Текст книги "Форпост в степи"

Автор книги: Александр Чиненков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

25

– Гляди, гляди, кума, вона Авдотька Комлева идет, – дергая за рукав Пелагею Гуляеву, горячо шептала Маланья Евсеева. – Погляди, как она ступает. Будто барышня оренбургская!

Пелагея – толстая язвительная бабища с сизым носом – на удивление тонким голоском проверещала:

– А что ей. Уже свадьба на носу!

– О чем ты, кума? Аль не знаешь?

Маланья осмотрелась и заговорчески сообщила:

– Авдей Барсуков помер!

– Когда? – едва не подпрыгнула от неожиданной вести Пелагея.

– Нынче ночью, – ответила Маланья.

– А от чего?

– Сердечко подкачало.

– У меня наливочка есть. Айда помянем?

И пошли кумушки в кусточки, растущие между церковью и хлебной лавкой. Маланья достала из корзинки жбанчик с наливкой и, поудобней расположившись, осушая рюмочку за рюмочкой, женщины начали переливать из пустого в порожнее.

– Пущай землица будет пухом покойному Авдейке.

– Царствие ему небесное, – поддакнула Пелагея. – Намаялся сердешный. А ты слыхала, кума? Говорят, Грунька–то приворожила его в молодости.

– Ай, ай, ай! – Маланья покачала головой. – А я‑то думаю, чего его эдак спешно зарыть–то хотят? Грунька–то сказывает, что портиться быстро начал. А оно видишь как. Кровь–то, видать, колдовством порченая!

– А кто приворот учинил? – спросила Пелагея. – Уж не Мариула ли?

– Пес их знает. Может, и она. Вся такая добренькая с виду, а что в душе? Я мимо нее хожу, так две фиги зараз делаю, чтоб порчу на меня не наслала колдовка чертова.

– Во, погляди–ка, кума, Варька Емельянова шагает! – воскликнула Маланья. – Давай и ее угостим. Может, что еще нам обскажет?

И в самом деле, Варвара Емельянова возвращалась от Барсу–ковых домой. Услыхав, что ее зовут, она остановилась и завертела головой.

– Да здесь мы, курица слепая, – пробасила Пелагея, махая призывно рукой. – Айда скорей, а то наливки не достанется.

– О–о–о! День добрый вам, бабоньки! Как погляжу, вы уже того… Жизнь продлеваете? – приветствовала их Варвара. – Как хорошо, что вас встретила. Сейчас такое обскажу, ахнете!

– Что обскажешь? – встрепенулись кумушки.

Емельянова присела на травку и, глядя на наливку, облизнула губы.

– Что обсказать мылилась? – сгорая от нетерпения, спросила Пелагея. – Тогда что ты могешь знать, что мы с кумой не знаем? – воинственно свела к переносице брови Маланья.

– Казаки опять бузят, – объявила Варвара. – Сама сейчас слыхала у Барсуковых! – выкладывала Варвара, время от времени бросая жадный взгляд на жбанчик. – Тут Авдея хоронить надо, и на сенокос надобно. А губернатор, дескать, казаков от дел отрывает почем зря! У него разве в Оренбурге войск не хватает?

– Ишь ты, ослухаться губернатора мыслят казачки наши? – восторженно пробасила Пелагея. – Ох, бабоньки, что будет!

– На–ка вот испей. – Маланья налила в рюмочку наливку и протянула Варваре.

Варвара схватила рюмку и с жадностью выпила. Затем она с напускной важностью откашлялась и, ковыряясь в носу, продолжила:

– На атамана казаки прям верхом садятся. Пиши, говорят, губернатору: «Так, мол, и так всех молодых казаков на Туретчину воевать отправили. Остались, дескать, в Сакмарске старики да дети. Для чего их–то теребят? Войск в Оренбурге полным–полно, а они…»

– Господи, что будет–то. – Кумушки повернулись к церкви, у которой сидели, и набожно перекрестились.

