355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Лысев » «Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы » Текст книги (страница 1)
«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 13:13

Текст книги "«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы"


Автор книги: Александр Лысев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Александр Лысёв
«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы

Пролог

Цусимский пролив оставался позади. Его туманы сопровождали корабли японского Объединенного флота, бороздившие форштевнями серые перекаты волн. Один за другим возникали из пелены громады броненосцев, вытянутые, хищные силуэты крейсеров, сопровождаемые быстрыми, снующими повсюду миноносцами. Где-то вдалеке, не видимые для главных сил, веером разошлись вдоль корейского побережья легкие крейсера разведки. Постоянно работали судовые станции беспроволочного телеграфа высланного вперед дозора. Ждали русских. Их ждали уже много месяцев. Ждали и готовились дать решающее сражение, от которого будет зависеть судьба двух империй в разыгравшейся на Дальнем Востоке большой и невиданной доселе войне.

Адмирал Хейхатиро Того находился тем ранним утром на мостике флагманского броненосца «Микаса». Чуть в отдалении от него с биноклями в руках почтительно застыли офицеры штаба. Туман рассеялся, и неожиданно где-то далеко, у возникающей между небом и водой линии горизонта, блеснули первые лучи восходящего солнца. Блики заиграли на башнях и бортах броненосцев. Зловеще сверкнули безмолвствующие пока орудия главного калибра. Адмирал обернулся – позади, насколько хватало глаз, длинной вереницей вытянулись японские военные корабли. Картина была величественная, грозная и торжественная одновременно. Следуя за взглядом адмирала, офицеры штаба тоже устремили взоры на заполнившую морскую гладь мощь японского военно-морского флота. Эта мощь, помноженная на месяцы тщательной и упорной подготовки, казалась в то утро несокрушимой.

Принесли последний телеграф. Быстро просмотрев сообщение, Того еще минуту, не трогая висевшего на шее бинокля, сосредоточенно всматривался в морскую даль. Затем обернулся и, не проронив ни слова склонившимся в поклонах офицерам, решительно зашагал в сторону боевой рубки.

Ничего еще не было объявлено, но все почувствовали, что решающий час близок. Японский Объединенный флот в полном составе густо дымил трубами. Горизонт впереди был чист. Но Того уже знал, что сражение непременно состоится сегодня. Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе адмирала. Нет-нет, внешне он был спокоен. Отдаваемые им приказы были по-прежнему коротки и тверды. Ни у кого не было повода усомниться в их правильности и необходимости. Того всегда великолепно владел собой. Никогда нельзя было определить его внутреннее состояние – лицо адмирала всегда оставалось непроницаемым. Лишь легкая нейтральная и любезная полуулыбка иногда могла появляться на губах Того. Это та самая японская способность владеть собой при любых обстоятельствах, которой так не хватает европейцам! В свое время, проходя обучение в Европе, Того всегда мысленно удивлялся – разве можно так открыто и явно показывать свои чувства на лицах, как это делают европейцы? Ведь их можно читать, как открытую книгу…

Впрочем, сегодня в этой книге открылась неожиданная глава. Ну да, мысленно одернул себя адмирал, это ведь русские. Давно пора было бы усвоить, что это совсем отдельный разговор. Того не стал врать самому себе – перед встречей с этими русскими адмиралами он чувствовал себя не как флотоводец, а скорее как школьный ученик. Старательный, приготовивший все задания, страстно желающий не провалить свой экзамен, но в то же время прекрасно понимавший, что экзаменаторы ни при каких обстоятельствах не дадут ему сдать так прилежно выученный урок. Потому что сами экзаменаторы играют против них. На японском флоте уже давно было известно, кто эти экзаменаторы. Они встретятся с ними сегодня – на обогнувших половину земного шара броненосцах противника навстречу японцам шли адмиралы Макаров и Рожественский. Дальнейшие события этого дня разворачивались стремительно. Вопреки ожиданиям русские появились совсем не с той стороны, откуда предполагалось. Получив последние данные разведки, адмирал Того внешне четко и спокойно отдавал приказания, перестраивая японские силы в новый боевой порядок. Вероятно, почти все на японском флоте, от высших офицеров до последнего матроса, все еще продолжали полагать тем роковым утром, что так оно и должно быть, что события развиваются в соответствии с планами японского командования. И видят боги, адмирал Того не дрогнул ни на секунду. Только отчаянно побелели костяшки пальцев адмирала, которыми он сжимал бинокль, когда небо почернело на горизонте от дымов из труб русских главных сил с совершенно неожиданного для японцев направления. Следуя приказу своего адмирала, японский Объединенный флот начал выписывать огромную петлю в обратном направлении, ложась на боевой курс. На реях флагманской «Микасы» взвился приказ японского адмирала: «От этого боя зависит судьба империи…»

