Текст книги "Пока цветёт Сакура (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

Глава 2
Предвкушение и бездна

После того вечера, когда Дмитрий впервые упомянул Окинаву, идея уже не отпускала. Он хотел, чтобы эта поездка стала по-настоящему особенной – не просто «отдохнуть», а получить лучшее, что может предложить экзотический курорт. Лучший отель с видом на океан, качественное питание, экскурсии по традиционным деревням рюкю, снорклинг у коралловых рифов, может быть, даже урок традиционного японского ремесла. Всё это стоило дорого. Перелёт с пересадкой, визы, страховка, проживание в хорошем четырёхзвёздочном отеле на две недели – сумма выходила внушительная.

– Значит, будем напрягаться, – сказал Дмитрий Елене тем же вечером, когда девочки уже легли. – Я возьму больше шабашек, ты – дополнительные отчёты. Ради такого стоит. Елена соглашалась, понимая, что ради такого действительно стоит напрячься. В её глазах появился тот самый блеск, которого давно не было. Семья включилась в режим копилки. Следующие три месяца стали настоящим испытанием и одновременно подарком. Дмитрий приходил с основной работы и почти каждый вечер ехал на шабашку. Руки ныли, опилки въедались в кожу, но он представлял, как они всей семьёй будут стоять на белом пляже Окинавы, и это придавало сил. Елена тоже не сидела сложа руки: брала вечерние отчёты, иногда работала из дома до полуночи. Маша и Аня помогали по хозяйству без привычного нытья – мыли посуду, убирались, даже готовили простые ужины. По выходным семья собиралась за кухонным столом не просто поесть, а обсудить детали поездки.

– Отель «Ocean Pearl Resort» в Наго, – показывал Дмитрий на экране ноутбука. – Вид на океан, свой пляж, ресторан с морепродуктами. Экскурсия в традиционную деревню, аквариум Чурауми…

Вечера теперь проходили живо: смех, споры, какие купальники взять, сколько наличных обменять. Отношения в семье потеплели. Дмитрий и Елена снова начали смотреть друг на друга иначе – с нежностью и благодарностью. Интим вернулся, страстный и долгожданный, словно молодожёны, даже дети стали более внимательными и послушными. Рутина пусть не навсегда, но пока отступила и это была победа. К середине июня всё было готово. Отпуск на работе у Дмитрия и Елены оформили без лишних проволочек. Девочки были на летних каникулах. Чемоданы стояли в коридоре: лёгкая одежда, кремы от солнца, маски и трубки для снорклинга, планшеты с загруженными фильмами, аптечка. 15 июня, раннее утро. Такси уже ждало у подъезда. Семья вышла с чемоданами, возбуждённые в каком-то похожем на эйфорию состоянии. Елена держала Дмитрия за руку. В Шереметьево – привычная суета: регистрация, досмотр, паспортный контроль. Дочки не могли стоять на месте – вертели головами, фотографировали всё подряд.

– Пап, это правда происходит с нами сейчас? – Шептали они, когда шли к гейту на посадку в самолёт.

– Правда, мои хорошие. Летим!

Посадка в большой Airbus A350. Салон был полон, но их места оказались удобными: Дмитрий у иллюминатора, Елена рядом, девочки через проход. Когда двигатели взревели и самолёт начал разбег, дочки радостно ахнули – для них это был первый настоящий дальний перелёт. Набор высоты, земля ушла вниз, здания внизу превратились в игрушечные строения, какие казалось можно взять и потрогать руками прямо из самолёта. Полёт обещал быть очень долгим – с пересадкой в Дубае. Общая продолжительность пути до Окинавы составляла около 17–18 часов. Сначала всё шло идеально. Стюардессы разносили напитки, потом комплексные обеды: курица с рисом, свежий салат, десерт. Елена поела и откинулась в кресле:

– Дим, я немного посплю. Я эту ночь плохо спала, всё думала, чтобы ничего не забыть взять с собой в дорогу.

Дмитрий кивнул, погладил её по руке. Девочки прильнули к иллюминатору, перешёптываясь:

– Смотри, облака как вата!

– А внизу море, представляешь?