– А еще говорили, чтоб цыгана прямо здесь, в Сакмарске, казнить! – продолжила Варвара. – Судить судом атамановым, да и казнить зараз.

– Ну, нет, – возразила Маланья. – Еще беду на Сакмарск накличем. Пущай лучше его в Оренбург свезут, а там хоть вешают, хоть стреляют, хоть башку рубят!

– А цыганка–то от Мариулы сбежала, – ошарашила подруг очередной новостью Емельянова.

– Как это сбежала? – сгорая от нетерпения, спросили кумушки.

– Ночью, как воровка, – выболтала, важно напыжившись, начинавшая хмелеть Варвара. – Опоила, видать, чем–то старуху–колдовку и кузнеца раненого. А когда они заснули, она и утекла!

– Стащила чего? – спросила Маланья.

– О том не знаю, – призналась словоохотливая Варвара. – Конечно, стащила. Но разве Мариула в том сознается?

Бросив полный сожаления взгляд на опустевший жбанчик, Варвара засобиралась:

– Ну что, прощевайте, бабоньки. Мне еще пироги номинальные печь надо и других делов аж по самую макушку хватает!

Она резво вскочила и быстро пошагала в сторону дома.

Кумушки после ее ухода, казалось, замерли. Они даже не сказали «прощай» упорхнувшей Варваре. Но вскоре все–таки очухались и всплеснули руками.

– Нет, ты слыхала? Ослухаться губернатора!

– Грех–то какой!

– И цыганка…

– А Мариула–то…

– Колдовка!

– Срам–то какой!

– Храни нас, Господи, от смертного греха!

В это время показались казаки, бережно несшие в церковь гроб с телом Авдея.

– Прощевай, кума! Побегу зараз к Еремихе. Она мне крынку молока задолжала, – затараторила, как ужаленная, Маланья и побежала от церкви.

– Прощевай, кума! А я останусь. Погляжу на Авдея сердешного! Забери, Господи, в рай его честную душу.

* * *

В избе Барсуковых до утра горел свет. Умаявшаяся за день, Груня спала тревожно, часто просыпалась и поднимала голову, чтобы посмотреть на Луку. Гроб с телом Авдея перенесли в церковь, и на душе несчастной женщины стало еще тяжелее, как будто ее уже разлучили с мужем до похорон.

Лука сидел за столом с дядькой; у него посерело лицо; трясущиеся пальцы то и дело свертывали махорочные самокрутки. Вся изба уже заполнилась едким табачным дымом, а мужчины все сидели и говорили вполголоса. Груня ничего не могла разобрать, но понимала, что приятного в разговоре мало. Она молилась, крестила издали сына и снова засыпала, но сердце продолжало тревожиться – сны виделись невеселые, суматошные.

Когда новый день занялся над городком, Барсуковы пошли в церковь. Жители Сакмарска тоже стекались в церковь, чтобы по–прощаться с покойным. Ночь Барсуковы должны провести у гроба Авдея, а завтра в полдень старого казака похоронят на крепостном кладбище.

У входа в храм Божий Груня расплакалась.

– Ой, сыночек, – запричитала она, держа за руку Луку, – сердцем чую, что еще беда страшная ожидает нас.

– О чем ты это, мама? – насторожился юноша.

– Еще покойник в избу нашу стучится, – залилась слезами Груня.

– Ты об Антохе? – глядя на мать, спросил Лука.

– Нет, – покачала головой убитая горем женщина. – Антоха воюет на Туретчине. Твой старший брат должен живым остаться, эдак Мариула сказывала. А ты вот… Заберет тебя отец за собой, Лука, сыночек.

– Ладно, айда в храм, а то люди зенки вон пялят!

Стоявший у изголовья покойного атаман Донской едва уловимым

кивком поприветствовал родню усопшего и, набожно перекрестившись, вышел из храма, где уже поджидала толпа казаков.

Мужчины окружили его и задали один, видимо заранее обговоренный, вопрос:

– Так ты обмозговал слова наши, атаман?

– Обмозговал, – вздохнул Донской, – а что толку? Еще вчерась во дворе дома покойного говорил я, что не вправе супротив приказа губернатора идти. Не могу я бумагу отписывать, что казаки сакмар– ские иными делами озабочены и ехать в Оренбург не желают.

– А кто Авдея хоронить будет? – возмутился Григорий Мастрюков. – Неужто на баб похороны взвалим? Чай, не один год бок о бок с покойным прожили!

– И в походы вместе хаживали, – поддержали его казаки. – Пущай лучше губернатор на нас серчает, чем мы товарища нашего в последний путь не сопроводим!

– Сыны наши на турецкой войне кровушку проливают, а нам здесь губернаторы разные житья не дают! – прокричал Захар Евсеев.

– А ты лучше заткнись, ишак кыргызский, – повернулся к нему атаман. – Проворонил цыгана, а еще голос подаешь. Вот опосля похорон я с тобою посчитаюсь!

Казаки вздрогнули и заволновались.

– He о том сейчас говоришь, атаман, – покачал укоризненно головой Петр Белов. – Завтра уже в самый раз среда, и мы в Оренбурге быть должны.

– Должны, да не обязаны! – выкрикнул «крамолу» Тархей Волков. – Не семижильные мы!

– Похороны товарища для нас важнее, чем прихоть немца Рейн– сдорпа! – заорал Мастрюков. – И сенокос тоже. Жара стоит – трава горит! Небось губернатор для нашей скотиняги опосля фураж не выделит!

– Да–а–а, – медленно протянул атаман, – хотим не хотим, а ежели не поедем, то губернатор нам самим правеж учинит, как казакам яицким!

– У него что, совесть совсем отсохла? – крикнул Егор Комлев. – Отписать надо, что и как… Губернатор поймет и простит нас за ослушание.

– Ты хоть сам понимашь, что твое помело мелит? – крикнул Мастрюков и бросил на Егора злобный взгляд. – Мы для иноземца этого никто! И горе наше для него ничто!

– А ну, рты захлопните! – рявкнул атаман. – Будь по–вашему. Сочиним мы с Гордеем отписку губернатору. Поймет нас он – не поймет, уже не мое дело! Готовьтесь к плохому…

Но казаки простодушно надеялись на авось и оживились.

– Кого нарочным пошлем? – крикнул Мастрюков. – Сразу упреждаю, что конь мой подкову потерял и хромает. Кобыла с жеребенком под сердцем. Может, Степана Коновалова отрядим? А?

– Я тебя сейчас прямо камчой оховячу, пустобрех! – заревел обиженно Степан. – Конь у него, видишь ли, охромел. Сейчас сам у меня охромеешь и вперед коняги в Оренбург поскачешь.

– Давай Захара Евсеева отрядим! – прокричал кто–то. – Он цыгана зараз прозевал и пущай вину свою отрабатывает!

– Стар я, казаки, – взмолился Захар. – Ежели бы кого другого, помоложе…

– Зажился! – побагровев, прикрикнул на него атаман. – Да я тебе ведро навозу теперь не доверю, не то что документ губернатору!

– Казаки, давайте Луку Барсукова отрядим, – предложил писарь Гордей Тушканов. – Он молодой и самый прыткий из всех нас. Туда– сюда живо обернется и на похороны отца в самый раз поспеет.

– Здесь я указывать не горазд, – сказал атаман. – У Луки горе, а потому пусть сам решает!

Пантелей Еремин забежал в церковь, вывел ничего не понимающего Луку и кивнул в сторону Донского:

– Ступай к атаману. Тебя кликнуть велел.

– Депешу в Оренбург свезешь? – без всяких оговорок спросил атаман.

Лука сразу не взял в толк, что от него хотят. Он недоумевая посмотрел на атамана и неопределенно пожал плечами.

– Дык ты едешь или нет? – нахмурился Донской. – Не поедешь – не осудим, будем выискивать кого другого.

Казаки зашептались. Почему–то все были уверены, что юноша откажется ехать в Оренбург с депешей. Но Лука приятно удивил и даже обрадовал всех:

– Я поеду, атаман.

– Ты должен возвернуться к завтрашнему утру, чтобы поспеть на похороны отца, – предупредил Донской.

– Я успею. Не впервой в город мыкаться.

– Тогда иди и готовься, покуда мы с Гордеем бумагу мараем.

Атаман кивнул Тушканову:

– Айда, что ли?

Как только Донской с писарем удалились, казаки сразу окружили Луку.

– Ну ты даешь! – восхищались они, дружески хлопая юношу по плечу. – Будь жив Авдей, он бы гордился тобой!

«Его уже не вернешь, и слава Господу!» – подумал Лука и, пожав чуть ли не каждую протянутую руку, поспешил домой собираться в дорогу.

26

В Сеитовой слободе числилось более 300 дворов с населением 1158 мужчин. Кроме бывших казанских татар в слободе проживали башкиры, несколько семей казахов–кочевников (киргиз–кайсаков), перешедших на службу к богатым купцам. А также в слободе были бухарцы, хивинцы, лезгины, хорасанцы, кашгарцы, персы и арабы,

водворенные сюда в качестве пленных. Некоторые осели в слободе, обзавелись семьями, стали торговыми посредниками.

Средний дом состоял из двух–трех небольших комнат, обитатели которых отличались аккуратностью и чистоплотностью. Для поведения жителей слободы, особенно женщин, были характерны чувство достоинства, трезвый образ жизни.

Жил в Саитовой слободе богатый кайсак по имени Ермек. У него был единственный сын – Садык, доставлявший отцу лишь огорчения. Он много пил, бездельничал и насиловал девушек. Никто не мог найти на него управы.

Ближе, чем собственный ребенок, стал для Ермека сын его приказчика – Жарден. Юноша жадно впитывал науки, которые преподавал нанятый учитель; три года успешно учился за границей, а вернувшись, помогал хозяйствовать на огромной территории, принадлежавшей Ермеку.

Еще в детстве подружился Жарден с мальчиком Калыком. Родители друга умерли от чумы, сирота скитался по чужим дворам, делал любую работу за кусок хлеба. Жарден упросил Ермека взять Калыка в дом. А тот не только оказался прекрасным работником, но и проявил незаурядные способности к учению. Владельцу многочисленных табунов лошадей, отар овец, Ермеку был необходим ветеринарный врач, и он отправил способного юношу учиться в Европу.

А вместе с ним и своего непутевого сына. Но уже через полгода Садык вернулся в слободу, продав и пропив на чужбине слуг и экипаж, и продолжил свою разгульную жизнь. Калык же добросовестно учился, мечтая вернуться на родину грамотным человеком и отплатить за доброту Ермеку. Он тосковал на чужбине по родным степям и по единственному близкому человеку – другу Жардену. За два года учебы только однажды удалось ему приехать на родину.

Как раз в это время погнал Жарден табун лошадей в Уфу и друга взял себе в помощники. В Уфе из–за неизвестной болезни был большой падеж скота, поэтому товар разошелся быстро и принес большую прибыль и хозяину – Ермеку, и Жардену. В Уфе молодой человек познакомился с дочерью местного купца – Аминой. Полюбил ее с первого взгляда.

Несладко жилось девушке в родном доме: мачеха ненавидела падчерицу, завидовала ей. Амина, наследница огромного состояния, была одной из самых красивых девушек города Уфы. Жарден посва–тался к отцу девушки, но неожиданно получил отказ. То ли старый купец не хотел отдавать дочь в далекие края, то ли не доверял малознакомому человеку…

Жарден не отступился, решил выкрасть Амину. Помочь ему взялся Калык. Сам «жених» остался в Уфе, чтобы, обнаружив пропажу девушки, не послали следом погоню, а Амина и Калык отправились с караваном в путь. Договорились, что будут ждать жениха в Сеитовой слободе.

Две недели жили молодые люди в степном кишлаке. Смотрел Калык на Амину и понимал, что именно о такой жене он всегда мечтал. Но не давал он воли своим чувствам: предать друга, увезти его невесту он никогда бы не смог. Жарден приехал с хорошей вестью – он сумел уговорить купца отдать за него свою дочь. Парень привез молодую жену домой, порадовались за него родные. А Садык еще больше его возненавидел. Отец уже много лет полностью доверял самозванцу, советовался с ним, а его, родного сына, наследника, не подпускал к своему делу. А тут еще Жарден жену–красавицу привез…

К тому времени богатый Ермек стал совсем немощным. Он был уверен, что после его смерти пустит наследник все нажитое добро по ветру, и по совету любимого Жардена построил на свои деньги в слободе школу, больницу и мечеть.

А через год пришла беда, которую не ждал никто. На празднике во время скачек погиб Жарден. У крутого поворота, где обнаружили тело, люди нашли брошенный убийцей кистень. Как оказалось, Садык подкараулил в кустах всадника, оторвавшегося от других, нагнал на своем арабском скакуне и ударил сзади кистенем по затылку.

Плакал Ермек, узнав о зверстве своего сына. Позвал Амину и сказал ей, что она должна уехать и спрятаться, Садык не даст покоя ей. Рассказала Амина старому Ермеку, что носит дитя под сердцем.

– Если не уедешь, не будет в живых ни тебя, ни твоего ребенка, – сказал Ермек. – И в Уфе, и в Сакмарске, и в Оренбурге найдет тебя мой непутевый сын. Но я знаю одно место, где ты будешь в безопасности. В верховьях реки Сакмары, за Сакмарским городком, на границе леса и богатых пастбищами лугов, есть маленький умет (хутор), где живет всего несколько семей…

Амина отправилась в путь. Переоделась в мужскую одежду, чтобы не быть узнанной в дороге, даже усы приклеила. С собой взяла самых проверенных людей. С большим трудом они нашли указанный Ерме–ком умет. Навстречу им вышел старик. Увидев чужаков, испугался и встал перед Аминой на колени:

– Господин, не прогоняй нас!

Амина успокоила его, сказав, что нет у нее намерения изгонять поселенцев.

Из землянок потянулись люди. Как рассказал старик, все жители хутора – беглые люди, по разным причинам покинувшие «большой мир», – кайсаки, башкиры, татары, русские.

Сбросила с себя мужское обличье Амина и сказала, что остается жить среди них и что привезла с собой документы от губернатора, в которых их умет узаконивается и получает название Степные Огни. Амина сохранила в тайне свое настоящее имя и представилась Айгулью.

В середине лета гонец привез страшную весть. Добрый Ермек погиб от руки сына. Узнав о том, что Амина исчезла, Садык потребовал, чтобы отец сказал ему, где скрывается непокорная женщина. Он набросился на старика с руганью, и сердце больного человека не выдержало.

Старейшина успокаивал Амину, говоря, что ей нельзя волноваться и она должна думать о будущем ребенке. Вытерла слезы Амина. Вспомнила наконец, что привез гонец набитую чем–то котомку. Открыла и ахнула: в ней лежало столько золота, что можно было не только кишлак, а новый город Оренбург рядом с уже построенным воздвигнуть! Такой вот подарок сделал ей старый Ермек!

Но, к несчастью, от переживаний и страха она не смогла выносить ребенка. А Садык скрылся. Кровавый наследник как сквозь землю провалился. Ни живым, ни мертвым его никто не видел!

* * *

Ранним утром слуга Жаклин де Шаруэ, Нага, вскочил на своего коня и махнул на прощание рукой смотревшей на него хозяйке.

– Прощай, госпожа! – крикнул он. – До скорой встречи.

– Буду очень счастлива, если вернешься с хорошими вестями! – прошептала Жаклин.

– Я привезу его, – пообещал Нага.

Пришпорив коня, он поскакал по направлению к Сеитовой слободе, где собирался переехать Сакмару по мосту.

При выезде за городскую черту его догнал всадник. Они поприветствовали друг друга и пустили лошадей рядом.

– Вот что я думаю, Кадык, – сказал Нага. – Чтобы люди не скучали, я им разрешаю взбодриться.

Калык тряхнул головой. Ему становилось все труднее удерживать людей от пьянства, вызванного вынужденным бездельем.

– Так что? Доволен? – спросил Нага.

– Мне все равно, – ответил Калык. – Люди довольны будут.

Нага улыбнулся и спросил:

– Какие замыслы?

– Сакмарских казаков навестим, – хмуро ответил Калык. – Поговаривают, что много скота у них развелось. И набегами давно не докучал никто.

– А вот Сакмарск пока не трогай!

Нага посмотрел на попутчика так выразительно, что тот понимающе кивнул, но от вопроса не удержался:

– Почему не трогать?

– А потому, что прямо сейчас я туда еду.

– Так мы не днем, а ночью.

– А ты не думаешь, что казаки меня запомнят? – нахмурился Нага. – Вдруг потом возьмут и совместят мой приезд с твоим ночным нападением?

– Да, ты прав, Садык, не подумал я.

Услышав прозвучавшее имя, Нага схватил камчу и несколько раз стеганул ею по спине Кадыка:

– Сколько раз упреждал тебя, раб, чтобы никогда не произносил вслух мое имя?!

– Прости, хозяин. – Калык вдавил голову в плечи и осторожно покосился на разъярившегося Нагу.

– Следующий раз я не камчой, а саблей тебя огрею, ишак, – предупредил его Нага. – Навсегда разучишься говорить!

Две–три версты они ехали молча. Затем Нага посмотрел на Кадыка и спросил:

– Ты что молчишь? Может, обиду на меня затаил?

– Я… нет, – вздрогнул Калык. – Задумался я, хозяин, куда теперь в набег людей вести?

– В Илек идите. Можете и Берды навестить, – посоветовал Нага.

– И там, и там казаки хорошо скот и коней стерегут, – вздохнул Калык. – А у меня людей маловато.

– А что, в Сакмарске хуже скот стерегут? – удивился Нага.

– Там казаков меньше. Молодые воюют, а оставшиеся себя–то не уберегут.

– Ладно. Тряхнешь и сакмарцев, но попозже.

Они проскакали еще часть пути молча, думая каждый о своем. На этот раз первым прервал молчание Калык. Он боязливо покосился на вспыльчивого хозяина:

– Про девку, про Амину, ничего не слышно?

– Ах, вот что тебя мучает! – расхохотался Нага. – Так ты еще не забыл ее?

– Она живет в моем сердце, – недовольно поморщился Калык. – Еще немного – и я умру от тоски по ней.

– Понимаю! – Нага расхохотался еще громче. – Помню, как быстро ты согласился убить своего дружка Жардена. Я думал, ты из–за денег, а ты из–за нее.

– Не был он мне другом, – хмуро возразил Калык. – Я только служил ему.

– Как сейчас служишь мне?

– Да.

– И кистенем сзади по башке вдаришь, как Жардена?

– Я не хотел. Я исполнил твой приказ, хозяин.

– Нет, – покачал головой Нага, – тогда я не приказывал, а просил. Это сейчас ты раб мой, а тогда…

– Помоги мне Амину найти, хозяин! – перебил его Калык. – До конца дней рабом твоим буду.

Нага посмотрел на Калыка и недовольно поморщился:

– Ты и так раб мой, шакал паршивый. Вроде и за границей учился по милости отца моего, а как был тупым, так и остался.

– Это так, хозяин, – покорно согласился Калык.

Нага посмотрел на его унылое лицо, и ему почему–то стало жаль этого человека.

– Отыщем мы Амину, не сомневайся, – сказал он, желая подбодрить Калыка. – Она мне тоже очень нужна!

Нага не заметил, как после его слов глаза разбойника дико блеснули, брови грозно сошлись у переносицы, а лицо покраснело от гнева. Он лишь увидел, как ссутулилась спина «раба», и довольно рассмеялся:

– Ты не бойся. Амина мне не нужна! Я отдам ее тебе сразу, как только верну свои деньги, которые отдал ей перед смертью мой сумасшедший папаша. Все продал, безумец, оставил меня нищим.

Калык облегченно вздохнул и уже более доброжелательно посмотрел на хозяина:

– Ты из–за денег в Россию вернулся?

– Нет, чтобы с тобой свидеться, – ухмыльнулся Нага.

– Но тебя могут узнать!

– Могут. Но не узнают. За спиной Жаклин я в безопасности!

– Так ты ей не служишь? – удивился Калык.

– Я ею пользуюсь, – многозначительно хмыкнул Нага. – Как только верну свои денежки… Да еще французские прихвачу.

Он провел ребром ладони по шее, но фразу не закончил. «Убьет!» – догадался Калык. Но Нага тут же опроверг его догадку совсем неожиданной фразой:

– Я заставлю эту стерву до конца своих дней лизать мои ноги!

Подъезжая к мосту через Сакмару, путники придержали коней.

Они увидели, как мужчина с бранью и проклятиями укрощал взбе–сившегося коня.

– Вот так встреча! – восхищенно прошептал Калык, любуясь животным.

– Ты его знаешь? – удивился Нага, имея в виду хозяина коня.

– Это купец из Самары, – ответил Калык, не спуская с коня полного вожделения взгляда. – Купец молодой, но удачливый. Он выгодно распродал весь свой товар и должен был уехать в Самару.

– А здесь он что делает?

– Не знаю. Наверное, покупать коня в слободу приезжал. Эй, ты! – привстав в стременах, крикнул Нага. – Садись на коня да взнуздай его как следует!

Молодой конь черной масти был неукротим. Он извивался, как черт, становился на дыбы и тряс головой, но купец сжал его ногами, пригнулся к шее, прилип к нему, как репейник.

– Откуда у тебя такой красавец? – спросил Калык.

– Твое какое дело?! – зло огрызнулся тот. – Ступай своей дорогой.

– Для чего тебе такой конь? – настаивал Калык. – Я тебе окажу милость. На этом коне поеду я, а тебе отдам своего, чтоб до Оренбурга ногами не топать.

Видя, что дело принимает крутой, совсем не подходящий для него оборот, Нага закричал:

– Оставь его, Калык!

Но загипнотизированный красотой жеребца разбойник не услышал окрика своего грозного хозяина.

– Слезай с коня и убирайся отсюда! – крикнул Калык, пытаясь рукой поймать животное за узду. – И благодари своего Христа, что живым тебя оставляю!

Нага огляделся, пытаясь найти того, кто мог бы прийти купцу на помощь. Но поблизости никого не было.

– Слезай, последний раз говорю! – грозно зарычал на купца Калык. – Или я…

Но купец оказался не робкого десятка и на угрозу ответил по– своему. Он выхватил из–за пояса пистолет и направил его в грудь Калыка. Но судьба оказалась не на его стороне. Красавец конь взбрыкнул под купцом, и предназначенная Калыку пуля улетела в лес.

Разозлившийся разбойник выхватил саблю и одним взмахом обезглавил несчастного. Схватив коня за узду, он подвел его к Hare и попросил:

– Хозяин, подержи. Сейчас я…

Брезгливо морщась, Нага наблюдал, как его «взбесившийся раб» спешно ощупывает одежду мертвого купца. Скоро Калык поднял над головой руки, которые сжимали два увесистых кожаных мешочка.

– Только погляди, сколько золота, хозяин! – восхищенно закричал, окончательно позабыв об осторожности, Калык. – Да столько мы бы за десять табунов не выручили!

– Вот и оставь его себе, – поморщился Нага.

– А коня?

– Его тоже.

Нага передал ему уздечку притихшего жеребца:

– Уноси скорее ноги. Да смотри, в слободу с конем не заявись.

– Все исполню! – воскликнул радостно Калык. – Я сейчас же спрячу этого красавца!

– Ну ты и… – Нага осуждающе покачал головой и, не находя слов, пришпорил коня, направляя его на мост.