Текст книги "Пока цветёт Сакура (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Дмитрия, как и всех, кто оказался в этот час во дворе, эти слова заставили похолодеть. Он поспешил вслед за слугами, бросившимися провожать гонца в главный зал замка, где Сигэнорри как раз принимал доклад от одного из своих военачальников.

Гонец рухнул на колени перед даймё, едва переводя дыхание, и то, что он рассказал, заставило собравшихся в зале самураев схватиться за рукояти мечей, будто враг уже стоял у ворот.

Такаги Ёсинага, глава соседнего клана, чьи земли граничили с владениями Сигэнори с юга, воспользовался предлогом, о котором давно, но безуспешно твердил всем окрестным даймё: якобы люди Сигэнорри укрывают у себя чужеземного варвара, обучающего простолюдинов и асигару запретным ремёслам – строительству укреплений и обращению с оружием, – тем самым нарушая древний порядок вещей и подрывая власть истинных самураев. Это обвинение, разосланное по соседним провинциям в виде письма, было, разумеется, лишь предлогом – все, включая, по всей видимости, самого Такаги, прекрасно понимали истинную причину: давний, длящийся не одно поколение спор о плодородных землях в приграничной долине, через которую протекала река, ежегодно менявшая русло и потому служившая источником нескончаемых тяжб между двумя родами.

Но на этот раз спор перестал быть только тяжбой. Три дня назад, под покровом ночи, отряд самураев и наёмных синоби Такаги перешёл границу и напал на приграничную деревню Инаба, принадлежавшую владениям Сигэнори, – ту самую деревню, что стояла у злополучной, спорной реки. Крестьянские дома были преданы огню, амбары с рисовым зерном, только начавшие наполняться, были разграблены и сожжены, а немногих жителей, попытавшихся оказать сопротивление, безжалостно вырезали. Староста деревни, старик, чудом уцелевший, добрался до ближайшей заставы и сообщил, что видел на щитах нападавших герб клана Такаги – три сплетённых стебля бамбука на белом поле, – и что нападавшие не скрывали, откуда пришли, будто нарочно хотели, чтобы весть о содеянном достигла Сигэнори как можно скорее.

Это было не набегом мародёров, не случайной стычкой на границе – это было объявление войны, произнесённое языком огня и крови вместо слов.

Сигэнори выслушал доклад гонца, не проронив ни слова, с тем каменным спокойствием, за которым Дмитрий уже научился угадывать бурю. Когда гонец закончил и, обессиленный, склонился в поклоне, ожидая распоряжений, даймё долго молчал, глядя куда-то в пространство перед собой, будто взвешивал невидимые чаши весов.

– Значит, Такаги Ёсинага решился, – произнёс он наконец, и голос его прозвучал неожиданно тихо, почти буднично, что делало его слова только страшнее. – Он давно искал повод, а теперь, видно, счёл, что нашёл достаточно веский. Деревня Инаба… – Он покачал головой, и на мгновение по его лицу пробежала тень – не страха, но глубокой, застарелой усталости человека, который слишком хорошо знает цену тому, что вот-вот начнётся. – Там жили семьи, которые я знаю по именам. Дети, которых я видел бегающими по улице этим летом.

Он поднялся со своего места – резко, будто отбросив прочь всякую нерешительность, – и обвёл взглядом собравшихся в зале военачальников, среди которых стоял и Дмитрий, всё ещё не до конца осознавая, что означают эти вести лично для него.

– Соберите всех военачальников к рассвету, – распорядился Сигэнори, и в голосе его теперь звенела сталь, которой Дмитрий прежде не слышал. – Пошлите гонцов на все заставы – пусть удвоят бдительность этой же ночью. Что до Такаги Ёсинаги… – он на мгновение замолчал, и Дмитрию показалось, что в этой паузе даймё в последний раз, коротко и горько, простился с той хрупкой видимостью мира, что ещё утром окутывала его владения, – он получит ответ. Не письмом. Мечом.