А потом начался бой, как оказалось совсем скоро, круто изменивший весь последующий ход истории.

Они сражались на равных с русскими довольно долго. Хоть на «Микасу» практически сразу обрушился шквал огня русских двенадцатидюймовок, они держались мужественно, отчаянно отбиваясь огнем и маневром.

Море кипело вокруг сражающихся кораблей. Над поверхностью воды грохотала чудовищная по своей неистовой силе гроза, сеявшая смерть и разрушение. Отчаянные шквалы залпов и пронзительный рев летящих снарядов были пострашнее самого яростного цунами, когда-либо налетавшего на японские острова.

К исходу первого часа боя «Микаса» уже получил множество повреждений, однако упорно продолжал вести японскую колонну за собой. Орудия грохотали, хоть некоторые из них уже и были выведены из строя. Фигура приникшего к прорезям в боевой рубке Того была видна находившимся тут же чинам адмиральского штаба только со спины. Обернувшись резким движением, Того, вероятно, хотел отдать какое-то распоряжение, когда рубку встряхнуло до основания от попавшего в нее снаружи крупнокалиберного снаряда. Того пошатнулся. К нему тут же бросились офицеры, поддержали его за локоть. Того резко выдернул свою руку. Из закушенной губы адмирала тонкой струйкой сочилась кровь. Белоснежный адмиральский китель стремительно багровел на спине. Перекрикивая грохот разрывов, кто-то громко звал санитара. Откуда-то из заполнившей боевую рубку дымной пелены выскочил матрос с индивидуальным пакетом в руках, вместе с офицерами подхватил командующего. Но Того, оттолкнув всех, тыльной стороной ладони стер кровь и, упираясь в палубу широко расставленными ногами, снова приник к смотровым прорезям боевой рубки. Макаровская идея сосредоточения эскадренного огня на головном корабле противника, которой неуклонно следовали в этом бою русские, оправдывала себя блестяще. Подвергаясь обстрелу больше всех, «Микаса», а за ним и вся японская колонна, постепенно сбавляли ход. В результате русские броненосцы, обгоняя врага, обхватывали его полукольцом, ставя классическую палочку над «Т». Нажим на голову неприятеля – как раз то, о чем писал в своих теоретических трудах знаменитый русский адмирал. О боги, великие и всемогущие, как они ни старались этого избежать, японцы оказались жертвами маневра русских. И поделать с этим, похоже, уже ничего нельзя. Впрочем, справедливости ради нужно признать, что авторство этого тактического приема принадлежало русским, подумалось адмиралу Того с какой-то вдруг накатившей непередаваемой грустью.

Спустя десять минут очередной русский снаряд с диким визгом и грохотом потряс боевую рубку японского флагмана. Адмирал Того вздрогнул и медленно осел на колени. К командующему бросился его начальник штаба. Вытащил из руки свалившегося рядом мертвого санитара так и нераспечатанный до сих пор индивидуальный пакет, быстро вскрыл его, приложил к окровавленному затылку адмирала. Громко позвал на помощь. Никакого ответа не последовало. Фигура адмирала лежала ничком. Брюки его были все изорваны ниже колен и очень быстро напитывались кровью. Без лишних церемоний начальник штаба рванул китель на адмиральской груди, пытаясь уловить дыхание и определить, жив ли командующий. С треском отлетели европейские крючки с воротника. Того открыл глаза, внимательно и неожиданно осознанно огляделся по сторонам. По лбу адмирала струйками стекала кровь, губы побелели.

