Текст книги "Переживая прошлое (СИ)"

Автор книги: Александр Косачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

На следующий день я сидел в кресле и размышлял о будущем, когда раздался звонок.

– Александр Викторович, тут голый юноша пришел, сказал, что хочет поговорить с вами, – позвонила мне администратор из приемной. – Мне кажется, он просто под чем-то. Что делать?

– Сейчас подойду, – ответил я и направился в приемную, взяв с собой маленький фонарик. Спускаясь по лестнице, я услышал смех. Молодой человек что-то эмоционально рассказывал санитарам.

– Что принимал? – спросил я, посветив ему в глаза. Зрачок не реагировал. – Кокаин, амфетамин, ЛСД?

– Грибочки! – воскликнул он. – Они повсюду! Красные, синие, зеленые!

– Так, ясно. Привяжите его к кровати, а завтра разберемся.

Через некоторое время прибыл вчерашний товарищ со своей дочерью. Мы поговорили, и он ушел, а его дочь, Сюзанну, я отвел в двухместную палату. Она не проронила ни слова. Медсестре я сказал, чтобы ей давали опипрамол по 150 мг в сутки. Я не стал рассказывать новоиспеченной пациентке, где находится туалет, и запретил персоналу проявлять инициативу, чтобы Сюзанна сама пошла на контакт или изучила планировку здания. Это помогло бы купировать депрессию.

Решив, что настало время, подходящее для диалога, я отправился с Ариной на прогулку по набережной. Мне хотелось узнать ее мнение, но я не знал, с чего начать. Мы подошли к парапету, и она, взглянув на мои кисти рук, которые я переминал, спросила:

– Что-то случилось?

– Ну, как тебе сказать, – начал я. – Случилось – не то слово. Вот ты веришь, что можно повторно начать жить свою жизнь, ничего не забыв?

– Реинкарнация? – уточнила она.

– Нет, реинкарнация подразумевает перерождение, а тут повторное рождение, но с накопленным опытом от первого раза. Понимаешь?

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила она, приложив ладонь к моему лбу. – Наверное, заработался. Может, тебе съездить отдохнуть?

– Нет, Арина, послушай, я сейчас тебе все расскажу, а ты просто выслушай меня, хорошо? – попросил я.

– Да, давай.

– Вот, представь: родилась ты заново. Какие горизонты перед тобой открываются! Сколько можно было бы ошибок исправить, и как можно было бы повернуть жизнь по-другому... Но, что бы ты ни делала, жизнь тебя ведет по определенному сценарию. И чем больше ты сопротивляешься, тем больше она усложняет события. В прошлой жизни ты была моей родной дочерью, в этой я тебя удочерил. Ты, наверное, помнишь тот день, когда я не мог тебе объяснить, куда я пропал? Тебе было пять лет.

– Да, – задумчиво ответила она. – То есть ты не мой отец?

– Твой отец. Но в этой жизни твой биологический отец не я.

– А кто тогда?

– Кто-то, очень похожий на меня.

– Разве это возможно?

– Я сам иногда в это не верю, но потом смотрю на тебя и понимаю, что ты очень похожа на свою маму, которой из-за меня нет. Если бы я не пытался изменить прошлое, этого бы не случилось.

– Мне кажется, я поняла. Ты не смог смириться с ее смертью и создал альтернативную жизнь в своей голове. И теперь винишь себя за то, чего на самом деле не было. Рассуди логически, это разве возможно?

– Ты просто не понимаешь!

– Понимаю, – ответила она и положила руку мне на плечо. – Пап, ты не виноват в ее смерти. Каждый сам ответственен за свою судьбу, и брать на себя вину за чужие ошибки – это неправильно. К тому же ты сам знаешь, что прошлого не изменить, ведь оно уже случилось и поэтому нет смысла о нем думать. Живи сегодняшним днем и не ковыряйся в памяти, ты же сам меня этому учил. Хорошо?

– Хорошо, – ответил я, понимая, что она мне не поверила.

В течение всего разговора она заставляла меня чувствовать себя зеленым юнцом, который навыдумывал бог знает что. В итоге наш разговор закончился ничем, более того, я сам начал сомневаться в том, была ли эта прошлая жизнь. Мне шел уже пятый десяток, и за это время я немного подзабыл события прошлого. К тому же, работая в психиатрической больнице, можно было что угодно заработать. Помимо всего, я начал ловить себя на дереализации, но логически оправдывал это банальной утомляемостью и вредной работой, которая не могла не отразиться на мне. Также не давала покоя мысль о том, что из прошлой жизни в эту я должен был перенести некую ненормальность. Потому что как в этой, так и в прошлой жизни я работал в психиатрической больнице и все мое общение происходило с душевнобольными, а среда, безусловно, влияет, и это не могло пройти бесследно. В воспоминаниях не было каких бы то ни было жизненных эксцессов, что подтверждало мою непричастность к повторному переживанию жизни. В качестве профилактики от утомляемости я выбрал ноотропный препарат глицин, очень слабенький, но и жалоб как таковых не было, чтобы принимать что-то посерьезнее. Дабы отвлечься, вечером я отправился в больницу проведать Сюзанну. Когда я зашел в палату, она лежала на кровати в позе полу-эмбриона.

– Бессмысленно травить себя голодом, – произнес я. В ответ была тишина. Сюзанна даже не моргнула. – Существует поверье, что нужно отрезать волосы, чтобы забыть прошлое, – сказал я. Она посмотрела на меня, и это означало, что я нащупал проблему. – Вы симпатичная девушка, и не нужно переживать из-за отношений, – произнес я. Она вновь уставилась в прежнюю точку. Я терял найденную нить и поэтому быстро перевел тему: – Ваш отец любит вас и переживает за вас, зачем вы так с ним?

Когда я сказал это, она опустила взгляд, отвернулась, а затем сжалась в комок. Причина была найдена, но продолжай я говорить о причине невроза, я бы потерял Сюзанну: она бы закрылась от меня, и потом было бы очень сложно ее разговорить. Чтобы отвлечь ее от мыслей о прошлом, я начал читать книгу, которая когда-то мне самому помогла. Это было произведение С.Н. Лазарева «Человек будущего».

«Ранним утром человек вышел на свое поле. Прошелся по нему и внимательно посмотрел на землю. Затем взял горсть земли и потер между ладонями. Посмотрел на небо и деревья за полем. Послушал пение птиц. В природе все связано не только в настоящем, но и в будущем. Будут ли сильные заморозки или нет? Окрепла ли нынешняя весна настолько, что можно сажать зерно? Человек вспоминает о тех приметах, которые были известны еще его отцу и деду. Приметы – это знаки, которые соединяют настоящее с будущим. Есть определенные дни, когда связь прошлого и будущего становится намного сильнее. Если в какой-то день холодная и пасмурная погода, такой может быть и весна. Мистическая связь, соединяющая все события прошлого и будущего, несомненно, есть. Для человека это понятие судьбы, или кармы. Понятие «карма» относится не к одной жизни, в ней просматривается связь мыслей и чувств со здоровьем и судьбой человека не только в этой жизни, но и в следующей…»

Уходя, я оставил книгу на столе, положив ее возле подноса с едой. Когда я вышел из палаты, ко мне подбежал санитар и сообщил, что наш «грибной гость» пришел в себя и явно нуждается в диалоге. Я сказал ему, чтобы он развязал его и привел ко мне. Через несколько минут передо мной предстал юноша в типовой пижаме психиатрической больницы.

– Каковы причины вашего визита? – спросил я.

– Доктор, я не хочу видеть этот мир! У меня и без грибов галлюцинации, но я не хочу, чтобы меня лечили. Напротив, я не хочу знать этот мир.

– Почему? – не выказывая эмоций, спросил я.

– Мир ужасен! В нем нет места для любви, доброты и прочих ценностей.

– Расскажите о своих галлюцинациях.

– Они у меня постоянно, но бывают моменты, когда их нет. В это время я страдаю и мучаюсь в этом мире.

– Вы состоите на учете у психиатра?

– Нет, не думаю.

– Сообщите ваши данные, пока идет период ремиссии.

Он назвался. Торопиться с лечением я не стал, прежде решил связаться с его родителями. Санитар отвел его в палату. Александр не сопротивлялся, он в некоторой степени был даже рад оказаться в психиатрической больнице. Особую радость он проявил, когда я пообещал, что помогу разобраться с реальностью. Конечно же, я не обещал ему утрату реальности, а лишь помощь. По анамнезу я понял, что речь идет о параноидной шизофрении. Этиологии я не знал, но, вероятнее всего, это была несчастная любовь и прочие жизненные несправедливости, от которых он старался убежать. Связываться с родственниками сам я не стал, а поручил это дело администратору.

В обед следующего дня я зашел к Сюзанне. Она стояла у окна и задумчиво смотрела на огороженный двор для прогулок. Подноса в комнате не было. Книга лежала у нее на кровати. Я молча смотрел на девушку, опершись о косяк, и переводил взгляд то на ноги, то на шею, пробегая взглядом по ее телу.

– У нас запрещено одеваться вызывающе, – произнес я. Она молчала. – Только немой может молчать, остальные нуждаются в коммуникации.

– Вы считаете, что мы сами виноваты в том, что случается с нами? – произнесла она, повернувшись ко мне. Взгляд у нее был уставший.

– Безусловно!

– Даже когда отец насилует родную дочь? – спросила она. Я ничего не ответил на это, и она отвернулась. – У вас нет на это ответа. Я тоже не знаю причин всего этого.

– Ваше поведение определяет судьбу.

– Я не такая, как вы думаете.

– Какая такая? – уточнил я.

– Не брожу по барам и клубам. Я была девственной. Чистой.

– Не обязательно в реальной жизни совершать то, что происходит в мыслях. Можно быть отличницей, слушаться родителей и тайно мечтать об извращенном сексе. Единственным тормозом может быть страх перед потерей девственности из-за незнания процесса. Игривость с отказами провоцирует мужчин на желание, это проявляется во внимании к вам, ухаживании, вы игнорируете, их это раздражает и заставляет думать о вас. Ваше поведение дает толчок к агрессивному овладению вами. И вы говорите, что вы не такая? Ваша одежда вызывающая, ваши жесты мягкие, тон голоса такой, какой любят мужчины. Сложно ли вам кого-то обольстить, имея вашу внешность? Уверен, что нет!

Она повернулась ко мне, затем подошла, посмотрела в глаза, мягко дотронулась ладонью до моего лица и медленно поцеловала, нежно покусывая мои губы. Сначала я ответил на ее поцелуй, но потом отшатнулся, взял ее руку и произнес:

– Вы сами виноваты в том, что случилось!

Затем я ушел. Она не проронила ни слова вслед. Мысли в моей голове сбились, я поймал себя на том, что желаю свою пациентку. Чтобы разрядиться, я закрылся в туалете и выпустил пар. Вновь посетило чувство дереализации, послышался женский голос: «Давно он здесь?». Я оправился, вышел из туалета, осмотрелся, но ни одной женщины рядом не было. Оно и понятно: я находился в мужском отделении.

Через некоторое время пришел отец Александра. Он был довольно стар и больше напоминал дедушку. Я предположил позднее отцовство.

– Вы подтверждаете, что у вашего сына галлюцинации? – спросил я.

– Он не опасен, не нужно держать его здесь, – ответил он.

– Почему ваш сын не наблюдался у психиатра?

– Здесь вы его превратите в овощ.

– Вы понимаете, что галлюцинации опасны тем, что он способен навредить как себе, так и другим?

– Он ведет себя нормально. Галлюцинации не сильные, – скулил он.

– Да, но где гарантия, что они не усилятся?

– Не забирайте его у меня! Он единственный, кто у меня есть.

– Вы понимаете, что чем дольше он находится вне наблюдения психиатра, тем плачевней становится его состояние? Его еще можно вылечить.

В результате я сумел убедить безутешного отца, что его сыну будет лучше в психиатрической больнице, и более того, я пообещал его вылечить. Разрешение на госпитализацию Александра от его родных мне не требовалось, беседа была чисто формальной и носила скорее просветительский характер, чтобы родственники за него не беспокоились.

Вечером я зашел к Сюзанне. Перемены в ней меня удивили, но виду я не подал. Она была одета очень сдержанно: одежда закрывала все, кроме кистей рук и головы, не было даже v-образного выреза на пижаме.

– Что с твоими волосами? – спросил я, показывая на ее мальчишескую стрижку. Она виновато опустила глаза, затем ответила:

– Простите меня, я не должна была так делать. И еще... Отец не насиловал меня. Скорее, я изнасиловала его, – сказала она со стыдом в голосе. – Дело в том, что я действительно люблю своего отца и не вижу никого лучше него. Многие ухаживали за мной, а он оберегал меня от всех. Все было хорошо. Затем я вспомнила одну книгу, в которой было написано, что мир состоит из предрассудков, и что нет истины, кроме той, которую мы придумали сами. В ней говорилось, что все стереотипы навязаны нам, и главное в жизни – не следовать за идеалами общества, а быть счастливым человеком по собственному усмотрению. А как же можно быть счастливым, если тот, кого ты любишь, является тем, с кем нельзя быть? – задала она риторический вопрос. – Я, конечно же, рассказала о своих чувствах отцу, но он меня отругал. Я обиделась, а потом услышала, как в университете девчонки говорили о сексе. Да еще эта чертова весна, будь она проклята! Я не железная и тоже хочу секса, но я не могу спать с теми, кто мне не интересен. Так я и мучилась, пока масла в огонь не подлил один фильм. Там женщина напоила мужчину и переспала с ним. Таким способом и я решила потерять девственность. Папа выпил, я в этот момент разговаривала с ним и напомнила ему о маме. Она умерла от рака. Он с горя выпил залпом целый стакан коньяка. После я его поцеловала, он прижался ко мне, но я не успела осуществить задуманное, потому что стеснялась. А он уснул. Я трогала его, где нужно, но он отмахивался и все равно не просыпался. Тут я увидела на коробке из-под фильма картинку с привязанным мужчиной и, немного подумав, привязала отца к кровати. К тому моменту времени прошло достаточно, а чтобы он особо не сопротивлялся, я завязала ему глаза. Отец пришел в себя, и я начала с орального секса. Ему нравилось, пока все не закончилось, потому что когда он кончил в меня, я вскрикнула, и он узнал мой голос. Я не знала, что делать, и банально развязала его, а он ударил меня. С тех пор я не говорила с ним. Он извинялся, но я молчала, стараясь вынудить его к чему-то большему. Через некоторое время я поняла, что натворила, и мне стало стыдно. Говорить я так и не начала, потому что не знала, что ему сказать о случившемся. А он бы, конечно, спросил и отругал меня. Я не знала, что делать. От безысходности попыталась наглотаться таблеток, но приняла какие-то не те, он это заметил, насильно вызвал у меня рвоту и привез к вам. Теперь я здесь, и не знаю, что делать, – призналась она.

– Это комплекс Электры, – ответил я, садясь рядом с ней на кровать, – только его принято считать абсурдным, потому что такое редко встречается. Так или иначе, наше поведение создает среда, в которой мы живем. Сама идея вступить в интимную связь с отцом должна была быть спровоцирована извне. У тебя кто-нибудь из подруг о чем-нибудь таком говорил? – спросил я, переходя на близкий характер диалога – с «вы» на «ты».

– Ммм, – задумалась она. – Да, моя знакомая занимается сексом с отчимом, уже давно. Ее мать узнала об этом и выгнала ее из дома, а отчим ушел за ней. Теперь она спит с ним у него дома. С матерью у нее никаких контактов.

– Хм. В детстве у тебя были с кем-нибудь контакты сексуального характера? – спросил я, собирая общую картину по кусочкам, словно пазл.

– Нет, не помню такого, – ответила она, задумавшись.

– Давно матери нет?

– Мне было пятнадцать, когда она умерла.

– Судя по всему, ты переняла обязанности матери, и поскольку ее уход выдался на период полового созревания, то и захватил больший спектр, – начал объяснять я. – Все бы ничего, но гормоны давали о себе знать, а тут еще и знакомая вступила в интимную связь с отчимом. Это отразилось на твоем восприятии, которое помогала формировать книга, написанная человеком со сломанными ценностями. Все это сопровождалось чередой ухаживаний со стороны молодых людей, но они были тебе не интересны, потому что ты вступила во взрослую жизнь раньше и эти дети для тебя были не актуальны. Конечно, приятно быть красивой и сексуальной, но чего-то не хватало. Затем, вероятно, какие-то события, связанные с отцом спровоцировали к нему интерес, и так получилось, что он привлек твое внимание уже не как родитель. Ты влюбилась, а он отверг тебя, и это толкнуло на радикальные меры, которые в период влюбленности казались абсолютно нормальными. А затем случилось то, что случилось, – говорил я, а она молча слушала. – Твое же поведение относительно меня стало переносом. Тот поцелуй был бессознательной оценкой ситуации, в которой ты оказалась. И результат – то же чувство стыда, что и перед отцом. Вот только передо мной ты извинилась, потому что это был перенос, и он кратковременный. С отцом все сложнее. Чувство стыда перебарывает твою волю, и ты молчишь в нерешительности. Это не выход, поверь, ты не сможешь молчать вечно. Побег из дома тоже ничего не решит, твое прошлое всегда будет ходить за тобой по пятам, и нужно его сейчас переосмыслить, справиться с ним, а не накапливать в себе гормоны стресса. Это чревато, понимаешь меня? – спросил я после долгих объяснений.

– Да. Теперь – да. Но что мне делать? – подавленно спросила она.

– Извиниться перед отцом.

– Я не могу, мне дико стыдно! Секс с отцом, слышите? Я не понимала, что делала. Как дальше быть? Я ведь люблю его!

– Что ж, тут единственный разумный выход: поговорить с ним и узнать, что он об этом думает, – ответил я.

– Поговорите вы, а? Пожалуйста! Я вас очень прошу! – взмолилась она, вцепившись мне в руку.

– Хорошо, я сделаю то, что ты просишь. При одном условии: ты будешь нормально кушать, что бы он ни ответил.

– По рукам! – воскликнула она, а затем поцеловала меня в щеку. – Ой! Извините! – сконфузившись, произнесла она и отшатнулась. Я рассмеялся и вышел из палаты, ничего не сказав ей в ответ. Внезапно в глазах у меня все помутнело, я схватился за голову и вновь услышал женский голос: «Знать бы, слышишь ли ты меня…». Взглянув по сторонам, я увидел только душевнобольных женщин, которые были поглощены своим иллюзорным миром. Понимая, что глицин оказался бесполезен, и, возможно, все дело в галлюцинациях, я перешел на трифтазин по 20 мг в сутки.

Когда я вошел в мужское отделение, ко мне подошел санитар.

– Там наш, тот, который голый пришел, меня доктором называет и про какого-то Сергея спрашивает. По-моему, он все-таки свихнулся!

– Он у себя? – спросил я.

– Да, – ответил санитар. – Просил не мешать ему писать книгу, если Сергей придет.

Зайдя в палату, я увидел, что Александр водит пальцем по учебнику. Я сел на противоположную кровать.

– Санитар мне сказал не мешать тебе, когда ты пишешь, – произнес я.

– Да, именно так, – ответил он. – Буду очень признателен, если вы так и сделаете.

– Что пишешь? О чем?

– О тех, кто здесь, и о мировоззрении.

– И как успехи? – спросил я.

– Пока не очень. Медленно и сложно идет.

– Почему?

– Ломка. Голова как каша в котле, – отворачиваясь к окну, ответил он.

– Не думал, что не о том ты пишешь? Что, может, тебе не о душевнобольных писать нужно, а о себе? – я старался вынудить его описывать собственный мир.

– Может быть, – отозвался он и после уже не реагировал на меня.

Медсестре я сказал, чтобы ему давали трифтазин по стандартной схеме.

Через час после звонка приехал отец Сюзанны.

– Мне удалось поговорить с Сюзанной, и она мне сказала, что вы ее изнасиловали, – спокойно произнес я, изучая его реакцию.

– Что?! – он вскочил, уголок его губ задергался. Я жестом велел ему сесть.

– Но после она призналась, что это она вас изнасиловала, – спокойно произнес я. Он опустил взгляд, стыдливо пряча глаза.

– Осудите меня, мол, плохой отец? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – Лучше скажите мне, что вы обо всем этом думаете?

– Что думаю? – удивился он. – А что я могу думать? Она моя дочь, и этим все сказано. Это я виноват: плохим был отцом для свой дочери.

– Вы ее любите?

– Да, конечно, – растерянно произнес он.

– Как женщину? – уточнил я.

– Я? Нет, что вы, нельзя!

– Нельзя так говорить или нельзя потому, что вы боитесь быть с ней?

– Что? – воскликнул он, и у него снова начался нервный тик. – Вы из ума выжили?!

– Истеблишмент задает порядок в обществе, который сохранял бы их вето на жизнь, в которой можно реализовать себя. Остальным же достается выживание. Так вот, вы не обязаны следовать требованиям общества, если считаете иначе. Поэтому если вы любите ее не просто как дочь, то вы вполне можете быть вместе. Обществу не обязательно об этом знать.

– Вы понимаете, что говорите?! Я не собираюсь спать с дочерью!

– Что ж, я должен был это услышать, чтобы знать, как быть дальше. Главное, не пожалейте о своем выборе.

– Вы не понимаете, что говорите, – произнес он.

– Вы правы, я просто душевнобольной, надевший халат и играющий роль врача. А вы что-то чувствуете, но не забывайте, что то же самое чувствую я, и чувствует ваша дочь. Она точно так же видит этот мир, только реакция на внешний раздражитель у нее другая. Так понимаю ли я, говоря, что лучше для вашей дочери? Ведь она мой пациент, и я действую в интересах пациента, которому можно помочь. Вы думаете, что мы с годами сходим с ума, работая здесь с больными? Но мы сходим с ума, видя дикость внешнего мира, который живет надуманными ценностями и запирает любовь в психиатрическую лечебницу, называя ее маниакальным проявлением вперемешку с бредом. Люди покупают «Черный квадрат» за миллионы, но игнорируют мольбы о помощи. Если вы все еще считаете, что я не понимаю, что говорю, то вы ошибаетесь. В этих стенах я видел больше разумности, чем за их пределами.

– Я люблю ее как дочь, и точка! Не забивайте ей голову всякой ерундой, я вам плачу не за это! Мне нужно, чтобы она со мной разговаривала!

– Она будет с вами разговаривать, – спокойно ответил я, – но не сейчас.

– Я надеюсь на это, – ответил он, после чего ушел.

Глава XVII

«Жизнь идет, я каждый день становлюсь старше, но все мои знания были приобретены в прошлом людьми, которые умерли. Они определили мое будущее, и оно такое, что его можно назвать бессмысленным. Пытался ли я заработать на жизнь? Да, черт возьми, и не раз. У меня это получалось, но жизнь устроена так, что сколько раз получалось, столько же раз этот успешный период и заканчивался. Я не могу просто взять и не пойти на работу – мне нужны деньги, чтобы не умереть с голоду, я обязан работать; я не могу нормально отправиться в отпуск – потому, что у меня пациенты и подменить меня некем. На меня наложили ответственность. Мы породили безумие и назвали его разумом. Знания многих людей упираются только в человеческое сосуществование и умение лгать. Предметы искусства смешны: мы покупаем сюрреализм и пытаемся в этих картинах что-то увидеть, хотя могли бы на эти деньги отстроить хороший участок дороги. Мы не прагматичны и живем в ценностях, которые уничтожают нас самих. Все еще кормим истеблишмент, подчиняемся ему – и говорим о свободе. Громкие крики о демократии заглушает саму демократию. Разве можно жить в мире, где счастьем называется возможность стать первым и унижать этим других; где люди смеются над болью другого, а увидев, что сломалась дорогая вещь, переживают; где школа учит правилам поведения и знаниям, которые не пригодятся в жизни; где все кругом пишут о том, как все плохо, но никто не предлагает, как сделать хорошо? Мы боимся сказать, что эра власти себя изжила, что спорт порождает агрессию и его не должно существовать в соревновательной форме, что мы загрязняем планету, когда есть экологические источники ресурсов. Мы мерим всех одной линейкой, но говорим, что все люди разные. Мы нарушаем логику, строя крепкие дамбы убеждений, что иначе невозможно жить, что без власти наступит анархия и общество погибнет, но закрываем глаза на то, что власть на нас паразитирует. Мы не строим будущее, мы строим тюрьму для самих же себя с патриотическими словами о том, что кусок земли и тряпка с какими-то знаком – наша родина, забывая о том, что Земля – наша родина, а не территориальные границы, которые можно изменить.

Нет смысла жить потребительством, которое нас развращает. У нас нет инстинкта эгоизма, но есть инстинкт выживания, который в неэгоистичном обществе не нужен и легко контролируется сознанием. Мы с рождения не умеем врать, этому мы учимся в период формирования сознания. Мы изначально воспитаны неправильно, на гиблых ценностях, и говорим о вещах, которых из-за эгоизма априори для нас не существует. Спорт создает одного лучшего, но делает тысячи худших, и после этого эти тысячи должны быть отзывчивыми? До тех пор, пока мы не избавимся от эгоистичных устоев, не создадим менталитет единства и направленности на рациональное использование ресурсов для всех, без командиров и власти, мы, и наши дети, и дети наших детей будут всего лишь рабами иллюзии свободного общества. Нас ограничивает закон, потому что мы неправильно себя ведем, и это главный аргумент того, что живем мы неправильно!»

Эти листы мне принес санитар, он нашел их у нашего грибника. Было удивительно читать это: шизофрения не расщепляла его «я», у него было что-то похожее на резонерство, и текст был вполне осознанным. Я решил навестить Александра.

– Мне довелось прочитать, что ты написал, – сказал я. – Ты правда, считаешь, что существование законов говорит о неэффективности ценностей общества?

– Да, – спокойно ответил он. – Человек – это открытая книга, в него можно записать все, что угодно, и он будет следовать этому сценарию. Запиши эгоизм – и он будет эгоистичным на протяжении жизни. Запиши добродетель – и он будет всеми силами стараться сохранить ее.

– Но в детстве обман – это развитие воображения. Впоследствии, когда человек вырастает, обман преобразуется в психологическую защиту, и, таким образом, человек продолжает жить во лжи.

– Каковы причины лжи? – спокойно спросил он, развалившись на кровати.

– Личная выгода любого характера, – ответил я.

– Если все дать в изобилии, то зачем врать изначально? Ребенок в таком обществе перестанет лгать, а все его вопросы должны быть удовлетворены и объяснены родителями. Если ребенок знает, что и почему, разве он станет исследовать? Бить, грызть и т.д.? Он будет удовлетворен этим.

– А как же воспоминания, которые с годами будут искажаться?

– Если человек будет знать это, то он не будет настаивать на чем-то другом.

– Утопия, не считаете? – спросил я.

– Отчего же? – удивился он. – Все реально, если этим займется государство, вынужденно или само по себе.

– Но это же орган власти. Как чиновники откажутся от нее? Придется же работать и заниматься прочей ерундой.

– В мире хватает ресурсов, а машины вполне могут заменять человека во многих отраслях, от приготовления пищи до сложных задач разных масштабов. Это было возможно еще в начале 2000-х. А люди никак не могут отказаться от власти. Она рудимент. Даже не то, что рудимент, а паразит.

– Это сложно представить, – сказал я, думая о том, что он не подает признаков шизофрении.

– Разумеется, это сложно представить человеку, прожившему почти целую жизнь. И чем старше человек, тем закоренелей его представление о том, что власть должна быть.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

– Замечательно, – ответил он.

– Галлюцинации беспокоят?

– Наверное. Я не знаю, сложно понять, где правда, а где вымысел.

– Опиши, что ты чувствуешь, – попросил я.

– Серега, ну зачем тебе это? Ты ведь не доктор, – ответил он.

– Мне интересно, – ответил я, понимая, что он лишь частично находится в здравом уме. Где-то на границе фантазии с реальностью.

– Ну, если тебе так интересно... Я вижу мир, словно в тумане, реагирую на все так, словно это не я управляю телом, а оно само движется. Я думаю, а губы сами шевелятся, и я озвучиваю мысли. Это как игра, только тут можно чувствовать боль и радость, но они затуманенные. А еще ты, Серега, какой-то странный: не молодой и не старый, никак не могу понять, сколько тебе лет. Мне легко философствовать, меня увлекает этот процесс, но как-то сложно думать о чем-то одном. С трудом, но мне удается. Записывать мысли получается лучше.

– А чем ты занимался до того, как попал сюда?

– Писательским делом.

– Ты писатель? – удивился я.

– Да. Косачев, можешь поискать, как выйдешь отсюда.

– Но это моя фамилия! – возразил я.

– Нет-нет, это моя фамилия, а ты найди себе другую.

Продолжать беседу я не стал. То, что мне показалось нормальным, оказалось бредом. В форме философии это выглядело разумным рассуждением, но когда я копнул чуть глубже, стало ясно, что я ошибся. Типичная шизофрения. Только мысли на листках были уж больно складно изложены. Это отвлекало, но я решил не заострять на этом внимание.

Александр подошел к окну, и, стоило мне только встать, он спросил:

– Кто эта девушка?

– Сюзанна, – ответил я, вспомнив, что она должна быть во дворе. И солгал, заметив, что он проявил интерес: – Это моя сестра.

Мне пришла в голову одна идея. Я хотел разыграть его галлюцинацию, чтобы попытаться выйти через чувства. Я направился к выходу, а он, будто назло, спросил:

– Симпатичная. У нее есть кто-нибудь?

Я повернулся, хотел было ответить, но Александр, видимо, уже успел получить ответ.

– Это хорошо. Познакомишь? – спросил он.

– Конечно, – ответил я и отправился к Сюзанне. Но стоило мне выйти из палаты, как в глазах помутнело и снова послышался женский голос: «Я принесла кое-что интересное посмотреть». Встречу с Сюзанной я отложил. Решил, что нужно полежать и немного отдохнуть. Как только лег, я начал думать над словами, которые звучали в голове. Посмотреть? Что посмотреть? И тут я вспомнил про флэшку, на которой хранилось видео, где Анну насиловали. Подумав, я решил, что, возможно, это мое подсознание намекает на что-то важное, и включил ноутбук.

Смотреть было больно, но на какой-то момент я отвлекся от того, что испытывала Анна, и внимательнее рассмотрел насильников. Один из них был тем, кого я выгнал, когда вернулся домой, а у второго подергивался уголок губ. На память мне пришел отец Сюзанны. Когда я сказал, что это он изнасиловал свою дочь, он занервничал и у него начался тик. Я сделал снимок экрана с его лицом, а затем скинул изображение на телефон. Качество видео было отличным, можно было отчетливо разглядеть каждый изгиб кожи. Раньше я думал, что пленка даст мне лишь понимание того, что съемка велась на очень дорогую камеру, а это означало финансовую независимость насильников. Но в свете новых событий я понял, что, возможно, нашел косвенного убийцу жены. Третий мужчина был довольно неприметным. Всех найти я не надеялся, но, по крайней мере, до одного мог добраться.

После того, как я поговорил с Сюзанной, ко мне пришла Анжелика, жена моего друга.

– Саш, мне нужна твоя помощь. Вася ко мне совсем охладел, – расстроенно сказала она. – Я по-разному пробовала до него достучаться, но он ведет себя так, будто мы не муж и жена, а просто сожители.