В зале повисла тишина, которую нарушал лишь неровный, всё ещё частый стук копыт загнанной лошади гонца, доносившийся со двора, да далёкий, равнодушный ко всему этому стрекот вечерних цикад.

Дмитрий стоял среди самураев, чувствуя, как холодная тяжесть предстоящего медленно оседает у него внутри, и думал о том, что все эти недели, проведённые в объездах укреплений, в разговорах о фитильных мушках и слабых местах частоколов, были не подготовкой к чему-то абстрактному и далёкому, а подготовкой именно к этому часу – часу, когда где-то там, за тёмной кромкой леса на границе, уже, должно быть, разгорались сигнальные костры, возвещая войскам Такаги, что жребий брошен и назад пути не будет ни для одной из сторон.

Он подумал о доме, о том, что О-Тиё сейчас, должно быть, ждёт его с ужином, не подозревая ещё, какие вести только что прогремели над усадьбой, и о том, что мир, который они так медленно, так бережно начали строить между собой в последние недели, – этот хрупкий мир двух людей, отогревающих друг друга посреди чужой холодной страны, – теперь оказался в тени куда большей, куда более безжалостной войны, которая не спрашивает согласия ни у кого из тех, кому предстоит её пережить.

Глава 25
Барабаны перед рассветом

Домой Дмитрий вернулся в ту ночь совсем поздно – уже после того, как военный совет разошёлся, оставив после себя воздух, тяжёлый от запаха пролитого масла в светильниках и невысказанной тревоги. Двор усадьбы встретил его непривычной суетой: слуги торопливо перетаскивали тюки с провизией к амбарам, конюхи при свете факелов проверяли упряжь, а откуда-то из глубины дома доносился глухой, размеренный стук – кто-то точил клинки на точильном камне, и звук этот, монотонный и бесстрастный, показался Дмитрию вдруг куда страшнее любых криков.

О-Тиё ждала его в комнате, сидя у очага с шитьём в руках, но иглу она держала неподвижно, будто забыла о работе в тот самый миг, как до неё дошли первые слухи о случившемся. Она подняла на него глаза, и Дмитрий увидел в них то, чего прежде не видел никогда, – не привычную кротость прислуги, а откровенный, ничем не прикрытый страх.

– Это правда? – спросила она тихо, едва он опустился на циновку напротив неё. – Люди говорят, что деревня Инаба сожжена. Что будет война.

– Правда, – ответил он, не находя в себе сил смягчить это слово какой-либо ложью. – Такаги напал первым. Сигэнорри-сама объявил, что ответит мечом.

О-Тиё отложила шитьё в сторону – медленно, аккуратно, тем же движением, каким она всегда обращалась с вещами, будто боялась потревожить что-то хрупкое внутри себя самой, – и некоторое время молчала, глядя на огонь.

– Вы пойдёте с войском? – спросила она наконец, и голос её прозвучал ровно, но Дмитрий уловил в нём то напряжение, с каким натягивают тетиву лука перед самым выстрелом.

– Сигэнорри-сама просил меня сопровождать его военачальников, – ответил Дмитрий. – Сказал, что я должен сам увидеть своими глазами этот бой. И так как я теперь его вассал, то должен быть в числе воинов. Но я не самурай, О-Тиё, и не пойду в первых рядах с мечом в руке. Но я буду там, где будет войско и если дело дойдёт до рукопашной схватки я сумею за себя постоять.

Она тихо смотрела на него, и в этой тишине Дмитрий увидел, как она борется сама с собой – с той частью себя, что за долгие годы приучилась не выказывать чувств, не докучать господину собственными страхами, – и с другой частью, той самой, что проснулась в ней за последние недели и теперь отказывалась молчать.

– Я боюсь за вас, – сказала она наконец, и в этих трёх словах было больше искренности, чем в любом из тех формальных, отточенных приветствий, которыми она встречала его прежде каждое утро.

Дмитрий потянулся к ней и осторожно взял её за руку – не как берут женщину, желая близости, а как берут кого-то, кому нужна опора.