– Вести огонь… – раздался его срывающийся шепот.

Начальник штаба привычно склонился в полупоклоне. Когда он снова поднял глаза на своего командующего, тот уже был без сознания.

Боевая рубка снова содрогнулась. Из удушливого марева возникла фигура штаб-офицера. Тот отчаянно кашлял и тер ладонями слезящиеся от дыма глаза. Начальник штаба жестами указал офицеру сначала на лежащего без сознания адмирала Того, а затем на люк, ведущий вниз, в центральный пост броненосца. Офицер понял, кивнул и принялся отдраивать горловину люка. Крышка съехала в сторону легко. Вдвоем они осторожно принялись спускать командующего вниз, в бронированное со всех сторон нутро корабля. Больше в боевой рубке «Микасы» к этому моменту живых не было…

Когда гул сражения стал удаляться, адмирал Того, уложенный на циновки в центральном посту, на несколько мгновений пришел в себя. Он не видел дальнейшего хода морского боя, но уже все понял. Чувств внутри у Того не было – они выгорели, подобно надстройкам и башням флагманской «Микасы». О боги, великие и всемогущие, – все пошло не так в этот решающий день! Будучи отличным стратегом, он даже сейчас, перед очередным провалом в забытье, ясно осознал масштабы катастрофы и ее последствия. Страшно предположить, что теперь будет дальше. Несомненно одно – теперь изменился весь ход дальнейшей истории. Внутри успела остро кольнуть обида – не так все должно было быть, не так! Но боги великие и всемогущие, ведь мы действительно выполнили свой долг…

Грохот продолжавшегося сражения уходил все дальше и дальше.

Адмирал Того был совершенно прав – история поменялась. И только солнце встанет на следующее утро, как обычно, над древними японскими островами.

1

Годом раньше к маньчжурским просторам, как обычно, неспешно подбиралась весна. Будка путевого обходчика в десяти верстах от станции Пуландян еще издали притягивала уютными завитками белого дыма, валившими из печной трубы. Последний предвоенный март 1903 года выдался на Китайско-Восточной железной дороге холодным и снежным. Командир разъезда надвинул до бровей мохнатую сибирскую папаху, поежился в седле – фасонистая кавалерийская бекеша была явно не для маньчжурских ветров. Поправив короткие полы бекеши, двинул лошадь шагом прямо по насыпи, по припорошенным поземкой шпалам. Сзади сонно покачивались в седлах трое казаков-забайкальцев, одетых в теплые китайские халаты, в таких же, как и у их начальника, мохнатых папахах, с перекинутыми за спину прикладами вверх винтовками.

Съехав с насыпи у самой будки обходчика, офицер ловко спрыгнул с лошади, потянулся, разминая затекшее тело:

– Еремеев, останешься коноводить.

– Слушаю, вашбродь.

Бородатый казачина грузно плюхнулся на землю, путаясь ногами в длинном халате, принял поводья у своих товарищей. Спешились и остальные.

– Ну пойдем, Митрича навестим, – обстукивая на крыльце снег с сапог и позвякивая шпорами, произнес офицер. И уже берясь за резную ручку входной двери, поворачиваясь к заходившему последним молодому казачку, добавил:

– Проша, побудь в сенцах. Так, на всякий случай…

Миновав сени, офицер и казак вошли в просторную комнату. В ней было жарко натоплено. На столе дымился горячий самовар. Казак довольно заулыбался, офицер расстегнул крючок бекеши:

– Эй, Митрич! Встречай гостей!

Тишина.

– Да вот он, вашбродь, – пройдя в комнату и заглянув за натянутую у печи занавеску, проговорил казак.

Офицер прошел следом, тронул за плечо сидевшего спиной к вошедшим человека в железнодорожной форме:

– Здорово, Митрич!

Железнодорожник кулем повалился на спину, запрокидывая назад голову с перерезанной от уха до уха шеей.

– От те раз… – оторопел казак.

