Текст книги "Переживая прошлое (СИ)"

Автор книги: Александр Косачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Настало утро, на работу вышел персонал, и я отправился домой. Неторопливо идя к дому, я думал над случившимся и решил больше не заниматься насильственным сексом. Ночью я понял, что опустился на уровень своих же пациентов и не должен был больше так делать. Хотя бы потому, что это ведет к деградации, и, поддаваясь инстинктам, я залезал обратно на дерево. К тому же не было у меня права на обладание женщиной без ее желания. Можно было заиграться и попасться. Арина бы осталась одна. Этих фактов мне вполне хватало для того, чтобы дать обет воздержания.

Глава XX

Прошло не меньше месяца. Лето заканчивалось, люди начинали убираться возле своих домов, и от этого в воздухе витал дурманящий запах жженой травы. Это напоминало детство, и, глядя в зеркало, мне хотелось вернуть немного молодости лицу. Я, конечно, и так заботился о себе, но с началом этого уборочного периода стал больше внимания уделять внешнему виду. Идя домой с работы, я нередко виделся с женщиной немного моложе себя. Иногда мы с ней встречались глазами, как бы здороваясь и желая то удачного дня, то вечера. Диалога между нами не было, лишь обычные переглядки.

Периодически ко мне на психотерапию приходили клиенты по совету знакомых, которые уже бывали у меня и остались довольны. Не обходилось и без тех, кто фыркал и что-то бурчал себе под нос, уходя от меня. Обычно больше я их не видел. И вот, в один из дней ко мне зашла та самая женщина. Янтарные глаза, прямые тонкие брови с небольшим подъемом со стороны висков, ярко-красные губы, волосы темно-каштановые, почти черные. Она была восточного типа с примесью славянской крови. Это было видно по форме лица и аккуратно посаженному носу.

– Здравствуйте, – произнесла она, входя в кабинет. – Можно?

– День добрый, присаживайтесь, – привстав с кресла, ответил я, показывая жестом на стул. Она неуверенно подошла и села напротив меня, и я почувствовал аромат жасмина. – Что вас беспокоит?

– Я не знаю, с чего начать, – растерянно ответила она.

– Сформулируйте причину вашего беспокойства максимально коротко, буквально в двух словах, затем будет проще продолжать рассказывать.

– У меня с мужем проблемы в постели, – начала она. – Я хотела к вам еще на улице подойти, но то люди мимо шли, и я постеснялась, то просто духу не хватило, и я вновь уходила ни с чем.

– Угу, – отозвался я, понимая, что неправильно интерпретировал ее взгляды. Как это похоже на обычного человека!

– Что можно сделать, чтобы в постели все было, как раньше?

– Расскажите, как было раньше.

– Раньше все было замечательно. А потом секс стал редким, а муж стал холодно относиться ко мне. Я понимаю, что проще завести любовника, но я люблю своего мужа, по-настоящему.

– Я не сомневаюсь, что любите. Когда у вас был последний раз?

– Больше месяца назад, – смущенно произнесла она.

– Какие-нибудь изменения были во внешнем виде?

– Нет, никаких, – подумав, ответила она.

– Быть может, у него проблемы с потенцией, и он стесняется вам об этом сказать? Вы об этом не думали?

– С этим у него все нормально. Он просто не хочет меня, и мне кажется, он меня разлюбил, – ответила она. Я взглянул на ее руки, она нервно теребила пальцы и что-то недоговаривала.

– Если вы мне что-то недоговариваете, скажите сразу. В противном случае я не смогу вам помочь. Ваша искренность – гарантия правильной интерпретации, а от этого зависит решение вашей проблемы.

– Ему нравилось, когда я ему… ну, это…. его…, – попыталась сказать она. Со слов ничего не было ясно, но по жестам я понял, о чем речь.

– Оральный секс ему нравился? – спокойно спросил я.

– Да, – снова смутилась она.

– Почему вы так зажаты в плане секса?