– Я вернусь, – сказал он, зная в глубине души, что подобных обещаний никто не вправе давать с уверенностью, но всё же произнося его, потому что видел, как сильно ей нужно было это услышать.

О-Тиё кивнула, хотя по лицу её было видно, что слова эти не рассеяли её тревогу, а лишь загнали её глубже, туда, где она могла терпеливо ждать своего часа. Затем, будто внезапно вспомнив о чём-то важном, она поднялась, подошла к небольшому лакированному сундучку в углу комнаты, какой она принесла с собой в первый день. Дмитрий никогда не интересовался, что в нём, считая некорректным задавать такие вопросы.

Она достала оттуда маленький полотняный мешочек на шнурке – офуда, как она объяснила, оберег, освящённый в храме близлежащей деревни ещё в год, когда родился её старший сын.

– Возьмите это с собой, – сказала она, вкладывая мешочек в его ладонь и сжимая его пальцы своими. – Пусть боги, в которых верит эта земля, тоже присматривают за чужеземцем, который стал ей не совсем чужим.

Дмитрий, не будучи в достаточной мере набожным даже в отношении богов собственной родины, всё же принял оберег с той серьёзностью, какой заслуживал этот жест, и повесил шнурок себе на шею, под ворот рубахи, рядом с маленьким медным крестиком, который носил и который чудом уцелел за всё это время.

Эту ночь они провели вместе, но не так, как прежде, – не в жадном, всё ещё немного стеснительном узнавании друг друга, а тихо, бережно, будто оба понимали, что это, возможно, последняя ночь перед долгой и неопределённой разлукой, и оттого каждое прикосновение приобретало вес, какого не имело прежде.

Рассвет следующего дня усадьба встретила уже не сонной тишиной, а грохотом барабанов.

Тайко – большие, обтянутые кожей барабаны на деревянных подставках – были выставлены на главном дворе усадьбы, и удары в них, размеренные, гулкие, разносились, казалось, на многие ри вокруг, созывая под знамёна Сигэнорри всех, кто был обязан явиться по первому же зову. Дмитрий, выйдя во двор ещё затемно, застал картину, какой прежде не видел: десятки, а после и сотни асигару стекались к усадьбе со всех окрестных деревень, вооружённые кто копьём, кто фитильным ружьём, кто – те, что победнее, – простыми бамбуковыми пиками, наскоро заострёнными и обожжёнными на огне для твёрдости. Самураи, вассалы Сигэнори, прибывали верхом, в полном доспехе, с личными штандартами – сасимоно, – укреплёнными за спиной наподобие флажков на длинных древках, чтобы в пылу битвы можно было отличить своих от чужих и узнать, чей воин отличился в бою.

Сигэнорри, облачённый в тяжёлые пластинчатые доспехи, лакированные в глубокий, почти чёрный синий цвет, с гербом клана Сакакибара на нагруднике, собрал военачальников для последнего перед выступлением совета в главном зале усадьбы. Дмитрия пригласили и на этот раз, и он, ещё не до конца привыкший к подобной чести, занял место в стороне, вблизи от старого Хатано, чьё насупленное лицо не предвещало ничего доброго.

– Мои разведчики докладывают, – говорил Сигэнори, водя коротким жезлом по грубой карте, расстеленной на полу, – что основные силы Такаги Ёсинаги стягиваются к переправе через реку Огава, к тому самому броду, что ведёт в спорную долину. Если он рассчитывает на скорость, он попытается захватить переправу прежде, чем мы успеем выставить там надёжный заслон, и оттуда ударить вглубь наших земель, пока мы ещё собираем войско. Мы конечно можем дождаться его возле наших укреплений, какие возвёл Дзимитори-сан и в надёжности каких я нисколько не сомневаюсь, но там мы оставим резервы, а сами встретим его на подступах к переправе, таким образом собьём наступательный темп, а тем временем к нам подтянется подкрепление.

– Сколько у него людей, мой господин? – спросил один из военачальников, крепкий самурай средних лет по имени Мацуда, командовавший, как понял Дмитрий, конным отрядом.

– Мои лазутчики называют цифру около тысячи двухсот человек, из них не менее трёхсот – стрелки с тэппо, – ответил Сигэнорри, и по залу пробежал сдержанный, но ощутимый ропот: подобное количество огнестрельного оружия у соседей до сих пор оставалось для многих неприятным сюрпризом. – У нас же наберётся около девятисот, считая асигару из окрестных деревень и моих личных вассалов.

– Мы уступаем числом, – заметил Хатано мрачно.

– Мы уступаем числом, – согласился Сигэнорри с той спокойной, почти безмятежной прямотой, что, как уже успел заметить Дмитрий, отличала даймё в минуты наибольшей опасности, – но не позицией. Дзимитори-сан, – он повернулся к Дмитрию, и все взгляды в зале обратились туда же, – ты объезжал переправу через Огаву в прошлом месяце. Что ты можешь сказать о том месте?

Дмитрий, стараясь не выдать волнения от того, что военная судьба целого клана внезапно оказалась предметом его суждения, шагнул ближе к карте.

– Брод узок, – сказал он, вспоминая тот день, когда объезжал границу, – не шире десяти-двенадцати шагов, и с обеих сторон его обрамляют крутые, поросшие кустарником берега. Если Такаги начнёт там переправу, его войско будет вынуждено выходить на наш берег узкой колонной, теряя строй, – и в этот самый момент оно будет наиболее уязвимо.

– К чему ты клонишь? – спросил Мацуда, прищурившись.

– Если мы позволим ему начать переправу, – продолжил Дмитрий, чувствуя, как мысль обретает форму по мере того, как он её произносит, – но встретим выходящих на берег стрелками, расставленными полукругом на возвышенности над бродом, мы сможем бить по колонне прежде, чем она успеет развернуться в боевой порядок. Его численное превосходство не будет иметь значения, если в бою одновременно смогут участвовать лишь по несколько человек с каждой стороны.

В зале воцарилось молчание – не враждебное, но задумчивое, – и Дмитрий видел, как Сигэнорри, склонив голову, обдумывает услышанное с тем же вниманием, с каким прежде обдумывал донесения лазутчиков.

– План разумен, – произнёс наконец даймё, – но рискован: если Такаги заподозрит засаду и не станет переправляться в этом месте, а найдёт другой брод или обойдёт нас стороной, мы потеряем драгоценное время. Однако иного выбора у нас, по всей видимости, нет. Мацуда, ты возьмёшь конный отряд и укроешь его в лесу за холмом, что выше по течению, – если Такаги всё же попытается обойти нас, ты ударишь ему во фланг. Хатано, ты будешь командовать стрелками на возвышенности, как предложил Дзимитори-сан. Я сам поведу основные силы и встречу тех, кто всё же прорвётся через ваш заслон.

Военачальники склонили головы в знак согласия, и совет, обсудив ещё несколько частностей – расположение запасных отрядов, сигналы для перегруппировки, порядок отхода в случае неудачи, – разошёлся, чтобы каждый мог занять место, назначенное ему в предстоящем сражении.

Выступление войска началось ближе к полудню, когда солнце уже разогнало утренний туман и щедро освещало колонны воинов, растянувшиеся по дороге, ведущей на юг, к границе владений. Зрелище это, признаться, поразило Дмитрия сильнее, чем он ожидал. Здесь, среди чужих гор и чужих богов, марш японского войска обрёл собственную, непривычную для него торжественность. Впереди колонны несли большие шёлковые знамёна – норимоно – с гербом клана Сакакибара, туго натянутые на бамбуковые рамы так, что герб был виден издалека, даже когда ветер стихал. За знамёнами следовали конные самураи в полном доспехе, чьи шлемы, украшенные то оленьими рогами, то полумесяцем, то стилизованными языками пламени, придавали каждому всаднику вид полусказочного существа, вышедшего из старинного сказания. Далее шли пешие копейщики, чьи длинные, в два человеческих роста, копья-яри покачивались в такт шагу, будто колосья на ветру, а замыкали шествие стрелки с тэппо – их фитили, ещё не зажжённые, свисали свёрнутыми кольцами у пояса, дожидаясь своего часа.

В дорогу войска провожали жители окрестных деревень – старики, женщины, дети, – стоявшие вдоль обочин с молчаливой, тяжёлой тревогой на лицах. Кто-то из женщин украдкой утирал слёзы, кто-то шептал молитвы, а несколько стариков, завидев проходящих мимо асигару из своей деревни, выкрикивали напутствия, стараясь придать голосу бодрости, хотя в глазах у них читалось совсем иное.

Дмитрий ехал в середине колонны, среди штабных всадников Сигэнори, верхом на невысокой, но крепкой горной лошади, к которой он за минувший год успел уже привыкнуть куда лучше, чем к иным местным обычаям. По правую руку от него ехал молодой самурай по имени Кэнсиро, определённый Сигэнорри в проводники и, как подозревал Дмитрий, ещё и в скрытые наблюдатели за поведением чужеземца в бою, – юноша не старше двадцати лет, с открытым, ещё не тронутым войной лицом, то и дело поглядывавший на Дмитрия с плохо скрываемым любопытством.

– Дзимитори-сан, – не выдержал наконец Кэнсиро, когда колонна миновала последнюю деревню перед границей и углубилась в редкий сосновый лес, – правда ли, что на вашей родине воины сражаются иначе, чем здесь?

– Иначе, – согласился Дмитрий, – и в то же время не так уж иначе, как хотелось бы думать. Люди повсюду убивают друг друга по одним и тем же причинам – из-за земли, из-за чести, из-за страха потерять то немногое, что у них есть. Меняется лишь оружие, которым это делают.

Кэнсиро задумался над этими словами, и некоторое время они ехали молча, слушая мерный скрип сёдел и глухой топот сотен ног по утоптанной дороге.

К вечеру войско достигло невысокой гряды холмов, за которой, как объяснил Сигэнорри, лежала уже спорная приграничная долина, а за ней – брод через реку Огаву. Здесь был разбит лагерь: костры, разожжённые с той расчётливой осторожностью, что не выдаёт врагу истинной численности войска, палатки военачальников, поставленные вокруг штандарта даймё, и цепь дозорных, высланных вперёд, чтобы предупредить о приближении противника загодя.

Дмитрий, сидя у одного из костров рядом с Хатано и несколькими стрелками, которых старому самураю предстояло вести на возвышенность у брода, слушал, как где-то в темноте, за грядой холмов, доносится едва уловимый, далёкий гул – не то ветра в кронах деревьев, не то отголосок движения куда большего, чужого войска, готовящегося на рассвете вступить в реку, которая назавтра, быть может, обагрится кровью с обоих её берегов.

– Разведчики видели их костры, – сказал Хатано глухо, глядя в огонь. – Такаги встал лагерем в трёх ри отсюда, на своём берегу. Завтра с рассветом он двинется к броду.

Дмитрий кивнул, чувствуя, как холодная тяжесть предстоящего сражения медленно опускается ему на плечи – та самая тяжесть, что охватывала его прежде разве что в самые тревожные ночи после прибытия на эту землю, когда он ещё не знал, выживет ли вообще среди чужих людей и чужих богов. Теперь, глядя на россыпь дальних вражеских костров, отражавшихся тусклым заревом в низких облаках, он думал не столько о собственной судьбе, сколько о том, что где-то далеко позади, в усадьбе Сигэнорри, О-Тиё, должно быть, сейчас тоже не спит, глядя в тот же тёмный небосвод и гадая, увидит ли она его снова.

Он потрогал висевший на груди офуда, прижал ладонь к груди поверх рубахи, и, завернувшись плотнее в плащ, приготовился ждать рассвета – того рассвета, что должен был принести с собою первую в его жизни настоящую битву на чужой, но всё более родной земле. Сон не шёл к нему, и потому Дмитрий поднялся ещё затемно, когда небо на востоке только-только начинало сереть, а костры лагеря давно прогорели до тлеющих углей. Он застал Хатано уже на ногах – старый самурай стоял у края лагеря, глядя в сторону невидимой пока реки, и в его неподвижной фигуре было что-то от каменного изваяния, какие Дмитрий видел у придорожных святилищ.