Дмитрий тоже смотрел вниз. Белоснежные облака, появилась бескрайняя синева Тихого океана. На душе было светло. Предвкушение отдыха переполняло: вот они наконец вырвались, встряхнулись, будут вместе создавать новые воспоминания. Он уже представлял, как утром выйдет на пляж, почувствует тёплый песок, услышит шум прибоя. Думая обо всём этом, он сам начал потихоньку дремать, глядя на лежащие далеко внизу белоснежные облака. Но в одном месте они резко вдруг изменились. Это было необычное облако и оно привлекло его взгляд. Оно клубилось, переливалось странными цветными всполохами – розовыми, голубыми, изумрудными. Форма менялась на глазах, росла, словно живое. Дмитрий потянулся за телефоном:

– Девочки, смотрите, какое красивое…

В этот момент самолёт резко тряхнуло. Раздался громкий хлопок. Свет в салоне мигнул. Тряска усилилась. Пассажиры зашептались, потом кто-то даже вскрикнул. Самолёт накренился. Огромное, радужное, грозовое облако разрасталось в размерах – оно переливалось всеми цветами, внутри сверкали разряды, а по краям шевелились щупальца из пара и света, словно живое существо.

– Что это⁈ – Елена схватила Дмитрия за руку со смесью тревоги и удивления рассматривая необычное облако.

– Да хрен знает, похоже на грозовое облако, но какое-то оно необычное…– Дмитрий делал снимки на свой телефон через иллюминатор. Стюардессы пытались успокоить пассажиров уверяя, что скорее всего самолёт попал в зону интенсивной турбулентности из-за грозовых туч. Однако двигатели начали работать с перебоями, звук то усиливался, то резко падал. Свет в салоне начал мигать. В салоне запахло горелой проводкой. Несмотря на попытки стюардесс успокоить людей, многие продолжали вести себя испуганно, некоторые дети плакали. В динамиках раздался голос командира лайнера, говорившего спокойным голосом, но в нём проскакивали тревожные нотки.

– Уважаемые дамы и господа! Наш самолёт вошёл в зону грозовых облаков, из-за этого могут возникнуть помехи влияющие на работу электроники, но причин для паники нет, мы скоро обойдём его и всё наладится. Могут быть временные неудобства связанные с сильной турбулентностью, поэтому следуйте инструкциям стюардесс и сохраняйте спокойствие. Благодарю за внимание.

Стюардессы, бледные, но стараясь сохранять спокойствие, пошли по проходу:

– Пристегните ремни! Оставайтесь на местах!

Самолёт резко пошёл вниз. Уши заложило. Дмитрий обнял Елену, девочкам спокойным тоном произнёс:

– Не паникуем! Держимся вместе. Всё будет хорошо…

Но всё было плохо. Самолёт трясло, как в лихорадке. Приборы в кабине пилотов начали выходить из строя один за другим. Рация молчала, связи с диспетчером не было. Стюардессы были вынуждены отдать приказ всем пассажирам надеть спасательные жилеты какие лежали под креслами.

– Наденьте их! Если мы будем вынуждены приводиться на воду, дёрните за шнурок – они надуются!

Дмитрий помог семье одеть их, успокаивая, что это просто мера предосторожности и они вероятнее всего не понадобятся. Ярко-оранжевые жилеты крепились застёжками вокруг тела. Затем им сказали извлечь надувные плотики:

– Активируете их при приводнение!

Далее объяснили позу, в случае жёсткой посадки: голову закрыть руками, согнуться. Елена с девочками полными страха глазами смотрели то на него, то на то, как остальные пассажиры вокруг, едва сдерживают панические атаки. Он говорил им ободряющие слова, в какие сам уже не верил, но он был для них сейчас единственным маяком надежды, поэтому не имел права показывать, что ему тоже страшно и он не знает, что произойдёт дальше. Самолёт тем временем быстро начал терять высоту, смотровые окна пилотов заливал невесть откуда взявшийся ливень, дворники едва успевали смахивать воду. Уже было хорошо видно тёмно-синюю гладь океана, на нём бушевал шторм. Огромные серые волны с белыми гребнями. Пилоты отчаянно пытались выровнять машину, но она почти не слушалась. Удар! Самолёт врезался в воду под углом. Ужасный скрежет металла разорвал воздух. Корпус содрогнулся. Машина подскочила, проскользнула по поверхности, словно брошенный камень, скорость всё ещё была большой. Встречная волна оторвала правое крыло, как соломинку с громким треском. Второе – следом. В салоне раздался взрывной грохот – огромная пробоина в борту. Хлынула ледяная солёная вода. Свет погас окончательно. Крики пассажиров стали нечеловеческими.

– Мама! Папа! – визжали девочки.

– Держитесь за меня! – орал Дмитрий, пытаясь не упускать их из виду, пробираясь через массу обезумевших от страха людей к пролому в темноте. Вода поднималась стремительно, по колено, потом стала по пояс. Очередная волна ударила в борт, самолёт качнуло – многие словно кегли попадали. Елена и дочки исчезли под грудой тел и потоками воды. Дмитрий кричал их имена, пытаясь в темноте найти их под телами людей, но новая волна и пытающиеся поскорее выбраться наружу пассажиры вытолкнули его через пролом. Холодная вода обожгла лицо, солёные брызги хлестнули по глазам. Он едва не захлебнулся, вовремя вспомнил про то что надо первым делом надуть спасательный жилет. Вокруг барахтались люди, но бушующие волны из быстро раскидали в разные стороны, а самолёт уже наполовину скрылся под водой. Дмитрий пытался подплыть к нему, всё ещё надеясь, что жена с дочками сумели выбраться и возможно, где-то рядом. Корпус быстро погружался. Пузыри воздуха вырывались из салона, слышались приглушённые крики. Он напрягал мышцы в отчаянии пытаясь подплыть ближе, но волны не давали ему этого сделать. Глядя на то как тот уходит под воду он отчаянно звал их: «Лена! Лера! Аня!», но только волны отвечали ему. Дождь лил стеной, небо было серым и злым. Рядом к нему прибило волной в чехле спасательный плотик. Это было настоящим чудом, по крайней мере теперь у него будет хоть какое-то плавсредство. В отчаянии он дёрнул за верёвку – громкий хлопок, шипение сжатого газа, и плотик начал быстро раздуваться, раскрываясь в большую оранжевую платформу с высокими бортами и внутренними удерживающими тросами. Он попытался забраться на него, но это сделать оказалось не так просто– высокие волны и надетый спасательный жилет мешали. Пришлось с сожалением снять его, закинуть внутрь и только после этого не без труда удалось попасть на него, цепляясь из последних сил. Навес какой должен был быть сверху, прикрывать от дождя и солнца, так и не раскрылся – пиропатрон сработал, но дуга тента осталась беспомощно болтаться вдоль борта, так что он теперь полностью был во власти стихии. Волны швыряли плотик, как щепку. Он лежал внутри, держась за тросы, и плакал – горько, безнадёжно, понимая, что ничем не смог помочь своей семье. Над океаном сгущались сумерки, дождь продолжал лить, как из ведра. Ни одного человека он больше не наблюдал на поверхности, если кто-то ещё выжил, волны разбросали их в разные стороны. Он лежал на дне плотика, сверху лил дождь, со всех сторон вздымались волны, в любой момент грозя захлестнуть и утащить его на дно вместе с хлипким плавсредством. Сколько прошло времени с момента крушения самолёта он не знал. Вокруг была непроглядная темень в какой было слышно только шум дождя и плеск волн. Силы уходили, во рту горело от жажды, тело ныло от ушибов и порезов. В полузабытье ему мерещились голоса жены и дочек – они зовут его, они спаслись. Но реальность возвращалась волной боли. Он остался один. Совсем один посреди огромного океана.

Глава 3
Чужой берег

Ночь в океане стала для Дмитрия бесконечностью, растянутой в тысячу мучительных мгновений. Он лежал на дне резинового плотика, наполовину заполненного водой, водоспускные клапаны не успевали сливать набегающую воду, вжавшись в мокрую ткань, и каждая новая волна, накатывавшая на его утлое судёнышко, казалась ему последней. Холод проник под кожу, добрался до костей и поселился там, превратив тело в чужеродный, непослушный кусок мяса. Он перестал чувствовать пальцы рук и ног ещё в первые часы – они онемели, превратившись в деревянные колодки, которые он мог двигать лишь усилием воли, не понимая, слушаются они его или нет. Дождь лил с неистовством, каким может лить только в открытом океане, где ветру и воде нет преград. Капли были холодными, колючими, они били по лицу, забивались в глаза, в нос, в уши, и Дмитрий сдался им, перестав даже пытаться одной рукой закрываться от них, время от времени инстинктивно хватая ртом воздух, когда очередная волна захлёстывала его с головой. Какое-то время он ещё пытался вычерпывать воду привязанным специальным черпаком, но очень быстро отказался от этой идеи, потому что во первых это было бесполезно, а во вторых удерживаться одной рукой за верёвку, а другой черпать было жутко неудобно и опасно, в любой момент он мог не удержаться и его тело бы выкинуло в океан. Волны были огромными. Дмитрий не видел их – вокруг была непроглядная темень, какая бывает только на море, когда небо закрыто тучами и нет ни луны, ни звёзд. Но он чувствовал их всем телом. Они подхватывали плотик, вскидывали его вверх, на гребень, и тот на мгновение словно оказывался в воздухе, а потом с оглушительным плеском падал вниз, в пропасть между волн, и его накрывала вода, солёная, ледяная, полная неведомой силы. Его резиновое плавсредство держалось – чудом и он уже не раз посылал мысленно благодарность его создателям. Дмитрий слышал, как воздух внутри него скрипел, стенки натягивались, стравливали давление, и каждый раз он ждал, что вот сейчас, в очередной раз, они лопнут, и он останется один в этой воде, без всякой надежды. Но плотик продолжал плавать, подпрыгивая на волнах, словно пробка, словно игрушка, которую ветер и вода перебрасывали друг другу в какой-то гигантской, жестокой игре. Сколько прошло времени – час, два, пять? Дмитрий потерял счёт. Мобильный телефон выпал из кармана, когда он был ещё в воде, да и толку от него было немного, после того, как тот искупался в морской воде и теперь он мог ориентироваться только по собственному телу, по тому, как усталость накатывала волнами, смывая последние остатки сил. Иногда он проваливался в липкое забытье, короткое, болезненное, полное обрывков снов, в которых были жена и дочки. Они стояли на белом пляже под пальмами, смеялись, махали ему руками, звали его. Аня держала в руках большую ракушку и кричала: «Папа, смотри, какая красивая!» Лера стояла рядом, улыбалась той своей взрослой, чуть насмешливой улыбкой, и говорила: «Ну, пап, ты чего застрял? Иди к нам!» Елена просто молчала, смотрела на него тёплым, любящим взглядом, и в этом взгляде была вся та нежность, которую они растеряли за последние годы, но которая никуда не исчезла, просто затаилась глубоко внутри. Он тянулся к ним, хотел шагнуть на песок, но песок был мокрым и холодным, и вдруг на месте пляжа оказывался океан, а они стояли на волнах, всё дальше и дальше, и их лица расплывались, превращаясь в белые пятна, и голоса становились тише, пока не затихали совсем. Он просыпался от холода и осознания, что они утонули. Все трое. Его жена, его дочки – утонули в ледяной воде, и он не смог их спасти, даже не смог найти их в тонущему самолёте. И в этот момент Дмитрий не хотел жить. Он хотел, чтобы волна накрыла его с головой, чтобы вода заполнила лёгкие, чтобы он перестал дышать и провалился в ту самую тишину, о которой так много думал последние годы. Смерть не казалась ему страшной. Она казалась облегчением. Избавлением от этой боли, которая разрывала грудь изнутри, от чувства вины, которое въедалось в сознание острее любой морской соли, от пустоты, в которую провалилась его жизнь. Лёжа на дне плотика, скрутившись в позу эмбриона просто ждал. Ждал, когда волна будет сильнее, когда вода нальётся в нос и рот, когда он перестанет бороться и просто уйдёт вниз, в глубину, туда, где нет ни боли, ни сожалений, ни этой разрывающей пустоты. Но волны не слушались его желаний. Они продолжали свою бесконечную пляску, поднимая и опуская плотик, но не переворачивая его. Дождь постепенно стихал, превратившись из ливня в мелкую, нудную морось, а потом и вовсе прекратился. Небо начало светлеть – не намного, только на самую малость, но Дмитрий, лёжа с закрытыми глазами, почувствовал это изменение. Глядя на это небо не чувствовал ничего. Ни страха, ни надежды, ни даже той холодной тоски, которая терзала его последние часы. Только пустота, огромная и всепоглощающая, как сам океан. Он закрыл глаза снова. Вода вокруг больше не хлестала через борт, кажется шторм начал понемногу затихать, хотя волны по прежнему были достаточно высоки. Плотик внезапно мягко ткнулся во что-то твёрдое, скребя об него резиновой стенкой. Дмитрий решил сначала, что это часть его бреда, но в этот момент накатившая волна особенно сильно ткнула его и послышался характерный звук – громкий, шипящий, похожий на то, как спускает воздух из автомобильной шины, какой заставил его поверить в то что твёрдая поверхность рядом не бред. Приподнявшись, руками в темноте нащупал выступавший из воды скалистый участок, судя по объёму довольно широкий. Он были мокрыми, покрытыми слоем зелёных водорослей и мелкими ракушкамиплотик прокололся. Острый край скалы прорезал резину, и воздух выходил теперь с этим ужасным, змеиным шипением. И в этот момент страх вернулся. Настоящий, животный страх смерти, который был сильнее любой усталости, любой апатии. Дмитрий дёрнулся, сел, руки его сами нашли прокол – он зажал его ладонью, чувствуя, как воздух вырывается между пальцами, как плотик медленно, но неумолимо сдувается. Это был его последний шанс. Если плотик утонет, он останется висеть на этом скалистом выступе, и волны смоют его, как ненужный мусор. Но выбора не было. Собрав все силы, которые у него ещё оставались, он отпустил место прокола, поняв, что это бессмысленно – воздух уже почти вышел, плотик превратился в мокрую тряпку. Неловко, как тюлень, ухватился за скалу пальцами, подтянулся, ноги нащупали опору, сверху образовалась отполированная волнами, что-то вроде каменной площадки, к какой он с трудом дополз, обдирая кожу на руках и ногах об острые края. Он упал на неё, сил двигаться уже не было, решив что пусть теперь будет, как будет, если его смоет волна, значит так тому и быть. Он лежал на камне, прижавшись щекой к его поверхности и закрыл глаза, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце. Оно билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Сил больше не было – ни на что и тут же произошёл провал в забытье, в глубокое, тёмное ничто, где не было ни снов, ни мыслей, ни боли. Просто пустота. Благословенная пустота.

Очнулся он от света. Не яркого, мягкого, какого-то тёплого света, который проникал сквозь бумажные стены, заливая всё вокруг золотистым, чуть розоватым сиянием. Дмитрий долго не мог понять, где он находится. В глазах всё ещё стояла темнота океана, в ушах шумели волны, но тело лежало на чём-то твёрдом и ровном, а сверху было тепло и сухо. Моргнув несколько раз, пытаясь сфокусироваться, и постепенно перед ним стала проявляться картина. Он лежал на полу, покрытом плотными циновками из тростника. Они были жёсткими, но приятно шершавыми, и пахли сухой травой. Циновки вокруг были уложены ровными рядами и казались сделанными с невероятной аккуратностью – каждая полоса плотно прилегала к другой, без единого зазора. Над ним был – невысокий потолок из тёмного дерева, с открытыми балками, на которых виднелись следы резьбы. Стены, через которые проходил свет, были сделаны из белой бумаги, натянутой на тонкие деревянные рамки. Очень были похожи на типичные японские сёдзи – раздвижные перегородки, которые впускали в комнату мягкий, рассеянный свет, не ослепляя, а словно обволакивая всё вокруг невесомым сиянием. Дмитрий медленно повернул голову. В комнате больше ничего не было – ни мебели, ни вещей. Голые стены, пол, потолок. Только в углу стояла невысокая подставка из тёмного дерева, на которой лежал сложенный кусок ткани – похоже, одеяло или плащ. Рядом с ним – деревянный поднос. На подносе стоял небольшой кувшинчик из тёмной, почти чёрной глины, без всяких украшений, с широким горлышком. Рядом с ним – две мисочки: одна с белым, рассыпчатым рисом, который пах необычно, свежо и тепло, как будто его только что сварили, и вторая с куском отварной рыбы. Рыба была бледной, почти белой, с тонкой розовой прожилкой, и от неё пахло морем и чем-то ещё, незнакомым, но не противным. Он попытался приподняться на локте – и понял, что лежит совершенно голый под тонким, цветным одеялом. Тело было чистым, насколько он мог судить – морской соли на коже почти не чувствовалось, только лёгкая стянутость, как после долгого купания. В комнате пахло чем-то травяным, горьковато-сладким – то ли дымом, то ли благовониями. Он оглядел себя: всё его тело было покрыто мелкими ссадинами и синяками, на руках и ногах виднелись глубокие порезы от камней, но они уже не кровоточили. Кто-то перевязал их чистыми полосками белой ткани – аккуратно, ровно и довольно профессионально. Он сел, с трудом согнув одеревеневшее тело. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Во рту было сухо, как в пустыне. Язык казался распухшим и чужим, нёбо – наждачной бумагой. Внутри глиняного кувшинчика была обычная, пресная вода. Он медленно взял его и поднёс к губам. Она была тёплой, чуть горьковатой, но это была вода – чистая, живая вода, и Дмитрий пил её жадно, не чувствуя вкуса, просто глотая спасительную влагу, пока кувшин не опустел, а потом поставил его обратно на поднос, чувствуя, как вода разливается по телу, как уходит та жуткая сухость, что мучила его в океане. И только после этого он посмотрел на еду. Рядом лежали бамбуковые палочки и больше никаких столовых приборов. Палочками он ест не умел, поэтому пришлось просто зачерпывать рис пальцами и отправлять в рот. Он был тёплым, мягким, почти сладким на вкус. Рыба была варёной, пресной, с едва заметным привкусом морской соли, и он съел её целиком, облизнув пальцы, как ребёнок. После, посмотрел на раздвижные двери. Сёдзи были прикрыты – он мог только догадываться, что за ними находится. Но свет, проходивший через бумагу, был утренним, неярким, и где-то за стеной слышались звуки: тихие голоса, какие-то ритмичные удары, похожие на то, как рубят дрова, и резкий, гортанный крик птицы, которой он никогда не слышал раньше. Дмитрий попытался встать. Ноги дрожали, подкашивались, поэтому пришлось сесть. Сильно внезапно захотелось в туалет по малой нужде, но чтобы облегчить мочевой пузырь, нужно было выйти наружу, а он совершенно голый, в незнакомой комнате, в незнакомом месте, и ничего не понимал. Где он? Кто его спас? И куда он попал? В этот момент одна из бумажных дверей с лёгким шелестом отодвинулась в сторону. Дмитрий вздрогнул и повернулся. На пороге сидела на коленях женщина. Она была невысокой, с тонкой, почти хрупкой фигурой. На ней было одето простое хлопковое кимоно в мелкий голубой цветочек с белыми и розовыми прожилками – выцветшее, но чистое, подпоясанное широким поясом, который обхватывал её талию. Женщина была уже не молодой, на вид лет пятидесяти с хвостиком, с лицом, покрыто тонкими морщинами, как паутинка, особенно вокруг глаз и губ. Её чёрные волосы, уже с заметной сединой, были собраны в аккуратный пучок на затылке, заколотые деревянной шпилькой и лишь несколько непослушных прядей выбивались и обрамляли её лицо. Глаза у неё были тёмными, почти чёрными, с каким-то особенным, глубоким блеском, и они смотрели на Дмитрия с любопытством и одновременно с сочувствием. Она держала в руках какую-то одежду. Низко поклонившись, она встала, подошла к нему чуть ближе, присела снова на колени и аккуратно положила её на пол рядом с ним, потом сложила руки перед собой поклонилась ещё раз, сказав что-то на своём языке. Дмитрий не понял ни слова. Язык был певучим, с мягкими, тягучими гласными, с какими-то гортанными нотами, которые он никогда не слышал. Женщина повторила, чуть медленнее, словно пытаясь донести до него смысл. Дмитрий покачал головой:

– Я не понимаю. Простите. Я не понимаю вас.

Женщина чуть наклонила голову набок, всматриваясь в его лицо, и вдруг улыбнулась. Улыбка была тёплой, даже немного смущённой. Она указала пальцем на одежду, потом на него, потом показала жестом, чтобы он оделся. Дмитрий понял, кивнул. Женщина снова поклонилась – быстро, почти незаметно, и поднявшись на ноги отступила за дверь, оставив её чуть приоткрытой. Он развернул вещи, там было простое, тёмно-синее, почти чёрное кимоно из грубой хлопковой ткани, такие же хлопковые штаны – широкие, мешковатые, которые завязывались на поясе, и что-то похожее на деревянные сандалии. Всё это было старым, поношенным, но чистым, аккуратно постиранным, и пахло тем же травяным ароматом, что и всё вокруг. Интересно, а что стало с его вещами в каких он был в море?– Подумал Дмитрий одеваясь. Руки его дрожали, пальцы не слушались. Штаны завязывались на поясе – на удивление удобно, мягко. Сандалии оказались простыми: деревянная подошва с двумя ремешками, и он с трудом натянул их на ноги, чувствуя себя нелепо, как человек, который надел чужую одежду на карнавал. Но это было лучше, чем быть голым. Он отодвинул сёдзи и вышел наружу. Свет ударил в глаза, тёплый, золотистый, и он зажмурился на несколько секунд, привыкая. Когда открыл их снова, то увидел двор. Небольшой, ухоженный, засыпанный мелким белым гравием, на котором были аккуратно проложены тропинки из плоских камней. Вдоль стен – низкие деревянные постройки с такими же бумажными окнами, похожие на ту, в которой он очнулся. В углу двора стоял небольшой каменный фонарь, покрытый мхом, и небольшая роща – несколько деревьев с тонкими, изогнутыми стволами и яркими, почти розовыми цветами. Цветы пахли сладко, нежно, и этот запах был настолько неожиданным после запаха океана, что у него закружилась голова. Это цвела сакура. Цветущая сакура. Он видел это дерево только на картинках, в фильмах, но никогда не представлял, что цвет его лепестков может быть настолько живым, настолько ярким. Двор был обнесён высоким деревянным забором из досок, по центру которых были резные ворота. Они были искусно украшены резьбой – сложным орнаментом из листьев и цветов, выполненные с невероятной аккуратностью и любовью. Дмитрий, как мастер по дереву, не мог не заметить эту резьбу. Он подошёл ближе, провёл пальцами по линиям, чувствуя каждую выемку, каждый изгиб. Резьба была глубокой, чёткой, но не грубой – она была мягкой, плавной, словно вырезана не стамеской, а самой природой. «Кто это сделал? – подумал он. – Кто способен на такое?» Он обернулся, оглядывая двор. По двору ходили несколько человек. Двое мужчин, одетых в такие же простые одежды, как у него, с широкими чёрными головными уборами, похожими на перевёрнутые чаши, тащили к дому мешок с чем-то тяжёлым, переговариваясь между собой низкими, отрывистыми голосами. Женщина в голубом кимоно – та самая, что принесла ему одежду, – сидела на пороге соседнего дома с лёгкой улыбкой глядя на него. Другие люди, проходящие мимо, тоже кивали ему, кланялись – коротко, почти небрежно, но с уважением. Дети – двое мальчишек лет по восемь-десять, с выбритыми передними частями голов и чёрными волосами, собранными на затылке в пучок, – стояли у забора и смотрели на него с нескрываемым любопытством, перешёптываясь и показывая на него пальцами. Когда он обернулся к ним, они засмущались, покраснели и убежали, смеясь. Дмитрий стоял посреди этого незнакомого двора и чувствовал себя чужим. Не просто чужим – каким-то нелепым, неправильным, словно он попал не туда, словно весь этот мир был декорацией, построенной специально для него. Он подошёл к женщине, которая шила. Она снова подняла глаза, и он попытался заговорить:

– Спасибо… спасибо вам. Вы меня спасли? Вы нашли меня на берегу? Я… я упал в океан. Самолёт разбился. Мне нужно… нужно связаться с посольством. Спасателями. Вы понимаете? Посольство. Россия. Россия? – он повторял слова медленно, чётко, сопровождая их жестами, изображая руками летящий самолёт, падение в воду, потом – движение волн, и наконец – себя, на берегу. Он делал это отчаянно, надеясь, что хоть что-то дойдёт до этой женщины, что она поймёт его знаки и поможет. Женщина смотрела на него с лёгким недоумением на лице. Она внимательно следила за его жестами, переводила взгляд с его рук на лицо, и, когда он закончил, тихо произнесла что-то на своём языке, покачивая головой. Было понятно, что она ничего не понимает. Решив оставить волнующие его вопросы на потом, он жестами попытался спросить у неё, про туалет. Это она поняла практически сразу и указала на маленький покосившийся домик у края огорода. Дмитрий прошёл к нему. Это было небольшое, деревянное сооружение разделённое на два отделения ( по всей видимости на мужское и женское)с двускатной крышей, огороженное низким, деревянным заборчиком. Привычной двери не было, вместо неё была заказанная кверху циновка, какая просто закрывала проход. Рядом стояли два деревянных ведра с водой и длинный бамбуковый черпак. Внутри, вместо туалетной бумаги, был пучок зелёных, широких листьев, отверстие в деревянном полу– всё как в сельских туалетах. Он с облегчением справил нужду, даже не раскатывая циновку, ополоснул руки прямо из ведра и направился назад к дому. Женщина всё ещё сидела на крыльце, при виде его, поднялась, поклонилась, сказала несколько коротких слов и жестом указала на ворота – словно приглашая его выйти за пределы двора. Дмитрий кивнул. Ему нужно было понять, где он находится. Нужно было найти людей, которые могли бы ему помочь, которые говорили бы по-английски или хотя бы понимали, что такое самолёт и посольство. Он направился к воротам. Мужчина, который с двумя другими крестьянами, что-то делали в огороде, увидев его приближение, быстро подбежал к засову. Это был худощавый, сутулый старик с редкими седыми волосами, собранными в тонкий хвост, и морщинистым лицом, похожим на печёное яблоко. Он был одет так же просто, как и все: тёмно-синее кимоно, штаны, сандалии. На поясе у него висел небольшой нож в деревянных ножнах, и он двигался с удивительной для своего возраста резвостью. Отодвинул тяжёлый деревянный засов, открыл ворота и низко, почтительно поклонился Дмитрию – не так, как кланялись простые крестьяне друг другу, а так, как кланяются человеку более высокого статуса. Дмитрий неловко поклонился в ответ, чувствуя себя не в своей тарелке. За воротами была дорога – грунтовая, утрамбованная, ведущая вниз, к морю, и вверх, в сторону невысоких холмов. Он оглянулся. Внизу, там, где дорога упиралась в берег, виднелись скалистые образования– те самые, на которые его выбросило. Он даже не знал, что находился так близко от берега, сами скалы представляли собой небольшой каменистый участок, были тёмными, мокрыми, и океан бился о них с тихим, ровным шумом. Это было настоящим чудом, что он зацепился за них, ведь течение и волны могли гнать его дальше в открытое море. Самого плотика нигде не было видно. Его вероятно унесло прибоем. Он медленно пошёл вверх по дороге. Дорога была узкой, но твёрдой, и по обе стороны от неё стояли небольшие крестьянские дома. Они были почти одинаковыми – одноэтажные, деревянные, с соломенными или дранковыми крышами, изогнутыми на концах, словно рога. Дворы были обнесены низкими заборами из бамбука или досок, и во многих дворах виднелись навесы с какими-то инструментами, корзинами, снопами риса. В некоторых дворах стояли маленькие, аккуратные рисовые поля – всего несколько квадратных метров, но ухоженные, с чистой водой и молодыми зелёными ростками. Крестьяне – мужчины и женщины в простых, грубых одеждах – уже вышли на работу: кто-то возился на огородах, кто-то таскал воду в больших деревянных вёдрах, кто-то сидел у порога и занимался каким-то ремеслом. Все они были невысокими, смуглыми от загара, с чёткими, выразительными чертами лица и узким разрезом глаз, свойственным многим жителям Азии и востока. Они смотрели на Дмитрия с любопытством. Некоторые останавливались, перешёптывались, указывали на него пальцами. Дети бежали за ним поодаль, но не подходили близко – они боялись его или просто были застенчивы. Женщины в пёстрых кимоно с широкими обёрнутые широкими, тканевыми поясами переговаривались, прикрывая рты руками, и улыбались. Дмитрий шёл медленно, с трудом передвигая ноги. Тело всё ещё ныло, ноги дрожали от слабости, но он заставлял себя идти. Ему нужно было найти кого-то, кто сможет объяснить, где он находится. Он надеялся найти администрацию, полицию, что-то похожее на органы власти, которые могли бы связаться с посольством России. На одном из холмов, увидел высокое здание. Оно было не похоже на крестьянские дома: имела больший объём, выглядело основательнее, с широкими резными карнизами и высокой черепичной крышей, которая уходила вверх красивыми, многоярусными волнами. Дмитрий подумал, что там должно быть, наверное, местная администрация. Он ускорил шаг, хотя ноги отказывались слушаться, и пошёл прямо к этому зданию. По дороге он пытался заговорить с прохожими, используя английский язык. Он знал его плохо – школьный уровень, с чудовищным русским акцентом, но всё же мог сказать несколько фраз: