Текст книги "Как мама меня богатому дракону продала (СИ)"
Автор книги: Александр Шугарт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Глава двадцать четвертая. В которой находят настоящий договор
Глава двадцать четвертая. В которой находят настоящий договор
К Милю мы поехали почти сразу, и это было ужасно несправедливо. После первой близости с мужчиной, который еще недавно числился моим временным хранителем, хотелось хотя бы немного полежать и решить, что именно я теперь думаю о столах в дегустационной комнате.
Вместо этого я торопливо застегивала платье, Рейнар искал рубашку, а пару бокалов мы все-таки разбили, так что выносили меня из комнаты на руках, чтобы “не наступила”. Благородно. Горячо…
– Если мама спросит, почему у тебя рубашка застегнута неправильно, я не буду тебя спасать, – сказала я, когда Рейнар наконец надел камзол и стал похож на ужасно строгого лорда Валльгарда.
Но так и быть, пуговицы поправила сама, а то бы мы не доехали до поверенного. Рейнар хотел что-то ответить, но серебряная пластина снова мигнула в его руке, и шутки закончились.
Не приезжайте открыто. За домом могут наблюдать.
Миль.
У дома поверенного светилось только одно окно на втором этаже. Он открыл нам сам, без слуги, в домашнем сюртуке и с бледным лицом.
– Прошу быстрее. И не у окна, ради всего святого.
– Ты цел? – спросил Рейнар, входя первым.
Миль кивнул и поспешил в кабинет. Шторы были задернуты, на столе лежали кипы бумаг, перевязанные шнурами разного цвета. Поверенный закрыл дверь на два замка, потом провел ладонью по косяку, и по дереву пробежала тонкая синяя линия.
– Магистр Роут приходил, – нервно произнес он и поправил очки. – Это п-первая ошибка. Вторая ошибка: он потребовал выдать ему оригиналы и все копии по делу Астерен. Третья, – перечислял Миль. – Он назвал ледяной колодец под южным склоном, хотя в требовании Совета написано только “подземные сооружения”. Четвертая: он сказал, что вы с лордом Валльгардом не удержите живую привязку.
У меня внутри стало холодно.
– Живую что?
– Привязку. Очень редкий термин в земельно-договорном праве. Его не используют в обычных спорах об имуществе, потому что обычное имущество не… не живое.
Рейнар стоял рядом молча, но я чувствовала, как изменился воздух вокруг него, вновь став тяжелее. Со временем стало понятно, что так внутри откликается дракон.
– Он знает, что ты такое, – сказал Валльгард тихо.
– А ты знаешь? Великолепно, – повернулась к нему. – Мне очень нравится быть единственной в комнате, кто не понимает, что она такое. Это бодрит, очень.
Миль кашлянул, явно решив не лезть между нами без крайней необходимости.
– Прежде чем продолжить, есть еще одно. Пришло сообщение от вашего родственника. Дядя Северин, если я верно понял степень родства.
После истории с их претензиями на управление винодельней я не испытывала к нему теплых чувств, но все-таки взяла лист. Все наши документы и письма пока шли через Миля, так что неудивительно.
Эвелина! К нам приходили люди от Совета. Сказали, что если не подтвердим права боковой линии Астерен на временное управление винодельней, нас обвинят в содействии подлогу и повесят часть старых долгов твоего отца. Мы не знали, что все так далеко зайдет. Клянусь родом, мы хотели только долю, а не вреда тебе. Если можешь, скажи Валльгарду, чтобы нас не трогали. Северин.
Сначала даже испытала удовлетворение злой женщины, которая могла бы сказать: сами полезли, сами и выпутывайтесь. Но все-таки… Какими бы родственники ни были, кровь – не вода.
– Ненавижу, когда людей, на которых я злюсь, приходится жалеть, – процедила сквозь зубы и посмотрела на Рейнара.
– Я отправлю к ним людей, господин Миль, с вас бумаги, – кивнул дракон.
Миль тем временем открыл нижний ящик стола, достал оттуда плоскую деревянную папку, потом зачем-то снял с полки толстый том о земельных сборах. Внутри том оказался полым, и я даже забыла про Северина.
– Господин Миль, – сказала с уважением. – Вы что, прячете документы в книге о налогах?
– Идеальное место. Ни один преступник в здравом уме не станет читать его добровольно. А я профессионально нездоров.
Рейнар едва слышно усмехнулся. Миль положил папку на стол и развязал шнур. Внутри лежали три листа: наш найденный договор из погреба, отпечаток с бочки и еще один документ с потемневшими краями. На нем была не синяя печать Совета, а темно-бордовая, почти черная, с виноградной лозой вокруг каменного круга.
У меня почему-то сразу заболело запястье, будто печать узнала что-то родное и неприятное.
– Настоящий договор, – сказал Миль.
– Мы же… нашли настоящий договор в погребе.
– Вы нашли настоящую версию долгового договора, который подписала ваша мать, – ответил Миль. – А это старший родовой договор Астерен о земле, а не о долгах.
Он развернул лист так, чтобы мы могли читать. Текст был старым, с длинными формулировками, от которых хотелось либо заснуть, либо позвать кого-то с юридическим… нездоровьем. Но отдельные слова цепляли сразу: южный склон, источник, жила, родовая кровь, хранение, договорная сила.
Рейнар наклонился ближе.
– Где ты его взял?
– У Тарвена. Точнее, Тарвен нашел запись о выдаче копии вашему отцу двенадцать лет назад, а саму копию – в боковом хранилище межевых приложений. Она была оформлена не как договор, а как карта водоотведения. Полагаю, поэтому ее не успели вырезать.
Пальцы сами легли на край бумаги, но Рейнар мягко накрыл мою руку своей прежде чем я коснулась печати.
– Не трогай пока. Если это связано с тобой, лучше сначала понять, как именно.
Пришлось признать, что дракон прав, и держать руки при себе.
– Если перевести с древнего договорного языка на человеческий, род Астерен не просто владеет южным склоном, – зачитывал Миль. – Он хранит доступ к источнику под ним – старой жиле магии, которая питает договорные печати в округе, а возможно, и часть старых механизмов Совета. Прямой доступ к жиле закрыт кровной привязкой рода. Но не любого Астерен, а основного наследника, рожденного на земле и признанного ею.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как в камине осыпался уголек. Что-что, простите?
– Я, – сказала, указав на себя.
Миль посмотрел на меня через очки.
– Да. Вы.
Смешно. Я столько дней злилась, что меня назвали самым дорогим родовым сокровищем, почти козой, объектом, спорным имуществом. А теперь оказалось, что древняя дрянь хотя бы в одном была точна: для южного склона я действительно была самым важным. Ключом.
– Поэтому они хотели склон… Не из-за винограда, и папа узнал правду.
– Похоже, да, – согласился Миль. – Он запросил старые межевые приложения, потом отказался продавать землю. После этого начались странные долговые цепочки, ускоренные требования кредиторов, предложения через посредников. После его смерти давление усилилось.
– Родственники – просто пешки, – добавил Рейнар. – Им показали легкую долю и подтолкнули. А договор был ловушкой.
Миль кивнул на долговой договор.
– Именно поэтому подделка сработала. Обычные чернила не могут изменить смысл уже подписанного договора. Даже сильная магия оставила бы след грубой подмены. Но у Совета есть особые смысловые чернила, их используют для исправления реестровых ошибок до заверения. Они меняют то, как древнее право читает формулировку.
– То есть мама видела одно… – мне стало мгновенно мерзко.
– А печать прочитала другое, – сказал Миль. – Но ваша семейная копия сохранила исходные слова, и формулировка “все самое дорогое” не случайна. Она должна была вытянуть именно живую привязку, потому что для земли самое дорогое – не урожай и не бочки, а тот, кто открывает источник.
Рейнар отошел от стола к окну, будто ему нужно было расстояние, чтобы не сломать что-нибудь в кабинете Миля.
– Если бы неизвестный покупатель выкупил долг первым, ты оказалась бы у него. Через Совет он мог бы назначить хранителя, обследовать склон и использовать тебя для открытия источника. Я купил долг раньше, и ловушка сработала на меня.
– А Роут не ожидал, что ты будешь сопротивляться.
– Он ожидал… что любой дракон сочтет временное владение женщиной… интересным.
Меня передернуло от отвращения к Роуту и Совету. К людям, которые строили планы на чужой крови.
– Роут и неизвестный покупатель, – сказал Миль, доставая еще одну бумагу. – Теперь можно предположить связь. Посредники по долгу выводят на торговый дом “Сальвис”. Формально он давно не принадлежит магистру Роуту, но титул лорда Сальвиса перешел к нему по материнской линии. Владение переписано на племянника, управляющий – бывший советский секретарь.
– И он нервничает, – сказала я.
– Именно. Нервные люди совершают ошибки. Приходит лично, называет ледяной колодец, угрожает родственникам. И главное – торопит обследование. Значит, ему нужно попасть к источнику до того, как мы представим старший договор.
– Завтра комиссия не должна войти к колодцу первой. Мы можем отказать? – дракон повернулся к нам.
Миль помрачнел.
– Полный отказ даст им право обвинить Астерен в препятствии обследованию. Но есть другой путь. Основная наследница может заявить первичное родовое право на проверку источника до допуска внешней комиссии, если есть основания полагать угрозу жиле. Основания у нас есть: порча бочек, подделка договора, давление на представителя, исчезновение архивов.
Рейнар подошел ближе и протянул мне руку, просто раскрытую ладонь. Я вложила пальцы в его, чуть сжав.
– Тогда идем к твоему южному склону до рассвета, Эви, чтобы источник не достался Роуту.
Глава двадцать пятая. В которой горит погреб
Глава двадцать пятая. В которой горит погреб
На винодельню мы вернулись, когда вот-вот должен был начаться рассвет. Воздух стоял холодный, серый, пах сырой землей и мокрой лозой. После дома Миля и слов про жилу магии под южным склоном мой собственный двор казался почти чужим: бочки у стены, темные окна, лестница на крыльцо…
Все было тем же, но теперь под каждым камнем чудилось что-то спрятанное. Отец знал, прятал. Отец умер, а мы только сейчас начали понимать смысл его запретов.
Рейнар шел рядом, я держала в руке отцовскую печать с лозой вокруг каменного круга. Миль шагал чуть позади. У ворот дежурил человек Валльгарда, у погреба должна была быть смена Дорна.
– Сначала в кабинет, – сказал Рейнар негромко, когда мы свернули к дому. – Документы под защиту, потом к нижнему ходу.
Я хотела ответить что-нибудь, но от двери старого погреба потянуло красным светом. Не огнем, а будто кто-то провел раскаленным лезвием по щели между досками. Через миг запах ударил в нос: дым, кислое вино, горелое дерево и та мерзкая магическая горечь, которую я уже знала по испорченным бочкам. Печать на запястье вспыхнула болью раньше, чем кто-то успел крикнуть.
Рейнар сорвался первым, я рванула следом, потому что там оставались люди, а еще наши доказательства, бочки с отцовскими метками, следы порчи. У входа Дорн тащил за шиворот кашляющего ученика, а из погреба доносился глухой треск дерева.
– Там двое, – выдавил Дорн, когда Рейнар оказался рядом. – Тарек и малой Рис. Спустились проверить северный ряд. Оно не как обычный огонь, лорд. Оно по меткам ползет.
Миль, бледный до прозрачности, поднял взгляд на дверь. Если погреб сгорит до комиссии, Совет скажет, что Астерен уничтожили спорные доказательства, скрыли следы и потому нуждаются во внешнем управлении. И совершенно случайно магистр Роут прибудет к полудню обследовать уже пустую, обугленную землю. Разумеется, сходив и на склон.
Рейнар ударил золотом по двери погреба, и ее будто втянуло внутрь, разом сбив замок и чужую красную вязь, которая держала проем. Дым хлынул наружу, густой, с искрами, похожими на сгорающие буквы.
Внутри было не пламя, а порча, притворившаяся пожаром. Красные линии бежали по полу, забирались на обручи, лезли в щели между досками. Они жгли не все подряд, а выбирали метки, документы, деревянные пробки с записями Дорна, старые отцовские знаки на северном ряду.
Рейнар вошел первым, и красный свет отступил от него, как от большого зверя. По его запястьям поднялась темная чешуя, воздух вокруг плеч сгустился золотым жаром, и чужая магия шипела, едва касаясь фигуры.
Риса нашли у стены, где красная вязь уже добралась до его рукава. Мальчишка пытался сбить пламя ладонью и только размазывал магию по ткани. Рейнар поднял его одной рукой и передал Дорну, сунувшемуся в проем вопреки всем разумным запретам.
Тарек лежал дальше, у перевернутого ящика, прижимая к груди обожженную руку. Я добралась до него почти на ощупь, потому что дым уже ел глаза. Он пытался подняться и не мог. Я схватила его под плечи, он попытался встать. На третьем шаге нас обоих перехватил Рейнар и вынес бы сразу двоих, если бы я в этот момент не увидела дальнюю нишу.
Старая бочка южного склона стояла там, где отец велел ее не трогать даже после смерти. Последняя из партии того года, когда он еще был жив и внезапно перестал говорить о южном склоне при посторонних. На ее боку темнела отцовская печать – лоза вокруг каменного круга, такая же, как на старшем родовом договоре. Красные линии уже пробрались совсем близко к воску, ползла тонкая дрожащая трещина.
На секунду я застыла, потому что теперь понимала слишком много. Если этот знак сохранится, то у нас будет материальный оттиск рода, связанный с землей и тем самым источником, ради которого Роут разворошил нашу жизнь.
Не ходи туда без меня, Эви…
Голос отца раздался словно совсем рядом.
Я рванула в ее сторону, когда дракон ппередавал Дорну работника. Рейнар немедленно побежал следом, закрывая меня собой от красной паутины, и каждый его шаг оставлял в дыму золотой след. Я прижимала отцовскую печать к груди так крепко, что край воска впивался в ладонь. Жар стал невыносимым у самой бочки; красная магия шипела, тянулась к моему запястью, будто узнала живую привязку и решила, что проще сжечь ключ вместе с замком.
Приложила отцовскую печать к старому знаку на бочке, но ничего не произошло. На миг стало так страшно и одиноко, что я даже не услышала крика дракона. Он требовал, чтобы я уходила.
Потом под ладонью ответила… земля. Холодом глубоко под южным склоном, вкусом терпкого вина на языке, памятью о папиных руках, которые когда-то ставили этот знак. Темно-бордовый оттиск вспыхнул, красная вязь отпрянула, но не исчезла. Она ударила в ответ, и балка над нами треснула.
Рейнар толкнул меня вниз раньше, чем я успела понять. Он закрыл меня собой, удар пришелся ему по спине и плечу, и звук был таким, что у меня внутри все оборвалось. Глухой драконий рык боли, который прошел через каменные стены и заставил красное пламя на мгновение сжаться.
– Рейнар!
Он стоял надо мной на одном колене, упираясь рукой в пол. На разорванной рубашке быстро появлялась кровь, чешуя поднялась по плечу, но не спасла полностью. Я потянулась к нему, забыв про печать, и он перехватил мое запястье слишком крепко.
– Держи знак, Эви.
– Ты ранен.
– Держи. Знак, – прорычал лорд.
Я стиснула зубы и прижала печать обратно. Темно-бордовый свет окреп, потянулся тонкой линией к моему запястью, к земле под нами.
– Папа, – выдохнула я сквозь дым, чувствуя себя совершенно безумной. – Если ты это спрятал для меня, то помоги мне. Умоляю… Помоги!
Свет дрогнул. Старый знак отделился от воска тонкой бордовой линией и лег на печать в моей руке, будто всегда должен был быть там. В ту же секунду красная порча взбесилась, бросилась по стенам к нише, к нам, к выходу, и Рейнар поднялся.
Вот тогда я увидела его силу по-настоящему. Не всю, наверное. Полной силы дракона этот погреб бы не пережил. Но было достаточно увиденного, чтобы понять, почему древние роды боялись Валльгардов и почему Совет так старательно говорил с ним вежливо.
За его спиной раскрылись не настоящие крылья, а золотые, сотканные из жара и тени; чешуя потемнела до черного блеска, глаза стали совершенно нечеловеческими. Он вдохнул дым, красный огонь, чужую магию, будто все это было воздухом, который ему не нравился, и выдохнул золото.
Золотой жар не тронул дерево, не ударил по людям у выхода. Он вошел именно в красные линии и начал вытаскивать их из погреба, как вытаскивают ядовитые нити из раны. Порча визжала без звука, скручивалась, чернела, осыпалась сухим пеплом. Рейнар стоял между мной и огнем, раненый, злой, огромный даже в человеческом теле, и я не могла отвести взгляда.
– К выходу, – сказал он не своим голосом.
Я не спорила. Один раз в жизни проявила чудеса воспитания и побежала туда, куда велели, прижимая к груди отцовскую печать с новым бордовым оттиском. На полпути за нашей спиной рвануло, нас накрыло дымом и горячей волной. Рейнар догнал, закрыл меня рукой и остатком золотого крыла, вытолкнул наружу так, что я вылетела во двор на колени, стерла костяшки о камень и все равно не выпустила печать.
Мама плакала и одновременно всеми командовала, Дорн ругался над Рисом так, будто руганью можно пришить мальчишке обратно здравый смысл. Миль стоял у стены с папкой, прижатой к груди, и старался не шевелиться.
Я обернулась, вскочила и увидела, как из погреба выходит дракон. Рейнар был в саже, с разорванной рубашкой, кровью на спине и плечах и остатками золотого света за спиной. Пламя за ним уже умерло, оставив на камнях черный пепел чужой магии.
Ноги дрожали, в горле стоял дым, но мне было все равно.
– Ты ранен. Ранен, боги, ранен… – лепетала я в ужасе.
Мама добралась до нас с полотенцами и водой, а Рейнар рухнул на колени. Я понятия не имела, что делать, потому что паника накрыла с головой. Если бы он… Если бы умер. Если бы…
Мама была куда умнее, разрезала остатки рубашки у него на спине, ахнула, но не заплакала. Рана выглядела плохо: темная полоса от лопатки вниз, края уже затягивались золотом, но кровь все еще проступала. Я опустилась рядом и коснулась его руки, заглядывая в глаза. Он повернул ладонь, переплел наши пальцы и коротко сжал.
– Больно? – спросила я и всхлипнула. – Тебе больно… Ты меня спас.
Стук копыт у ворот прозвучал так неожиданно, что все повернулись разом. По дороге к винодельне въезжали черные кареты с синими печатями Совета. До полудня было далеко, рассвет только начинал сереть над южным склоном.
Первая дверца открылась, и на землю ступил магистр Роут. Он успел сделать всего три шага, прежде чем увидел погреб, Рейнара, меня. И печать в моей ладони.
Миль поправил очки, подошел к нам и сказал очень тихо, почти с удовольствием:
– Кажется, магистр прибыл проверить последствия пожара, о котором еще не должен был знать.
Глава двадцать шестая. В которой меня больше никто не продает
Глава двадцать шестая. В которой меня больше никто не продает
От меня пахло дымом, кислым вином, на ладонях были ссадины, а в кармане, завернутая в платок, лежала отцовская печать с родовым оттиском. Мама сидела рядом, все пытаясь оттереть с дракона копоть. Дракон сопротивлялся, а Миль крепко-накрепко держал папку с бумагами.
И я все смотрела на Валльгарда, думая о том, что защитил, что сам едва не погиб. Отвернувшись к окну, коснулась его мизинца своим, и он мгновенно переплел их и не отпускал до самого конца поездки.
У дверей Совета нас встретили совсем не торжественно, скорее настороженно. Слуги смотрели на мои обожженные рукава, на кровь, проступившую сквозь свежую повязку под камзолом Рейнара. В большом круглом зале уже ждали магистры, но теперь за длинным столом сидели не пятеро, а семеро.
Утренний пожар, раннее прибытие Роута к винодельне и сообщение Миля, отправленное сразу после угроз, сделали свое дело: Совет не мог притвориться, что это обычное предварительное рассмотрение.
Роут тоже был там, спокойный почти до неподвижности. Если бы я не видела, как дрогнуло его лицо во дворе, когда он увидел родовой оттиск у меня в ладони, я бы, возможно, решила, что магистр просто исполняет обязанности. Со двора он уехал немедленно, так ничего и не сказав.
Женщина с серебряной цепью открыла заседание, назвав мое имя, имя Рейнара и дело о спорном договоре. На этот раз слово “живой объект” не прозвучало.
Миль начал первым.
Настоящая версия долгового договора Розалин Астерен, найденная в семейном тайнике.След второй печати на обороте.Совпадение этого следа с отметинами на испорченных бочках.Старший родовой договор Астерен о хранении доступа к источнику под южным склоном.Чернила Совета, способные менять не буквы, а смысл уже подписанного текста, если в договоре есть живая привязка к земле.Сообщение Северина Астерена о давлении на боковую линию рода.Угроза самому Милю со стороны магистра Роута.Попытка пожара в погребе до прибытия комиссии.
С каждым новым листом зал становился тише. Мама рядом со мной дышала часто и мелко, но молчала.
– Подлинность архивной копии старшего договора подтверждена архивариусом Тарвеном, – закончил Миль, положив последний лист на стол. – Родовой оттиск, снятый госпожой Эвелиной Астерен с бочки южного склона во время пожара, совпадает с печатью на старшем договоре. Это доказывает, что южный склон не является обычным имущественным объектом и что госпожа Астерен была использована в поддельном договоре как живая кровная привязка к источнику.
Я – живая кровная привязка. Ключ, только произнесенный в более приличной манере. И все равно впервые за эти дни в зале не было ощущения, что меня продают заново. Миль говорил обо мне как о доказательстве преступления, но не как о вещи, и это была неприятная, но важная разница.
Роут поднялся медленно, даже сейчас не позволяя себе выглядеть загнанным.
– Совет выслушал доказательства, – произнес он мягко. – Однако я вынужден обратить внимание на очевидное. Лорд Валльгард с самого начала был заинтересован в сохранении контроля над госпожой Астерен и южным склоном. Именно он выкупил долг, именно в его пользу сработал договор, именно он сопровождал наследницу, проживал с ней и имел возможность влиять на ее решения. Что касается госпожи Розалин Астерен, ее воспоминания и документы, внезапно найденные в семейных погребах после вмешательства Валльгарда, должны оцениваться с крайней осторожностью.
Мама дернулась так, будто ее ударили, и мне пришлось схватить ее за руку, чтобы не рванула что-то доказывать. На миг мне показалось, что в зале пахнуло тем золотым жаром, который тушил красную порчу в погребе. Магистры тоже почувствовали: двое сразу посмотрели на дракона, один положил ладонь на защитную пластину у стола.
Мне пришлось остановить и его жестом, чтобы подняться и защитить себя, потому что никакой я не объект.
– Магистр Роут, – сказала я, и собственный голос показался мне спокойнее, чем я ожидала. – Вы правы только в одном. Моя мать действительно подписала договор, последствий которого не понимала. Потому что ей подали один текст, а древнему праву затем показали другой смысл. Это подделка.
В зале зашуршали мантии. Роут хотел перебить, но женщина с цепью подняла руку, позволяя мне говорить.
– Вы также правы, что лорд Валльгард был заинтересован. Но не в том, чтобы владеть мной. Если бы он хотел владеть, ему было бы достаточно молчать, ведь договор уже назвал меня его временным имуществом. И все же именно он оспаривал эту власть с первого дня.
Роут усмехнулся.
– Госпожа Астерен, вы говорите словами человека, находящегося под влиянием сильного рода.
– Я говорю словами женщины, которую вы пытались вытащить из ее земли через долги, родственников, смысловые чернила, поддельный договор и пожар, – улыбнулась я.
Я достала из платка отцовскую печать и положила ее на стол перед Советом. Бордовый знак на воске был неровным, почерневшим по краю, но целым. В зале сразу стало холоднее, будто сама земля под южным склоном услышала, что ее наконец назвали.
– Это оттиск моего отца. Он спрятал его в бочке южного склона, потому что знал: кто-то хочет источник. После его смерти долги стали рычагом, а я должна была стать ключом, который можно передать из рук в руки под видом имущества. Но я не ключ в вашем кармане, магистр. Я Эвелина Астерен, основная наследница рода, признанная землей, договором и кровью. И я требую признать договор, по которому меня передали лорду Валльгарду, поддельным.
На слове “требую” печать на моем запястье вспыхнула не болью, не жаром, а тонким, бордовым светом. Свет прошел по столу к отцовскому оттиску, от него – к старшему договору в папке Миля, и несколько магистров разом поднялись.
– Родовое признание, – тихо сказал кто-то.
Роут побледнел теперь уже заметно и сделал шаг вперед.
– Это можно подстроить. Валльгард мог усилить связь, мог вмешаться в печать, мог через близость...
– Достаточно, – оборвала женщина с серебряной цепью.
Магистры совещались недолго, хотя мне показалось, что прошла вечность. Рейнар все это время стоял рядом, а мама держала меня за локоть. Миль что-то записывал, как всегда, но даже у него подрагивали руки.
Решение зачитали в полной тишине.
Долговой договор Розалин Астерен признавался измененным после подписания с использованием запрещенных смысловых чернил Совета. Формулировка о передаче “всего самого дорогого” признавалась недействительной.
Передача Эвелины Астерен лорду Рейнару Валльгарду признавалась юридически ничтожной с момента возникновения. Все обязательства по проживанию, сопровождению и ежедневному подтверждению связи прекращались немедленно.
Обстоятельства вмешательства магистра Элиана Роута, а также его связь с торговым домом Сальвис, подлежали отдельному расследованию с временным отстранением от полномочий.
Я слушала и не сразу понимала, что мы добились, конечно, правды, но… Все обязательства прекращались немедленно. Поцелуи, проживание, хранитель… Все это больше не довлело над нами, словно кто-то разрезал плотную нить.
На запястье стало так легко, что я едва не покачнулась. Печать не исчезла полностью – тонкая родовая отметина осталась, связанная с землей. Но синяя договорная вязь, та самая, которая жгла, тянула, требовала, рассыпалась мягким светом.
Мама закрыла рот ладонью и заплакала, потому что только сейчас, наверное, по-настоящему поверила: она меня не продала. Я хотела обнять ее, сказать, что все закончилось.
Но Рейнар сделал шаг вперед. Он был бледен, на спине под камзолом наверняка снова открылась рана, но стоял прямо. Лорд Валльгард. Дракон. Мужчина, который вчера держал меня на дубовом столе так, будто я была не ключом, а его единственным настоящим выбором.
Дракон поклонился Совету, потом повернулся ко мне, и я заранее почувствовала, что сейчас будет больно.
– Госпожа Астерен, – произнес официально.
Госпожа. Не Эви, а госпожа Астерен. Я смотрела на него и не двигалась, будто приросла к месту.
– В связи с решением Совета я публично подтверждаю: с этого момента вы свободны от любых обязательств передо мной. От проживания в моем доме, от моего сопровождения, от ежедневных подтверждений и от любой защиты, которую древний договор связывал с моим именем. Я не имею и не заявляю никаких прав на вас, вашу землю, ваш родовой статус и ваш выбор.
Каждое слово было правильным, настолько правильным, что хотелось ударить его чем-нибудь тяжелым, желательно тем самым подсвечником.
Потому что именно этого я хотела, разве нет? Чтобы никто не владел, не решал. Чтобы меня не называли его временной собственностью, обязанностью, привязкой. Чтобы я наконец была свободна. А он стоял перед всеми и отдавал мне эту свободу так, будто вместе с ней отрезал себя.
– Теперь вы свободны, госпожа Астерен, – сказал Рейнар.
В зале было тихо. Роут, которого уже окружили двое стражей Совета, смотрел на нас со странным, почти злым интересом, будто даже проиграв, успел увидеть новую рану и порадоваться ей.
Я могла бы ответить. Например, что он снова решил за меня, только теперь красиво и благородно до тошноты. Сказать, что я не просила освобождать меня от него самого. Но если бы открыла рот, голос бы сорвался в осиплость, а потом я бы разрыдалась, схватилась за его камзол в диком ужасе от мысли, что между нами… Все закончилось.
Поэтому молча кивнула, взяла маму под руку, развернулась и пошла к выходу из зала. Миль поспешил за нами, прижимая папку к груди.
За спиной оставался Совет, поддельный договор, магистр Роут, рассыпавшаяся синяя печать и мужчина, которого я…