– Не спится, Дзимитори-сан? – спросил Хатано, не оборачиваясь.

– Не спится, – признался Дмитрий, останавливаясь рядом. – А вам?

– Я провёл в своей жизни восемьдесят три сражения, – ответил старик после недолгого молчания, – и перед каждым из них я спал одинаково плохо. Думаю, тот воин, что спит крепко в ночь перед битвой, либо глуп, либо уже наполовину мёртв душою.

Дмитрий невольно улыбнулся горькой правде этих слов и вслед за Хатано принялся будить остальных стрелков – тех три десятка асигару, которым предстояло вместе с ними подняться на возвышенность над бродом прежде, чем солнце позолотит верхушки деревьев на другом берегу.

Подъём занял не более получаса: пологий, поросший низким кустарником склон холма, нависавший над самой переправой, оказался достаточно удобен, чтобы укрыть три десятка стрелков в зарослях, не выдавая их присутствия ни дымом, ни блеском металла. Хатано лично расставлял людей, указывая каждому его позицию коротким взмахом руки, и в этой безмолвной, привычной сноровке чувствовалась многолетняя выучка человека, который не в первый раз готовил засаду.

Дмитрий, не имевший при себе тэппо, – Сигэнори счёл разумным не доверять чужеземцу оружие, к владению которым тот не был приучен с детства, – устроился чуть позади стрелков, рядом с Кэнсиро, вооружённым коротким луком, и принялся наблюдать, как светлеющее небо медленно проявляет очертания долины внизу: извилистую ленту реки, серебрившуюся в предрассветных сумерках, узкую полосу брода, где течение становилось мельче и спокойнее, и дальний, ещё тёмный лес на противоположном берегу, за которым, как знал теперь каждый в лагере, стояло войско Такаги Ёсинаги.

Ждать пришлось немногим более часа. Первыми показались вражеские разведчики – трое всадников, осторожно выехавших к самой кромке воды на дальнем берегу и некоторое время всматривавшихся в противоположный склон, прежде чем один из них, очевидно удовлетворённый увиденным – а вернее, не увидевший ничего подозрительного в укрытых зарослях позициях Хатано, – развернул коня и ускакал обратно в лес, доложить, что путь свободен.

– Началось, – прошептал Хатано, и по цепочке залёгших в кустарнике стрелков пробежало едва уловимое движение – кто-то плотнее прижал приклад к щеке, кто-то в последний раз проверил, крепко ли держится тлеющий фитиль в серпентине.

Не прошло и четверти часа, как из леса на дальнем берегу начали появляться первые ряды войска Такаги – сперва пешие копейщики, выстроившиеся плотной колонной у самой кромки воды, а следом конные самураи под собственными сасимоно, чьи гербы – три сплетённых стебля бамбука – Дмитрий теперь узнавал издалека без труда. Колонна, как и предвидел он сам ещё накануне на военном совете, начала втягиваться в узкий брод, теряя строй по мере того, как вода поднималась до колен, а после и до пояса идущим впереди воинам, вынужденным поднимать копья повыше, чтобы не намочить их наконечники.

Хатано ждал – ждал с той же каменной невозмутимостью, с какой стоял утром на краю лагеря, – пока голова вражеской колонны не достигла середины брода, а хвост её ещё оставался на дальнем берегу, зажатый в собственной тесноте и лишённый возможности ни развернуться, ни отступить в порядке.

– Огонь! – скомандовал он наконец, и слово это, произнесённое негромко, но отчётливо, потонуло в грохоте тридцати выстрелов, слившихся почти в один сплошной раскат, разорвавший предрассветную тишину долины.

Дмитрий видел, как густой белый дым мгновенно заволок кустарник вокруг стрелков, как передние ряды колонны Такаги дрогнули и стали валиться в воду один за другим, а с дальнего берега донёсся многоголосый крик – не то боли, не то ярости, не то запоздалого понимания того, что переправа, казавшаяся безопасной, обернулась смертельной ловушкой. Вода у брода на глазах темнела, а те воины Такаги, что ещё оставались на ногах, заметались в тесноте, не зная, продолжать ли движение вперёд, под новый залп, или отступать назад, в давку собственных задних рядов.

Стрелки Хатано, не мешкая, принялись за перезарядку – Дмитрий видел, как быстро и слаженно, почти не глядя на собственные руки, они отмеряли порох, забивали пыжи и пули, – но не успели закончить, как со стороны брода донёсся новый шум: несколько десятков вражеских стрелков, выведенных, очевидно, вперёд именно на такой случай, открыли ответный огонь по склону холма, и пули с глухим стуком принялись впиваться в стволы деревьев и взрывать землю совсем близко от того места, где укрывался Дмитрий.

– Пригнитесь, Дзимитори-сан! – крикнул Кэнсиро, дёргая его за рукав, и Дмитрий, вжавшись в землю рядом с юным самураем, впервые в жизни ощутил на собственной шкуре то особое, животное чувство, которое ни один рассказ бывалого воина не способен передать в полной мере, – чувство того, что в эту самую секунду где-то совсем рядом просвистела смерть, предназначавшаяся, быть может, вовсе не тебе, но вполне способная сделать выбор в последний момент.

Далеко внизу, в долине, битва у брода продолжала разгораться: часть войска Такаги, невзирая на потери, всё же продолжала переправу, стремясь как можно скорее выйти на берег и развернуться в боевой порядок, а из-за холма выше по течению – как раз оттуда, куда накануне Сигэнори отправил конный отряд Мацуды, – Дмитрий уже различал далёкий, нарастающий топот копыт, возвещавший, что засада в лесу тоже пришла в движение.

Что произойдёт дальше – прорвётся ли Такаги через смертоносный брод ценой тяжких потерь, или же зажатое между огнём стрелков Хатано и конницей Мацуды войско дрогнет и обратится вспять, – оставалось неведомо в эти первые, оглушительные минуты сражения, и Дмитрий, укрывшись за стволом сосны рядом с Кэнсиро, чувствовал лишь одно: что война, начавшаяся три дня назад в виде далёкой, почти абстрактной вести, привезённой загнанным гонцом, теперь обрела вокруг него вполне осязаемую, грохочущую и пропахшую порохом плоть.

Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. Топот копыт, нараставший из-за дальнего холма, внезапно обернулся протяжным, леденящим кровь боевым кличем, и из леса, что укрывал засаду Мацуды, вырвалась конная лава – не менее полутора сотен всадников, летевших вниз по пологому склону прямо во фланг растянувшейся у переправы колонне Такаги. Дмитрий видел, как передние ряды вражеского войска, и без того смятые огнём стрелков Хатано, при виде несущейся на них конницы окончательно потеряли всякое подобие строя: кто-то бросился бежать обратно к воде, натыкаясь на своих же, ещё не успевших выйти на берег, кто-то, напротив, спешно разворачивал копья навстречу всадникам, но частокол этих копий, наспех сомкнутый в тесноте и панике, оказался слишком редким и слишком нервным, чтобы остановить разогнавшуюся лаву.

Мацуда врубился в эту толпу первым – Дмитрий разглядел его личный сасимоно, алый, с белым кругом посередине, мелькающий в самой гуще схватки, – и следом за военачальником в пролом хлынули остальные всадники, рубя направо и налево, топча упавших, не давая противнику ни мгновения, чтобы опомниться и сомкнуть ряды заново. Крики боли смешались теперь с ржанием лошадей и лязгом стали, и весь этот шум, отражённый от обоих склонов долины, слился в тот особый, безобразный гул сражения, который, как показалось Дмитрию, был совершенно не похож ни на один рассказ о войне, слышанный им прежде, – ни на песни бывалых воинов, ни на хроники, ни на страшные, но всё же далёкие истории из детства. Это было грязно, оглушительно и совершенно, абсолютно не героично, что бы там ни говорили после в донесениях и хрониках.

Хатано, воспользовавшись замешательством противника, дал стрелкам команду на второй залп – на этот раз не по колонне в воде, что успела уже частично рассеяться, а по тем немногим отрядам Такаги, что ещё пытались удержать порядок на дальнем берегу и прикрыть отступление своих. Новый грохот выстрелов покатился по долине, и Дмитрий увидел, как один за другим повалились наземь несколько вражеских знаменосцев, а вслед за ними дрогнули и побежали те, кто ещё мгновение назад пытался сохранить строй.

– Они отступают! – крикнул кто-то из стрелков, не сдержав радостного, почти мальчишеского восторга, но Хатано тут же осадил его резким окриком:

– Рано радоваться! Перезаряжать, живо! Такаги Ёсинага не из тех, кто сдаёт переправу после одной неудачной попытки.

И старый самурай оказался прав: не прошло и десяти минут, как из леса на дальнем берегу показались свежие силы противника – те самые триста стрелков с тэппо, о которых накануне говорил на совете Сигэнори, – и, выстроившись в две шеренги у самой кромки воды, открыли по склону холма плотный, куда более организованный огонь, чем прежде. Пули защёлкали по стволам деревьев вокруг Дмитрия с новой, пугающей частотой, и один из асигару, находившийся всего в нескольких шагах от него, вдруг охнул и повалился навзничь, схватившись за плечо, из-под пальцев его тут же хлынула тёмная кровь.

– Ранен! Оттащите его назад! – скомандовал Хатано, и двое стрелков, оставив на мгновение позиции, поволокли товарища в укрытие за гребнем холма, где раненых уже поджидали лекари Сигэнорри с корпией и целебными травами.

Битва у брода, начавшаяся с такой обнадёживающей внезапности, теперь грозила затянуться в изматывающую перестрелку, в которой обе стороны, укрывшись за естественными преградами местности, обменивались залпами, не в силах ни одна из них добиться решительного перелома. Дмитрий, наблюдая за этим со своего укрытия, невольно вспомнил слова Хатано о переменчивой природе войны, в которой порох уравнивает знатного и простого, – и подумал о том, что, быть может, именно эта перестрелка, вязкая и обоюдоострая, станет прообразом всех будущих сражений на этой земле, когда порох приживётся здесь так же прочно, как прижился у него на родине.

Тем временем Мацуда, не позволяя отступающей коннице Такаги перевести дух, продолжал теснить противника вдоль берега, отрезая пути к организованному отходу, и с гребня холма Дмитрий видел, как несколько десятков вражеских самураев, оказавшись прижатыми к воде и лишёнными пути к бегству, спешились и приготовились принять последний бой – не потому, что надеялись выжить, но потому, что сдача в плен для них, судя по всему, была немыслима, а бесславная гибель под копытами хуже, чем гибель с мечом в руках.

Далеко от этого грохота и порохового дыма, в усадьбе Сигэнорри, утро тянулось томительно и тихо, будто нарочно насмехаясь над тревогой тех, кто остался ждать вестей. О-Тиё поднялась ещё до рассвета – заснуть в эту ночь ей всё равно не удалось, – и провела утро за привычными делами, которые, впрочем, никак не желали отвлечь её мысли от того, что происходило сейчас где-то за грядой дальних холмов. Она подмела веранду, разожгла очаг, приготовила завтрак, решив чуть позже забрать сюда на время пока Дзимитори-сан будет в отлучке, свою мать и детей, чтобы они были рядом, а дом был готов в любое время к его возвращению. Но всякий раз, заслышав вдалеке стук копыт или скрип ворот, замирала на месте, надеясь и одновременно страшась услышать вести – какие бы то ни было вести, лишь бы наконец наступила ясность.

Госпожа Юкиэ, старшая из служанок усадьбы, женщина много повидавшая на своём веку, застала О-Тиё стоящей неподвижно у колодца с пустым ведром в руках и взглядом, устремлённым куда-то в сторону дороги, ведущей на юг.