– Мне не сложно им заниматься, но говорить о нем я не могу. В детстве меня сильно избил отец за то, что увидел в личном дневнике. Затем, стоило ему услышать слово «секс» по телевизору, он давал мне пощечину. Не знаю, почему, но его это жутко раздражало.

– Ваш муж напоминает вам вашего отца?

– В некотором роде, да. Это не сразу заметно, но я-то вижу.

– Вы пробовали что-нибудь, кроме классического и орального секса?

– Нет, ничего.

– У вас предрасположенность к мазохизму.

– Мазохизму?

– Мазохизм – склонность получать удовольствие, испытывая унижения, насилие или мучения. Вы точно не из садистов. Учитывая факт из вашего детства, вам, вероятно, могут нравиться унижения в сексе. А ваш муж испытывал удовольствие от орального секса, пока ему это не наскучило. Вы не пошли дальше, и потому секс стал неинтересным. Скажите мне, ваш муж стал чаще выпивать?

– Откуда вам…? – хотела спросить она, но я ее перебил.

– Причина в том, что ему стало скучно жить. Разнообразьте его жизнь сексом и не пожалеете. Одно тянет за собой другое. С сексом придут и другие изменения.

– Но это ведь грех! Нельзя так! – возмутилась она.

– Вы мужу то же самое сказали?

– Ну, не то чтобы… – замялась она.

– Откуда вы знаете, что это грех?

– Мой отец так говорил.

– Ваш отец был счастливым? Радовался жизни? Улыбался?

– Нет, он часто выпивал и ругался, – ответила она.

– Так грешны ли плотские утехи? – спросил я.

– Но религия… Бог покарает!

– Ууу, это вы правильно сделали, что пришли в психиатрическую больницу! Религия – это рудимент, она отжила себя, и больше в ней нет надобности. Главной задачей религии было создание определенного поведения в обществе, она стала неким наставлением к правильной жизни для глупых людей. Этика, философия и психология с лихвой заменяют все религиозные учения.

– Но кто-то же создал мир!

– В бога вы можете верить, а вот религии следовать не обязательно.

– А что если вы ошибаетесь?

– Вы уже занимались оральным сексом. Вам все равно гореть в аду.

– Я боюсь. Не знаю, как это сказать мужу.

– Глаза боятся, тело тоже, а вот мысль не боится ничего! Пока она жива, многое возможно! Поначалу может быть неприятно. Единичные случаи, когда все получается с первого раза. Но затем все хорошо.

– А как сказать ему?

– Ни в коем случае не говорите, что это чей-то совет или что-то подобное. В принципе, не нужно кого-то упоминать. Скажите, что хотите, чтобы он причинил вам боль. Возбудите его перед этим, а после покажите, что вы готовы ему подчиниться. Пусть называет вас грязной девкой. Это нормально. Нет ничего плохого в том, чтобы получать удовольствие. Этот мир причиняет слишком много боли, и люди придумали еще больше ограничений, чтобы еще больше страдать.

– Но и вы меня призываете к страданию и боли, – заметила она.

– Так устроена психика, что при определенных условиях люди начинают любить боль. Если над человеком в детстве или в юности было совершено насилие и у него возникла психотравма, то она сыграет свою роль в будущем.

– Ну, я не знаю...

– Вы всю жизнь будете сомневаться или один раз решитесь и будете счастливы? – спросил я, используя правило контраста.

– Решусь! – довольная, ответила она.

Когда клиентка ушла, я думал над тем, что сказал ей. Говорил одно, а сам со своей жизнью делал другое. Это вводило в апатию. Проанализировав ситуацию, я понял, что, отвергая себя, калечу свою жизнь. Разве можно быть счастливым, живя так, как хочет кто-то другой? Неужели лучше монотонно жить, а после оборачиваться назад и охать, что за всю жизнь не пришел к счастью? Я прожил первую жизнь, но тот сценарий, которого я придерживался, был актуален для той жизни и той психики. Он никак не вязался с этой из-за новых событий. А они, во многом, были не менее психотравмичными. Нельзя отрезать палец и после пользоваться им. Нельзя испытать психотравму и жить как раньше. Это все меняет, и я изменился, поэтому нужно было принять себя таким, какой я есть, а не прятаться в темную коробку.

Вечером я снова отправил всех домой, а сам остался в больнице. После пары стаканчиков виски отношение к своей садистской наклонности стало каким-то спокойным. Решив расставить все по своим местам, я вновь включил видео, где насиловали Аню. Поначалу было отвратительно на это смотреть, но после ситуация начала меняться. Отвращение сменилось возбуждением, по телу промчался жар, а организм потребовал секса. Стоило раз закрасться мысли о том, чтобы повторить опыт с пациенткой, как эта мысль стала единственной в голове. Не выдержав желания, я отправился за той же девушкой, которой воспользовался накануне.

Секс был недолгим: она стонала, я ее бил и заводился все сильнее. По сути это был просто грубый секс, а не изнасилование. Вновь пришло чувство азарта. Я понял, что уже давно начал страдать обсессивным синдромом, и как бы я себя ни ограничивал в сексуальном плане, мысль о насильственном сексе меня уже не покинет.

Удовлетворившись, я отправился к Глебу. Он спал, а я смотрел на него и думал, что это он виноват в том, что со мной произошло. Тут в мою голову случайно закралась мысль о том, чтобы отомстить ему сильнее. Мне хотелось новых ощущений, старых уже не хватало, чувство пресыщения жизнью давило, и я ощущал свою никчемность. Проживать второй раз ту же жизнь было скучно. К тому же мне было за что ему мстить: он изнасиловал мою жену, лишил Арину матери и превратил меня в чудовище. Он должен был поплатиться. Я испытывал двойственные чувства относительно себя и сложившейся ситуации, примеряя двойные стандарты.

Утром я занялся оформлением перевода Глеба в несуществующую частную больницу. А вечером, приехав на машине, преспокойно посадил его на заднее сиденье с завязанными руками. Он уже даже не сопротивлялся и был совсем ручным. Отъехав примерно на двадцать километров от города и убедившись, что рядом нет населенных пунктов, я остановился в поле. Достал из машины метровый железный кол с кольцом, вбил его в землю и прикрепил к нему цепь. Второй конец обвязал вокруг шеи Глеба и защелкнул замок; ключ тут же выкинул, потому что в нем больше не было нужды. Глеб сидел на цепи, а я молча смотрел на него. Он совсем ничего не понимал, только радостно смотрел по сторонам, что-то мычал, нюхал пожухлую траву и больше был похож на животное. Убивать его не было жалко. Мысленно я прокручивал кадры из видео, и это придавало мне столько злости, что я мог бы мучить его всю ночь.

– Чему же ты радуешься? – задал я Глебу риторический вопрос.

Затем достал пятикилограммовую кувалду из багажника и со всего маху ударил Глеба по лодыжке. Он взвыл от жуткой боли и попытался убежать, но цепь ему не позволила. Следующий удар я нанес по другой лодыжке.

– Это тебе за Аню, сука! – крикнул я и со всего маху ударил его по колену. А затем – по другому. Он извивался от боли, а я смотрел на него, не выражая эмоций, словно находясь в ступоре. Затем до меня вдруг дошло, что того Глеба больше нет, и я мучаю человека с интеллектом не больше, чем у собаки. От такого сравнения мне стало жаль его, и, стараясь прекратить его мучения, я с размаху проломил ему череп. На меня брызнула кровь вперемешку с мозгами. Умывшись чистой водой, я бросил испачканную одежду и кувалду рядом с трупом. Затем вырвал вокруг Глеба всю траву, чтобы огонь не распространился на поле, вылил на него несколько литров бензина, последний раз глянул на убитого и бросил спичку. Пламя мгновенно охватило мертвое тело Глеба. Я сел в машину и поехал домой, испытывая тягостное чувство от того, что все закончилось не так, как я думал. Не было ожидаемого чувства свободы и облегчения.

Глава XXI

Из больницы меня выгнали после того, как кто-то из персонала пожаловался на меня главврачу. Причиной был перебор с насильственным поведением. Так получилось, что я изнасиловал треть женского отделения. С каждой новой пациенткой я все больше зверствовал, и их состояние заметно ухудшалось, как в психическом аспекте, так и в соматическом. Главврач не стал заявлять на меня в полицию, потому что знал о вредном стаже, который я заметно превысил, и помнил о том, за сколько человек я работал. Все это стало смягчающим фактором. К тому же пациенты психиатрических больниц никому не нужны, да и мороки больше получилось бы. Поэтому я отделался малой кровью. Арине сказал, что уволился сам. По документам, собственно, так и было, хотя она подозревала, что что-то не так.

Первое время я чувствовал себя нормально, но со временем обсессивный синдром дал о себе знать. Желание нарастало, и я отчетливо слышал, как в моей голове кто-то занимался сексом. Если на протяжении жизни голоса были спокойными и являлись лишь симптомом шизофрении, которую я начал чувствовать еще в прошлой жизни, то теперь голоса были отчетливыми, и было сложно различить, где реальность, а где плод моего воображения. Вылечить это было невозможно, потому что, перестав быть врачом, я больше не мог выписывать себе нейролептики, а без них со слуховыми галлюцинациями справиться нельзя. Лечь в психиатрическую больницу – это все равно что подписать себе билет в один конец. Кому как не психиатру это знать. А я был таковым, поэтому день ото дня мучился симптомами шизофрении.

Психика – очень нежная вещь, поэтому, чтобы как-то разгрузиться, мне приходилось то мастурбировать, то снимать проститутку, с которой была договоренность на садизм. Стоило это прилично, поэтому я мог позволить себе это только иногда. Все остальное время я просто сходил с ума. Пичкал себя разными препаратами с седативным эффектом, выпускаемыми без рецепта врача, чтобы успокоиться. Было ужасно каждый день слышать стоны в голове. Громкая музыка как-то сбивала напряжение, но слух потихоньку садился, поэтому слуховые галлюцинации были слышны отчетливо, а вот внешний мир медленно угасал. Меня посещали суицидальные мысли, но решиться на самоубийство я не мог из-за страха неизвестности. Галлюцинации не перешли точку невозврата. Так и получилось, что я застрял в мире, который потихоньку сводил меня с ума.

– Ты как уволился, сам не свой стал, – как-то сказала Арина, заходя в гостиную. – Что происходит? – спросила она, видя, что я с каждым днем выгляжу все хуже и хуже.

– Не знаю, – соврал я. – Просто привык работать с пациентами.

– Тогда зачем уволился? – спросила она. И тут я понял, что она меня подловила. Деваться было некуда, нужно было сказать часть правды.

– У меня слуховые галлюцинации, – признался я.

– И давно? – удивилась она.

– Еще с прошлой жизни. Они начали развиваться, когда я еще работал в другой психиатрической больнице. В этой жизни они почти прекратились. А стоило мне устроиться работать с душевнобольными, как галлюцинации стали усиливаться.

– Ты как-нибудь лечишь их?

– Лечил.

– Почему перестал?

– Побоялся потерять рассудок.

– Ты и сейчас их слышишь?

– Да, – коротко ответил я.

– И что ты слышишь?

– Не хочу говорить об этом, – сказал я и вышел из дома. На улице было холодно, падал снег, осень готовилась стать зимой.

Так люди и остаются одни: стоит только закрыться – и все, нет человека. С друзьями мы разминулись, когда общие интересы сошли на нет. Жену я потерял при известных обстоятельствах, дочери просто не мог все рассказать из-за стыда, а родственникам было совсем не до меня. Да и кто бы из них меня понял? Нужные знания были только у дочери, но их было недостаточно для помощи. Оставалось нести тяжкий груз одному, боясь быть осужденным и запертым в психиатрическую больницу.

Засев в баре, я начал выпивать. Опьянение искажало звуки в голове, и на какое-то время мне даже показалось, что галлюцинации исчезли. Я добавил в себя еще спиртного, желая проверить реакцию организма. Поначалу звуки утихли, но уже на пути домой стоны вновь начали набирать обороты, а потом стали отличаться реалистичностью и спровоцировали стойкое возбуждение, какого раньше еще не было. Глаза бегали по прохожим, ища женщин. Нежный голос просил взять кого-нибудь из увиденных, но разум еще превалировал над желанием, и я только торопился домой, стараясь не смотреть на окружающих. Я, словно прокаженный, бежал от людей, не желая кому-нибудь навредить. Я наконец-то понял трагичность своей болезни, но было уже поздно: она была жутко запущена. Выходом было либо лишение себя сознания, либо смерть, что равнозначно. Подобное заболевание всегда являлось одним из самых опасных, и такие люди, как я, редко имели возможность находиться в обществе и почти все лишились рассудка. Поэтому мне было дико страшно от этой мысли. Здоровому человеку не понять боязни потерять разум, потому что он не знает, как это происходит.

Пока я торопился домой, мне казалось, что когда я окажусь дома, стены родной обители положительно на меня повлияют. Поначалу так и было, пока меня не увидела Арина.

– Где ты был? – спросила она, подходя ко мне.

– Арина, уйди! – еле сдерживаясь, произнес я. Она поправила тунику, которая была довольно открытой.

– Ты что, выпил? – посмотрев мне в глаза, спросила она. – Я принесу воды.

Стоило ей повернуться, как я бросил взгляд ей на ноги, плечи, шею. В голове раздавалось: «Возьми меня!». Все это сопровождалось стонами. Не выдержав, я забежал в ванную, закрылся и принялся мастурбировать, чтобы ослабить свое желание. Дочь постучала ко мне, пытаясь понять, что происходит. Мне не хотелось насиловать Арину, но желание было очень сильным. Сорвавшись, я выбежал из ванной без штанов и набросился на нее прямо в коридоре. Она сначала даже ничего не поняла: я ударил ее в ухо, и удар дезориентировал дочку. Это как раз дало мне время стянуть с нее тунику с трусиками и устроиться так, что она уже не смогла бы меня оттолкнуть. Тут Арина пришла в себя и начала отбиваться и кричать.

– Папа, отпусти меня! Что ты делаешь! – с трудом доносилось до моего сознания. А я в ответ кричал:

– Заткнись! Ты мне не родная дочь!

Желая сменить позу, я скрутил тунику, обмотал ею Аринину шею, чтобы она не пыталась сбежать, и пристроился сзади. Она стояла на коленях, упершись лицом в паркет, махала руками, пытаясь отбиться, но через какое-то время перестала... Через полчаса все закончилось. Голоса утихли, я осмотрелся и осознал происходящее, которое было ужасным. На глаза накатили слезы, я кинулся к дочери, обнял ее и зашептал: «Прости, прости, прости!», словно обезумевший. А когда осознал, что она не реагирует на слова и вообще не шевелится, я попытался найти пульс, затем попробовал почувствовать биение сердца, но как бы я ни пытался и что бы я ни делал, было уже поздно. Шоковое состояние не покидало меня. Казалось, меня сонного обдали холодной водой, и я стоял, пытаясь понять, что случилось, но ничего не понимал. Какая-то пустота. Потрясенный, я отнес Арину в ее спальню, положил на кровать, укрыл ее одеялом, сел рядом на полу и так и просидел до самого утра. В голове звучали нежные стоны, а в мыслях прокручивался ужасный акт насилия. Я понимал, что так жить больше нельзя, и нужно было убить себя раньше, но у меня не хватало духу сделать это. Обстоятельства подталкивали меня к суициду, но от вариантов, которые я рассматривал, бросало в дрожь, потому что не все из них приносили фактическую смерть, а другие сопровождала адская боль. Обдумав все, я понял, что сам я не сумею решиться, а кто-то другой не согласится убить меня. Потом мне пришла в голову идея вынудить кого-нибудь меня убить. Лучший вариант – прийти в банк и резануть кого-нибудь из служащих, чтобы показать, что я действительно несу опасность обществу, и меня нужно прикончить. Конечно, был риск попасть в психиатрическую больницу, если меня обезоружат. Это была бы жуткая ирония судьбы, но я не мог не рискнуть.

Утро было морозным, всю землю покрывал снег, люди куда-то торопились, а я шел с томным взглядом, надеясь только на то, что все это скоро закончится. Перед банком я остановился, осмотрелся по сторонам, прощаясь с миром, который сделал меня чудовищем, и зашел внутрь, хлопнув дверью. Народу в банке было немного. У охранника я заметил черный пистолет в кобуре. Увидев посетителя, ко мне подошла консультант. Я сжал в кармане нож, а она, ничего не подозревая, с дежурной улыбкой сказала:

– Добрый день. Я могу вам помочь?

В ответ я ударил ее ножом по горлу. Девушка захрипела, мое лицо окропилось алой кровью, женщины в зале завопили. Охранник достал пистолет и закричал мне, чтобы я бросил нож. Разумеется, я не послушал и направился к нему. Настал момент, когда мое сердце громко застучало, звук дыхания отдавался эхом в голове, а тело наполнилось жаром. Я подумал: «Простите все меня за мои слабости». Затем остановился возле охранника, который, дрожа, просил меня положить нож. Понимая, что он меня не застрелит, я выхватил у него пистолет, приставил дуло к своей нижней челюсти, посмотрел ему в глаза и нажал на курок. Банк окропился моей кровью и мозгами. Через секунду мое тело упало на бетонный пол, а мое Я, наоборот, взлетело вверх и врезалось в пласт воды, который забрал всю мою боль, все мои мысли и чувства. Затем стало жутко тихо и до дрожи спокойно. Женские стоны и голоса остались в прошлом, больше я ничего не слышал…

Глава XXII

– И что было дальше? – спросил меня психиатр. Он был старше остальных и в первый раз за всю беседу посмотрел мне в глаза.

– Как что? Я очнулся в психиатрической больнице. Мое поведение расценили как маниакальный приступ и накачали седативными препаратами. Потом я смог, наконец, объяснить медсестре, что каким-то чудесным образом оказался здесь, и вот, появились вы и потребовали все рассказать. Судя по тому, что здесь столько специалистов из разных областей, ситуация интересная. Не так ли? – ответил я, указывая пальцем на бейджики.

– Вы еще слышите голоса? – спросила меня женщина, выполнявшая роль социального работника. Пять человек смотрели на меня с интересом, изучая мою реакцию с опорой на свою область знаний.

– Нет, ничего не слышу, – ответил я, отрицательно мотая головой. – Вы мне обещали, что когда я расскажу вам, что со мной было, вы расскажете мне, какого черта произошло? Я ведь чувствую, что явно что-то не так.

– Позвольте, я расскажу, – попросил психолог у присутствующих специалистов. Все согласились. Худощавый мужчина лет сорока с бесцветными глазами, посмотрел на меня и начал рассказывать:

– Это трудно объяснить, но не было никакой прошлой жизни. Это все плоды вашего воображения, плюс действие препаратов. Вы не жили до восьмидесяти пяти лет эту жизнь, а находились в состоянии, похожем на осознанный сон.

– То есть, я не умирал?

– Вы сейчас в реальной жизни, той, которую вы называете первой. Ваша жена жива, дети в порядке, вам всего лишь пятьдесят два года и вы справляетесь с шизофренией. Пока рано делать выводы, но результаты налицо. Реальность может немного шокировать, но она такова!

– Да нет же, этого не может быть! Я прожил до восьмидесяти пяти, я помню! – возмутился я, бегая глазами по лицам присутствующих.

– Хорошо, расскажите, что было с вами в период от пятидесяти двух до восьмидесяти пяти лет?

– Как что? Умерла моя жена, когда ей было шестьдесят девять, дети были рядом со мной, пока мне было тяжело. Я целый год ни с кем не разговаривал.

– А еще вы жили у речки и очень любили ходить босиком по траве. После смерти Оли вы это обнаружили и, чтобы расслабиться, ходили при первой же возможности, порой проходя по одиннадцать километров в день.

– Откуда вы знаете? – удивился я.

– Это рассказала ваша жена, а ей рассказали вы, еще в двадцать два года. В двадцать пять вы с ней начали встречаться, а в двадцать семь сыграли свадьбу. Ваше будущее рассказал ваш друг, когда вы сидели у него и выпивали. Вам, Александр, тогда было чуть больше двадцати лет. Так вы и жили по сценарию и запрограммировали Ольгу на отношения с вами: она поверила в них, и вы в этом убедились, поскольку она стала вашей женой. А затем у вас начала прогрессировать шизофрения. Конечно, сначала вы игнорировали ее, но после, когда становилось все хуже, начали принимать по ошибке не те таблетки. Неизвестно, когда точно она начала развиваться. Вероятно, вы тогда еще не были психотерапевтом. И корни ее лежат в детстве.

– Да, я помню, когда началась дереализация, – подметил я, – потом – деперсонализация, а затем появились голоса и тремор рук. Что-то вроде кататонической шизофрении, но симптомы были разнообразные, только начинали проявляться, и меня это запутало. Возможно, поэтому я выбрал не те таблетки. А может, из-за дереализации.

– Сложно сказать, как все началось. Но в результате у вас диагностировали кататоническую шизофрению. Иногда вы останавливались и стояли часами в какой-то чудной позе; я думаю, вам знакомо течение кататонической шизофрении с восковой гибкостью. Вам начали колоть суррогат нейролептиков: эффект чем-то схож, но действует немного иначе. Затем вас подключили к аппарату, который мерил ваш пульс и сердцебиение. Каждый день с вами сидел психотерапевт, которому вы рассказывали какие-то отрывки из того, что видели, а он вмешивался в них и вынуждал вас покончить с собой. Аппарат давал нам сведения о вашем состоянии и, тем самым, координировал врача. Лечение заключалась в том, чтобы купировать болезнь в вашей памяти за счет переработки прошлого. Это напоминает классический психоанализ под гипнозом, только в результате вы должны были убить себя, чтобы преодолеть болезнь.

– Почему лечение было нетрадиционное?

– Старый метод не гарантирует выздоровления, и зачастую заболевание носит волнообразный характер. Это вынудило нас искать альтернативные методы лечения. Очень кстати мы узнали о вас! Нам нужен был человек, который разбирался в психике и мог подробно объяснить, что происходило с ним все это время. Ваша жена письменно одобрила такую процедуру лечения. Не мне вам рассказывать, что она психолог и понимала риски и, тем не менее, согласилась.

– Поверить не могу! Убить себя, чтобы преодолеть болезнь! Звучит абсурдно! – изумился я.

– Да, если не считать того, что умираете не вы, а ваше проблемное «я».

– Но психика меняется, – заметил я. – Личность становится другой.

– Действительно, это минус данной терапии. Но зато какой эффект! Из овоща вы превратились в здравомыслящего человека с небольшим тремором, который, мы надеемся, вскоре пройдет. Разумеется, пока вы будете находиться под наблюдением, чтобы в любой момент мы могли вам помочь.

– Черт возьми! Чтобы начать жить, нужно умереть! Сумасшедшая терапия… А если бы я не покончил с собой? – все еще не мог успокоиться я.

– Возможно, вы бы навсегда остались овощем. Но сейчас это уже не имеет значения. Вы в норме, и это главное.

– А может, это ремиссия? – усомнился я.

– Поэтому вам нужно побыть здесь, пока мы не убедимся, что все в порядке.

– А стоны? – вспомнил я. – Они были очень реалистичными. Это тоже вы?

– Да, действительно. Вам включали запись в ночное время суток. Поначалу ваше подсознание блокировало звуки, но после приняло, и вы стали слышать их без внешней помощи, сами по себе, – ответил психиатр. Он посмотрел на меня и заметил, что я был в шоковом состоянии. Секунду помолчав, он продолжил: – Что ж, вам нужно все это принять. На ноутбуке есть фотоальбом, посмотрите, это поможет вам восстановиться. Пока можете изложить свои мысли на бумаге. А мы пойдем. Если возникнут какие-либо вопросы, позовите нас.

Сложнее всего было принять тот факт, что смысл моего существования состоял в том, чтобы умереть. Не просто умереть, а самостоятельно наложить на себя руки. Я всегда слышал, что нужно терпеть все происходящее в жизни, отстрадать свое, а тут просто суицид – и ты свободен. Ничего не нужно делать, просто умри. А не умрешь – сгинешь навсегда. Общество к такому не готово, и попади человек в закоулки подсознания, такая мысль посетит в последнюю очередь. Разрушение – начало созидания. Страшно осознавать, что все пороки, за которые я корил себя, не имели смысла. Все, во что я верил, не стоило внимания. А любовь, за которую я цеплялся, в основе своей была выдумана полуторакилограммовым розово-серым веществом, которым человек не научился владеть даже наполовину.

Просидев несколько часов в размышлениях, я решил записать свои мысли на бумаге.

«Человек создал для себя выбор, выбор дал варианты. Ориентация на удовольствия развратила варианты и создала общество потребления, которое не основывается на полезности, а несет в себе деградацию. Человек априори стремится к самоубийству, ведь только так он может избавиться от бессмысленного существования. Люди, так или иначе, пришли бы к смыслу жизни, в основе которого лежит смерть. Созидание и разрушение – вот что занимает человека. Если человек бесполезен, он стремится к смерти, а если в нем есть польза – он что-то создает, но, так или иначе, умирает. Чтобы понять, какую роль играет созидание в промежутке между рождением и смертью, нужно отойти от стереотипного мышления и глянуть в корень. Созидание приносит нам удовольствие оттого, что сознание занято делом, но, сколько бы этот процесс ни длился, однажды он подходит к концу. Таким образом, только смерть имеет значение. В противном случае, человек был бы бессмертен. Рассматривая человечество в целом, можно прийти к такому же выводу, опираясь на историю цивилизаций, которые считаются более развитыми, но, тем не менее, вымершими. Все должно умереть.

Но, как бы я ни умирал, я стану частью чего-то и буду чем-то растущим. Тело, отбыв свое, превратится в песчинки, входящие в состав земли, которые будут увеличивать ее размер. Психика, иначе называемая душой, перейдет в то, что человеку не подвластно понять, пока люди не научатся создавать полезное. Стоит прекратить развиваться – и это навсегда останется загадкой. А пока мы не поняли истинной цели своего пути, страх умереть и болезненность ухода из мира живых будет держать нас в поднебесной причин и вопросов. Так и получается, что нужно либо сгинуть, либо прекратить страдать бесполезностью и начать прогрессировать. Только так можно добиться ответов.

Каждому хочется верить, что его существование не бесполезно. Поэтому любые попытки уличить человека в бессмысленности перейдут в полемику без адекватных фактов и доказательств. Все его измышления будут основываться только на субъективных заключениях, которые явно бесполезны. Притом, как бы красиво ни звучали домыслы, истину они не способны изменить. Так стоит ли во что-то верить, если эта вера не способна менять реальность? Ведь вера в недоказанное с учетом осмысленности принесет лишь затормаживание прогресса, что, в свою очередь, является деградацией. А это отход от реальности, а значит – бессмысленность».

Отложив листок с ручкой, я открыл на ноутбуке фотографии. С экрана на меня смотрели люди, которых я знал, но я не испытывал чувства родства с ними. Просто три человека, которые теперь как-то связаны со мной. С этим нужно было как-то мириться, но просто взять и принять у меня не получалось, нужно было время. Теперь, когда я в настоящем, у меня все равно нет мотивов жить. В прошлом я хотел все исправить, в этом был смысл, но сейчас, на фоне таких перемен, казалось довольно странным отказываться от себя. Реальность не всегда стоит того, чтобы к ней стремиться.