В тот же миг послышались шум и возня в сенцах. Офицер выхватил из кобуры смит-вессон, устремляясь обратно. Казак судорожно сдергивал из-за спины винтовку, путаясь в широких рукавах китайского халата.

Зарезанный Проша лежал рядом с опрокинутой кадушкой, устремив в потолок взгляд немигающих глаз. Оружия при нем не было. Оскользнувшись на растекающейся из-под казака луже крови, офицер выскочил на крыльцо. Еремеев барахтался в снегу, одной рукой придерживая пропоротый окровавленный бок, а второй пытаясь дотянуться до откинутой в сторону винтовки. Двух лошадей не было.

– Хунхузы! Внутри спрятались, в сенях, как нас услыхали… – дыша в спину офицеру, проговорил тоже выбежавший из будки на крыльцо казак.

– Помоги Еремееву… Двое? – Последнее уже было обращено к раненому.

– Двое, вашбродь…Черти, – корчась на снегу, сообщил Еремеев. – С одного вон косу сдернул. Тьфу, дрянь…

На снегу черной змейкой валялась фальшивая коса. Офицер вспрыгнул в седло. Дав коню шпоры, выскочил на железнодорожное полотно. Двое всадников были перед ним метрах в семидесяти. Быстро покрыв половину расстояния до них, офицер несколько раз нажал на спуск револьвера. Один из беглецов вместе с лошадью повалился с насыпи. Второй, пригнувшись, продолжал уходить на всем скаку.

– Давай, пособи его бродию, я уж сам как-нибудь… – шептал товарищу подтащенный к ступенькам крыльца раненый Еремеев.

Когда последний казак выехал на насыпь, вдали раздались еще выстрелы. Отчетливо бахнула родная мосинская трехлинейка, попавшая во вражеские руки. За изгибом железки казак почти нагнал всадников. Недобрые предчувствия оправдались: ошалевшая лошадь уносила, волоча по земле, их зацепившегося ногой за стремя командира, а темная фигура с косой, поворотив коня, вскидывала винтовку навстречу очередному преследователю. Когда раздался выстрел, казак едва успел припасть к холке своего коня. Подстреленный конь упал на колени, казак соскочил с него, сноровисто откатился в сторону. Темная фигура во весь опор припустила прочь. Поймав ее на мушку винтовки, казак нажал на спуск. Гулко треснуло на всю округу. Приникнув к лошадиной шее, беглец скрылся за поворотом…

Раненый конь лежал на боку, скосив на хозяина большие карие глаза, дышал часто-часто. Потом начал хрипеть. Из-под его шеи расползалось пятно, быстро делая снег вокруг черно-бурым. Казак огляделся вокруг – никого. Одиноко клацнул затвор. На насыпи раздался выстрел. Прежде чем застыть навсегда, конь высоко дернулся всем телом и сразу вытянулся расслабленно. Выщелкнув гильзу на снег, казак еще раз посмотрел по сторонам. Горестно вздохнув, проговорил: «Ох, беда-беда», – и, закинув оружие за спину, пошел пешком обратно к будке путевого обходчика.

2

Пароход «Валахия» русского Добровольного флота летом 1903 года выполнял обычный рейс Гамбург – Петербург. Путешествие подходило к концу. За бортом неспешно перекатывались волны Финского залива. Вдали в дымке тумана вырисовывались неясные очертания фортов Кронштадта.

На пассажирской палубе, несмотря на северные широты и ранний час, было приятно и лишь чуть свежо.

– Все-таки лето есть лето, cудари мои, – откинувшись в шезлонге после смачного глотка кофе, произнес солидный господин в дорогом костюме.

Немногие присутствующие лишь слегка пожали плечами да слабо заулыбались. Произнесенная банальность оказалась как нельзя кстати. Расслабляла, умиротворяла, настраивала на лирический лад. Всеобщую благостность, как уже повелось за время короткого перехода в этой ненадолго сошедшейся компании, нарушил молодой человек с военными усами:

– Ну знаете ли, господа, уж нам-то есть с чем сравнивать. Бывает лето, а бывает, как справедливо заметил господин Шишкин, все-таки лето…

И улыбнулся уголком рта, выжидательно глядя на своих спутников. Спутники, общим числом трое, особых эмоций опять не выразили. Сидевший напротив Шишкина профессор Петербургского университета Мигунин перелистывал немецкую газету. Профессор поднял глаза на говорившего, вежливо покивал головой и вновь углубился в просмотр прессы. Было совершенно очевидно – сказанное и профессор находятся в разных измерениях. Стоявший, опершись о леерное ограждение, юноша по фамилии Веточкин оторвал взгляд от морской поверхности и развернулся в обратную сторону.

– Ах, все бы вам спорить, ротмистр, – небрежно отмахнулся из шезлонга Шишкин. – Вы посмотрите лучше – благодать какая!

Штабс-ротмистр Хлебников, человек с военными усами, расплылся в улыбке целиком:

– И это говорите вы, Матвей Игнатьич! Человек, ворочающий миллионами, время которого расписано по минутам! Браво! Право слово, я готов прослезиться.

Только что оторвавшийся от созерцания морских далей Веточкин недоуменно глянул на Хлебникова. На физиономии последнего не было ни намека на готовую вот-вот пролиться горючую слезу.

– Ротмистр, я от-ды-хаю, – по слогам произнес Шишкин. Поставил чашечку с кофе на столик. С хрустом потянулся. И после некоторой паузы тихо добавил: – И потом, мы дома скоро будем…

– «Баден-Баден», – выхватив немецкий заголовок, вслух прочел Мигунин. Отложил газету. Сфокусировал взгляд на Хлебникове. Произнес назидательно:

– Здесь вам не Баден-Баден.

По тону профессора было совершенно не понять, хорошо это или плохо. Окружающие опешили. Потом переглянулись. После Шишкин расхохотался. Хлебников заулыбался так, что стал походить со своими усами на объевшегося сметаной довольного кота. Веточкин вежливо закашлял и стал тереть пальцами над верхней губой. Под пальцами гуляла с трудом сдерживаемая улыбка.

Все присутствующие возвращались с европейского курорта. При посадке на пороход в Гамбурге они оказались почти единственными русскими среди пассажиров первого класса. А поскольку на немецком и французском языках за время отдыха каждый уже наговорился вдоволь, с удовольствием общались на родном. Познакомились охотно и без всяких церемоний. Правда, Веточкин числился студентом Петербургского университета и очень смущался перед Мигуниным. Но того интересовали люди и собеседники, а черту с ходу подвел Шишкин, пробубнив свое «мы на отдыхе». Компания прогуливалась по пассажирской палубе, разговаривала обо всем на свете, а после того, как посидела в ресторане, можно сказать, и вовсе состоялась. Поначалу Хлебников очень переживал, что нет женского общества. Много шутил по этому поводу. Надо признать, весьма остроумно и корректно. Что, впрочем, не мешало Веточкину при таких шутках всякий раз краснеть. Но до упаду окончательно уморил всех Шишкин. После очередного «дамского» пассажа ротмистра он махнул рукой и отрезал бесповоротно: «Мы на отдыхе». Смеялись все долго, пока на глазах не выступили слезы.

Людьми и собеседниками все оказались интересными. Правда, в это утро не было еще одного участника компании. Он спал.

– Какой интересный форт. – Веточкин показал рукой куда-то вдаль. С минуту все смотрели в указанном направлении. Хотя «Валахия» должна была пройти мимо, форт почему-то приближался, вместо того чтобы, как положено, скрыться за кормой. Еще спустя несколько минут завесу тумана сдернуло окончательно. Все увидели, что «форт» дымит двумя трубами и вполне самостоятельно расходится с «Валахией» контркурсами.

– Броненосец, – обомлел Веточкин. – Господа, это «Александр Третий», наш новейший броненосец. Я в «Русском инвалиде» его фотографию видел. Вот это да!

Веточкин сиял, будто начищенный медный пятак. Заговорил быстро, возбужденно, совсем как мальчишка:

– Он только-только готов! Наверняка проходит испытания. Тринадцать с половиной тысяч тонн проектного водоизмещения, артиллерия главного и среднего калибра в башнях, восемнадцать узлов хода!

– Эк вы все знаете! – прищурился Хлебников. – Что ж вы в университет подались, а не в Морской корпус?

– Да я … – Веточкин замялся и посмотрел в сторону Мигунина.

– Гм… – перехватил его взгляд ротмистр.

– Да, господа, будет война, – так, словно прочел это только что в газете, изрек Мигунин. – Здесь нужно рассматривать всю совокупность причин…

Броненосец скрылся в тумане. «Валахия» медленно приближалась к Петербургу. Разговор на палубе зашел о дальневосточных делах.

– Япония вышла на международную арену после бурных и, прошу заметить, очень прогрессивных перемен, – будто с университетской кафедры вещал Мигунин. – После победы над Китаем она получила то, что хотела. Но мы отняли ее завоевания, принудив подписать Симоносекский мир.

– Отняли! Ничего себе аппетиты! – оживился Шишкин. – Я на той же Корее столько денег подниму! Зачем мне там японцы?

– Но у нас же есть Сибирь, огромные неосвоенные пространства, – неожиданно очень серьезно заметил Хлебников. – Что нам в этой Корее? А из-за Маньчжурии чего кровь проливать? Ну проходит у нас там железка, катаемся по ней в Приморье. Чего еще надо? Японцы из-за этого в драку не полезут. Охранять надо, не спорю. Я сам там пулю от хунхузов получил. Теперь вот с излечения еду…

– Милый вы мой военный человек, – Шишкин произнес это так, будто назвал диагноз, подходящий для сумасшедшего дома. – Вы представить себе не можете, сколько денег в эту железку вбухано. Если вместо рельс пятирублевыми купюрами мостить, то аккурат от Тихого океана до Санкт-Петербурга хватит. Вы что ж думаете, это затем сделано, чтобы в наше Приморье прокатиться белок пострелять?

– Дорога соединяется с нашим Ляодунским полуостровом, арендованным Россией у Китая, – подхватив нить разговора, продолжал чеканить Мигунин. – Город Дальний – единственный незамерзающий круглый год порт Российской империи. Черное море не в счет – там турки мешаются. В Дальний можно сместить один из крупнейших всемирных торговых путей. Сделать Транссиб важнейшей мировой линией сообщения. Представляете, как тогда расцветет Сибирь, через которую дорога проложена? Да и вся Россия тоже. А Порт-Артур – это база флота. Флот с армией для охраны наших мирных созидательных трудов.

Неожиданно Мигунин в упор воззрился на Хлебникова и почти ткнул его пальцем:

– Вот что охранять надо, а не рельсики в Приморье. – И, откинувшись в шезлонге, добавил для всех: – Если мы, конечно, хотим быть великой и процветающей державой.

– Профессор прав на все сто. Железкой всегда дешевле, чем морем гнать. И оборотистей, – теперь из шезлонга наклонился Шишкин. – Тут куш поставлен фантастический. А перспектива вообще заоблачная. Но деньги ладно, всех их все равно не заработаешь. Мы всю нашу державу поднимем, по сухопутью свяжем. За океаны нам, понятно, не надо, а вот посуху мы контроль держать должны. Это как… – Шишкин, увлекшись, совсем по-простецки поскреб пятерней шевелюру. – Ну вот представьте, лежит тело, башка в Питере, а ноги в Тихий океан упираются. И надо кровь от головы до пяток гонять. Тогда все в пользу обращаться будет. А иначе отмирать куски начнут, навроде как у параличного. Тело-то это наше. Ведь не случайно наши землепроходцы до океана ходили…

– Матвей Игнатьич изволят о следующем говорить, – пришел на помощь Шишкину Мигунин. – Россия достигла естественных пределов в колонизации тяготеющей к ней территории. Теперь главная задача – эти территории освоить. Выражаясь фигурально, организм создан. Теперь заботимся о его здоровье и правильном функционировании.

– А я бы еще Персию прихватил, – вдруг брякнул Веточкин. И ту же зарделся.

Мигунин с Шишкиным переглянулись.

– Браво! Браво! – захлопал в ладоши Хлебников.

– Давайте, юноша, еще и Афганистан у британцев отберем. Да что Афганистан! На досуге обсудим план захвата Индии. Прекрасная идея. – Ротмистр повернулся к Шишкину с профессором и заговорщицки им подмигнул, показывая пальцем на Веточкина: – Я там буду господину студенту железные дороги охранять, рельсики полезные.

Веточкин стоял пунцовый.

– Извините, господа… – пробормотал еле слышно.

– Лишние конфликты нам не нужны, – как ни в чем ни бывало продолжил Мигунин. – Потенциально мы и так сильнее любой державы мира. Мы отказались от Аляски. И правильно сделали. Нам ее не прирастить органично. Однако ж без выходов к незамерзающему морю на Востоке вся логика нашего развития теряет смысл. И если придется, мы должны и будем сражаться за восточное море. Каким бы локальным ни показался бы грядущий конфликт, от его исхода зависят наши очень долгосрочные геополитические и национальные перспективы.

– Аляску-то жалко… – протянул Петя и тут же прикусил язык.

– Грядущий конфликт… – задумчиво и опять серьезно протянул Хлебников. – Ну вот прям все, уже воюем. Японцы такие злодеи и войны с ними нам никак не миновать?

– Боюсь, не миновать. По всей логике исторического развития в Японии были посажены, выращены и выпущены на свободу такие цепочки причинно-следственных связей духовного и материального толка, что они к войне приведут неизбежно, – развел руками Мигунин.

– Деньги они вложили, свои и чужие, теперь надо отбивать. Причем банк сорвать надо непременно, иначе амба, прогорят по полной. Ну и сами себя раззадорили, конечно, по первое число, – на свой манер разъяснил мудреную тираду профессора Шишкин. – У них на этой войне тоже дальнейшее развитие экономики завязано.

– Простите, господа, – робко кашлянул Веточкин, – но вы так много говорили про экономику… Я похожее в одной книжке немецкой читал у господина Маркса. Только… – Веточкин поглядел на Мигунина. – Вроде как она у нас не рекомендована. Хотя среди студентов хождение имеет.

Мигунин ответил просто:

– Думать всегда рекомендовано.

– Вы только, голубчик, бомбы не швыряйте, – заметил Шишкин. – А так думайте себе на здоровье сколько хотите.

– Боже упаси… – отшатнулся Веточкин.

– Поэтому я еще раз повторяю, милостивые государи, – резюмировал Мигунин, – что в любом вопросе надо всегда рассматривать совокупность причин, как духовных, так и материальных…

С залива задул легкий бриз. Где-то в недрах «Валахии» приглушенно отстукивали свой ритм машины.

– О, а вот и Ключевский идет, – радостно заметил Хлебников. – Доброе утро, Сергей Платоныч. Как изволили почивать?

Перед пассажирами предстал Сергей Платонович Ключевский. Он был пятым участником русской компании, путешествующей на «Валахии» из Гамбурга в Петербург. Впрочем, для Ключевского расстояние от немецкого портового города до столицы Российской Империи под слово «путешествие» никак не подпадало. В отличие от прочих отдыхающих Сергей Платонович возвращался в Россию из далекой научной экспедиции. Экспедиции, судя по вносимому в порту Гамбурга на «Валахию» багажу и последовавшим затем скромным рассказам главного участника, весьма серьезной и успешной. Тогда при посадке помощник Ключевского затащил на борт огромное количество ящиков, футляров под всевозможное снаряжение и разных немыслимых носимых конструкций. Все это дюжий помощник умудрялся перемещать на себе за один раз. Ящики были искусно приспособлены под ранцы, рюкзачки и сумки на ремешках. Примерно так же, но в значительно меньшем количестве был увешан и Ключевский.

Сергей Платонович носил коричневый дорожный костюм, ботинки с крагами и английский грибообразный пробковый шлем. Костюм был ладно притален и сидел на широкоплечей фигуре Ключевского безупречно. Осанкой своей Сергей Платонович скорее напоминал человека военного, нежели мирного исследователя и путешественника. Носил длинные усы и бороду, что явно делало его старше своих лет. Светло-серые глаза его смотрели на всякого собеседника с неизменным вежливым вниманием. Впрочем, частенько мелькали в них едва уловимые лукавые смешинки. При знакомстве и последующем общении Мигунин деликатно поинтересовался, не родственник ли уважаемый Сергей Платонович известному историку Ключевскому?

– Весьма отдаленный, – вежливо отвечал Сергей Платонович.

В ходе плавания на «Валахии» вся компания охотно слушала рассказы Ключевского о его путешествиях и исследованиях в далеких странах. Выяснилось, что интересы Сергея Платоновича весьма разносторонни. К их числу относятся география, геология, в некоторой степени этнография, а также ботаника. В особенности энтомология. Сергей Платонович доверительно сообщил, что в одном из ящиков хранится собранная им на Новой Гвинее коллекция бабочек.

– Кое-какие экспонаты представляют несомненный научный интерес, – скромно отметил Ключевский как-то за ужином.

Мигунин бросил салфетку на стол:

– Вам непременно надо сделать доклад в Академии наук, – решительно заявил профессор. – Это, конечно, не мой профиль, но я могу поспособствовать…

– Премного благодарен, – с легким поклоном отвечал Сергей Платонович. – Я как раз обдумывал подобный вариант. Буду вам очень признателен. Надо только систематизировать собранную информацию.

– Конечно, разумеется. – Мигунин был чрезвычайно оживлен. – Такое упорство, такое самопожертвование с вашей стороны. Ради фундаментальной науки! Более чем годовая экспедиция в экзотические края…

– А где ж вы еще были? – поинтересовался Хлебников.

– Новая Гвинея, архипелаг Бисмарка, – отвечал Ключевский.

– А севернее? – осведомился ротмистр. – Или западнее?

– К сожалению, не удалось. – Ключевский вытер губы, промокнул усы с бородой и положил салфетку на стол. Посмотрел на Хлебникова. Затем обвел взглядом всех присутствующих:

– Очень хотелось, господа, попасть на Каролинские и Марианские острова, но увы…

– Да, велик наш шарик, – вставил реплику Шишкин.

Веточкин сидел и слушал, открыв рот, с вилкой, на которой уже начал заветриваться подцепленный минут двадцать назад кусок осетрины.

– Диссертация! – решительно заявил Мигунин. – Опубликуете книгу. Вы сделаете себе имя! И это заслуженно, кто ж еще, если не такие, как вы!

– Благодарю вас, господа, – все так же кивал Сергей Платонович. – Мне, право, и неловко об этом.

– Сергей Платонович, а вы кенгуру видели? – выдавил наконец из себя Веточкин.

Выяснилось, что Ключевский видел и кенгуру, проезжая через Австралию, и в Бомбее парохода ждал, и Суэцким каналом плыл, и потом на перекладных вокруг всей Европы до Гамбурга…

А сегодня, когда «Валахия» подходила к Петербургу, Ключевский вдруг как-то резко почувствовал, что очень устал. Ему даже нездоровилось…

Прощались все как старинные товарищи. Кто-то в шутку предложил встретиться следующим летом в Баден-Бадене.

– А что, господа, идея замечательная, – шумел Хлебников, вытягивая физиономию и по-смешному оттопыривая нижнюю губу.

– Ну, если что, Шишкина в Петербурге всегда найдете, – пожимал руки Матвей Игнатьич. – И не только в Петербурге. Если уж станет Шишкина не найти…

Всем стало совершено очевидно, что если станет не найти Шишкина, то наступит конец света. Это как минимум.

…Ключевский смотрел на город, из которого уехал полтора года назад. В нем ничего не изменилось. Ну, или почти ничего. Это было хорошо. Сзади осторожно тронули за локоть:

– Сергей Платоныч, вещи погружены. Извозчик ждет. На Гороховую?

– Да, Василий. Спасибо. Едем.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю