчас опрокинул одним махом стакан чего-нибудь покрепче.

Пять минут назад закончил бушевать адмирал Рожественский. Таким Зиновия Петровича Вырин еще не наблюдал никогда. Сказать, что адмирал был взбешен, означало не сказать ничего. Видавший всякие виды, Вырин стоял навытяжку в кабинете Рожественского, то и дело вбирая голову в плечи. Это был разнос. Форменный. С размаху грохал об стол здоровенный кулачище адмирала. Скрюченные пальцы адмиральской руки на этот раз все же сгребли с зеленого сукна столешницы мраморное пресс-папье. Не задумываясь ни секунды, Рожественский зашвырнул означенную канцелярскую принадлежность прямиком в застекленную дверцу книжного шкафа. Со звоном брызнули на ковер осколки стекла. Стоявшая на полке модель парусного фрегата переломилась пополам. Глянув на беспомощно завалившийся боком миниатюрный парусник, Вырин судорожно сглотнул. Сейчас лучше было продолжать молчать. На шум раскрылась дверь кабинета, из-за нее показалось испуганное лицо дежурного офицера.

– Во-о-он! – как раненый бык на испанской корриде, просипел Рожественский, сверкая налитыми кровью белками глаз.

Офицер клацнул зубами и поспешил убраться назад в приемную.

Сегодня утром прямо в доке Балтийского завода прогремел взрыв на строящемся эскадренном броненосце «Слава». Взорваны котлы, разнесено в клочья машинное отделение. Весь напряженный график работ полетел псу под хвост – теперь о принятии «Славой» участия в текущей войне не может быть и речи. Имеются человеческие жертвы из числа заводских рабочих. Двух мнений быть не может – очевидная диверсия. В последние месяцы все силы и средства были брошены на то, чтобы пятый броненосец проекта «Бородино» успел присоединиться к своим собратьям, заканчивающим в Кронштадте приготовления к походу на Дальний Восток. Уже ни для кого не было секретом – к отправке на театр боевых действий готовилась 2-я Дальневосточная эскадра под командованием самого адмирала Рожественского. Слава богу, ликвидировали последствия аварии на «Орле», так теперь взрыв на «Славе»… А ведь были реальные шансы ввести новый броненосец в строй вовремя.

– Я теряю корабли за тысячи миль от Японии! – гремел Рожественский. – Это как называется?! Что у вас за служба такая, я вас спрашиваю?

Вырин чувствовал, что вопрос риторический, ответа не требует и лучше пока помолчать дальше. Что капитан и сделал. И был прав.

– Это не служба, это черт знает что! Черт знает что! – Сам же и отвечая, Рожественский мерил кабинет широкими шагами. Подойдя к столу, поскреб по его поверхности пятерней. С явным огорчением кинул взгляд на застрявшее в разбитой дверце шкафа пресс-папье – больше швырнуть было нечего.

– Что у нас вообще творится? – Опять риторический вопрос в преддверии продолжения монолога. И, повернувшись на каблуках, адмирал продолжал:

– Взрывают министров, стреляют губернаторов, грабят банки! Эти люди забыли все – долг, совесть, веру, мораль! У них, видите ли, своя вера и новая мораль! Идейные дураки или продажная сволочь! А сейчас идет война, понимаете, вой-на! – последнее слово Зиновий Петрович произнес раздельно. Подойдя вплотную к Вырину, проговорил неожиданно тихо, но внятно:

– Это звенья одной цепи. Не питайте себя иллюзиями, будто бы наше внутреннее положение и конфликт на окраине империи никак не связаны. Еще как связаны! И от военных неудач т а м, з д е с ь так полыхнет… Готовится грандиозная провокация для всей России. Нам мешают любыми средствами, не гнушаясь ничем. И пойдут на все. Но только я не дам загубить дело, порученное мне самим Государем. Эту войну надо выиграть. Ясно?!

– Так точно! – наконец выпалил вслух Вырин то единственное, что посчитал уместным в данной ситуации.

Рожественский издал нечто похожее на утробное рычание, борясь с собой. Несколько совладав с эмоциями, адмирал произнес:

– Даю вам три дня. Через три дня вы должны мне найти тех, кто это сделал. Я их на рее повешу…

Вырин налил еще стакан воды. Отпил половину, поставил обратно на серебряный поднос. Вдохнул-выдохнул и решительно застегнул воротник мундира. Итак, время пошло…

Первым делом Вырин запросил все материалы о недавней аварии на «Орле». И хотя в случае с «Орлом» однозначно доказать злой умысел не удалось, Вырин интуитивно чувствовал – между двумя происшествиями есть связь. Надо только хорошенько покопаться… Несколько часов капитан просидел за бумагами, внимательно еще раз вычитывая наряды на работы, накладные, согласования, предписания, отношения. Отдельно шли листы дознания. В них содержались выписки из личных формуляров лиц, посещавших строившиеся броненосцы не по прямым служебным обязанностям. Фотографии, описания внешности, результаты агентурных наблюдений, любезно предоставленные коллегами из жандармского отделения. Капитан изучил все, включая отчеты филеров. Когда принесли документацию по «Славе», собранную в течение дня, за окнами уже давно горели фонари. За весь день Вырин ни разу не поднялся из-за рабочего стола. Обедать не ходил, а лишь, придвинув к себе графин, выпил до дна всю воду из него. И все. До рассвета продолжалось изучение материалов по «Славе» и их сопоставление с делом «Орла». Ничего подозрительного на первый взгляд. И на второй. И на третий тоже… К утру Вырину все же показалось, что он нашел зацепку. Ну, по крайней мере, подобие зацепки. В строительных работах на «Орле» и «Славе» принимала участие одна и та же контора – в документах она значилась как некая «Артель Мочалина». Согласования, разрешения, рекомендации, деловая репутация, приложение казенных печатей – все у артели было безупречно. Но она была единственной конторой, фигурировавшей в деле каждого из двух пострадавших броненосцев. У Вырина родился план проверки своих предположений, весьма экстравагантный. Впрочем, других вариантов все равно не было, хоть ты тресни…

На следующий день капитан, едва проспавший на диване у себя в кабинете пару часов, был тем не менее свеж, чисто выбрит, благоухал французским парфюмом, а неброский, но дорогой гражданский костюм был отутюжен безупречно. Вырин держал путь на Петербургскую сторону. Полчаса назад он телефонировал из Адмиралтейства жандармскому полковнику, с которым поддерживал деловые и дружеские контакты, и изложил ему вкратце свой замысел.

– Что, вот так прямо и явиться? – хмыкнул на другом конце провода полковник, выслушав Вырина. – Как говорится, попробовать заполучить на шарманку?

– Именно, – отвечал в трубку капитан. – Они располагаются на Большой Дворянской, записывай адрес…

Условились, в котором часу встретиться по названному Выриным адресу. Когда капитан, согласно договоренности, подходил к дому, над одним из подъездов которого висела узорчатая кованая вывеска с буквами «Артель Мочалина», жандармский экипаж посреди улицы бросился ему в глаза тотчас. Вырин удовлетворенно улыбнулся. По углам дома стояли чины жандармерии, проходной подъезд, куда вошел капитан, с двух сторон находился под надежной охраной. Жандармский полковник встретил Вырина и проводил его в помещение конторы Мочалина.

– Ну вот они, голубчики, – указал на двух молодых людей в студенческих тужурках полковник. Один, совсем молодой, выглядел затравленным и постоянно нервно озирался. Другой, постарше, сидел на стуле с надменным выражением лица, закинув ногу на ногу. Студентов стерегли несколько нижних чинов.

Вырин оглядел задержанных.

– И это работники артели? – спросил, когда вдвоем с полковником они прошли в соседнюю комнату.

– В том-то и дело, что официально – нет. Мочалин мужик серьезный, – рассказывал Вырину полковник, – и работники у него проверенные. Тут я справки навел. Эти двое студиозусов заседают этажом ниже, в полуподвальчике. У них там что-то навроде кружка. Читают книжки, запрещенные, разумеется, – тут полковник широко улыбнулся, – потом обсуждают – в общем, все в духе времени.

Вырин внимательно слушал.

– Но книжки это ерунда, – махнув рукой, продолжал полковник. – Один из мочалинских десятников то ли предложил мальчишкам подхалтурить, то ли они сами напросились. Дескать, ребятки бедствуют, в подвале ютятся, он и решил помочь, добрая душа. В общем, факт тот, что они несколько раз оказывались на обоих броненосцах.

– Любопытно. Но само по себе пока ничего не доказывает.

– А теперь самое интересное, – интригующе понизил голос полковник. – Когда мои молодцы согласно нашему с тобой уговору с шумом и гиканьем на всю улицу ввалились к господину Мочалину, студень из подвала ударился в бега. Тот, что помоложе. Мы о них понятия не имели и, как догадываешься, и заходить-то даже к ним не собирались. Выскочил из-под лестницы, оттолкнул урядника – и жару! Отловили уже в соседнем дворе. Так и познакомились. А, каково?

– А вот это очень любопытно, – вскинул брови Вырин.

– Ну а все, что я тебе рассказал перед этим, выяснилось уже позже. Сдается мне, твои клиенты эти двое. Вытащил ты, Афанасий, свой фант. Один из тысячи, а вытащил.

– Поглядим. Спасибо тебе.

– Да ну… – отмахнулся полковник.

– Давай так: ты потряси до конца Мочалина и контору. Но, думаю, ничего особенного уже не вытрясешь. А я с твоего позволения прогуляюсь к кружковцам в подвальчик. Приведи мне их по одному, будь любезен. Сначала старшего. Но прежде зашли опросные листы каждого. Это я подожду. – И, будто оправдываясь, Вырин сморщился, проводя ребром ладони себе по шее: – Веришь, вообще времени нет…

– Верю, – понимающе кивнул полковник. – Сделаем.

Когда постучали в дверь, Вырин отодвинул в сторону опросные листы. В полуподвальчик ввели старшего студента. Капитан, осмотревший к тому времени каморку и убедившийся, что выход из нее только один, а в окна не выпрыгнуть, жестом отправил охрану за дверь.

– У вас тут целая библиотека, – произнес Вырин, ставя обратно на полку отпечатанную типографским способом брошюру. – И издания сплошь запрещенные.

– По одному экземпляру. Для личного прочтения. Факта распространения нет, – низким голосом уверенно отчеканил студент и спокойно усмехнулся: – Все законно.

– А вы, я вижу, человек опытный.

– Я студент юрфака. – Молодой человек посмотрел на Вырина с чувством открытого превосходства. Потом так же спокойно низким голосом произнес. – Желаете задавать вопросы, извольте…

Да, здесь в подвальчике собираются студенты и рабочая молодежь. Факультативные занятия, кружок, если желаете. Имеем право. Ах, вы не об этом?.. Работал ли у Мочалина? Да, подрабатывал от нужды подсобником. Ну, так не воровал ведь… Корабли? Были заказы на кораблях, кажется. Что за корабли? В кораблях не разбираемся, уж извините… Нет, не особо часто, несколько раз… Что-нибудь необычное? Да нет, работа как работа…

Студент держался на удивление уверенно.

– А что же ваш товарищ от жандармов в бега ударился? – задал последний вопрос капитан.

– А я почем знаю? Может, за папиросами сбегать собирался. – В лицо Вырину откровенно рассмеялись…

В разговоре со вторым студентом Вырин пошел ва-банк.

– Здравствуйте! Присаживайтесь, пожалуйста, – указал жестом на стул второму юноше Вырин, когда они остались наедине. И таким же ровным голосом произнес негромко:

– Ну расскажите, батенька, как вы испортили корабли…

Мальчишка отшатнулся, широко раскрыл рот, судорожно хватая воздух, потом закрыл лицо ладонями и затрясся в рыданиях. Совершенно по-детски. Вырин вздохнул и присел рядом…

Капитан прекрасно отдавал себе отчет, что ему просто сказочно повезло в этом деле. Действительно, вытащил свой фант один из тысячи. Пустяковая, в принципе, зацепка привела к такому результату. Вряд ли стоит полагаться на подобное везение в дальнейшем. Но как бы там ни было, нужно было продолжать расследование. Причем спешно, по горячим следам.

Из сбивчивых показаний второго студента картина вырисовывалась следующая. Примерно в середине прошлого года они начали подрабатывать на заказах у Мочалина. Официально устроены не были, так, подсобников подменяли, если те заболеют. К аварии на «Орле» мальчишка уверял, что не причастен. Товарищ его, ныне задержанный, тоже был удивлен, что броненосец после их рабочей смены завалился. По крайней мере, уверял, что удивлен. Ничего худого он сам на «Орле» не делал…

– Допустим. Дальше.

Но объект государственный, а они не оформлены – сговорились, что у Мочалина на корабли пока проситься больше не будут.

– А вы нарочно просились на «Орел»? – задал вопрос внимательно слушавший Вырин.

– Да, собственно, договаривался с артельщиками товарищ. За нас двоих, – отвечал студент.

– На «Славу» тоже товарищ устроил?

Студент закивал и, всхлипнув, вдруг вскочил со своего места и заголосил:

– Я думал, что никто не пострадает… Это должен был быть не такой взрыв, а всего лишь демонстрация. Наверно, не рассчитали… – И неожиданно с пылкой убежденностью продолжил: – Простому народу не нужна империалистическая война. Надо было привлечь внимание, чтобы показать это всем.

– Вы думали, что никто не пострадает… – задумчиво поцокал языком Вырин. – На «Славе» погибли двадцать восемь рабочих, за благо которых вы так радеете. И еще пятьдесят четыре ранены. Знаете, что вам за это будет по законам военного времени?

Студент моментально сник. Нервно дернулся, сглотнул и облизал языком пересохшие губы.

– Меня расстреляют? – спросил глухо.

– Нет, что вы, никоим образом, – отрицательно покачал головой Вырин. – Вас повесят.

Закрыв лицо ладонями и уронив голову на колени, мальчишка расплакался навзрыд. Вырин мягко взял его за кисть и спросил сочувственно:

– Хотите сохранить себе жизнь?

Подняв голову и размазывая по лицу кулаками слезы, студент усиленно закивал. Неожиданно крепко сжав его руку, Вырин дернул мальчишку, разворачивая его к себе:

– Где взяли взрывчатку? Кто грузил? Адрес? Кого там видели? Как пронесли на корабль? Кто присутствовал? Говорите, быстро!.. – жестко чеканил вопросы капитан.