Текст книги "Как мама меня богатому дракону продала (СИ)"
Автор книги: Александр Шугарт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
Глава восемнадцатая. В которой драконы смотрят свысока
Глава восемнадцатая. В которой драконы смотрят свысока
Совет договоров оказался именно таким местом, каким я его представляла: ужасно важным и скучным. Белый камень, высокие окна, синие печати на дверях, люди в строгих мантиях. Весьма неприятно.
Рейнар шел рядом, едва задевая плечом, и это почему-то помогало держать подбородок выше. Хотя, если честно, хотелось держать выше не подбородок, а тяжелый подсвечник для уважаемых советников. Но поблизости был только Миль у входа в зал с папкой под мышкой. Он поклонился Рейнару, потом мне.
В нагрудном кармане дракона вдруг вспыхнула серебряная пластина, и он сразу потянулся прочитать послание. Я, разумеется, заглянула из интереса.
– Что там?
Он повернул пластину ко мне и поверенному, нахмурившись.
Валльгард. Подтверждаю: дело Лоренца Вайра отсутствует не только в общем архиве. Изъяты записи из внутреннего хранилища выездных комиссий. В журнале выдачи вырезаны листы за нужный период. Следы зачистки старые. Не позднее десяти лет назад. Архивариус Тарвен.
Я сначала ничего не поняла, а потом как поняла… Дело о козле. Оно не просто исчезло из одной полки или одной папки, его вырезали из памяти Совета так тщательно, как могли.
– Они пытаются убрать все, что только могут.
– Именно так, госпожа Астерен. И, вероятно, эти “они” находятся совсем рядом с нами.
* * *
Нам все равно нельзя было отступать. Время рассмотрения подошло, и я вдруг подумала, что если вот прямо сейчас Совет скажет “да-да, вы свободны от лорда дракона”... То что дальше?
Что будет между нами без древнего права? С трудом заставила себя сосредоточиться на том, что пока важнее.
Зала представляла собой круглое помещение с высоким потолком, скамьями по стенам и длинным столом Совета на возвышении. За ним сидели пятеро: двое седых магистров, женщина с узким лицом, полный мужчина с сонными глазами и еще один – черноволосый, сухой.
Магистр Элиан Роут, как шепнул Миль, едва заметно склонившись к Рейнару. И я видела, клянусь, как его взгляд скользнул сразу к моему запястью, туда, где под рукавом пряталась печать договора.
– Госпожа Эвелина Астерен, – произнесла женщина с серебряной цепью, глядя в лист. – Вы явились в сопровождении временного хранителя, лорда Рейнара Валльгарда, для предварительного рассмотрения спорной передачи имущественных прав, включая статус живого родового объекта.
Я сделала вдох. Очень полезный, кстати, потому что первый ответ, который пришел в голову, мог превратить слушание в короткое, но запоминающееся уголовное дело.
– Прошу зафиксировать возражение против формулировки “живой родовой объект”. Я человек, наследница рода Астерен и сторона дела, а не приложение к бочкам.
За столом стало тише. Наверное, от деревенской девушки, случайно переданной сильному роду, ждали дрожи, благодарности… слез. А я очень старалась никого не укусить.
– Формулировка является технической, – сказал полный магистр, не поднимая глаз. – В случаях родовой имущественной привязки живое лицо может временно рассматриваться как объект спорного права до установления самостоятельного статуса.
– Я все равно протестую.
Один из седых магистров нахмурился, зато Роут смотрел все так же спокойно.
– Госпожа Астерен, – произнес он впервые, и голос у него оказался мягким, приятным. – Понимаю вашу эмоциональную реакцию. Но вы должны осознавать, что ваша мать добровольно подписала договор передачи, а древнее право лишь исполняет волю сторон.
– Моя мать подписала договор, в котором не было формулировки “самое дорогое”, – ответила я. – И не было меня. Разница, на мой взгляд, существенная.
Рейнар не вмешивался, как и Миль. Просто стоял рядом, и от этого я вдруг стала говорить увереннее, будто знала, что если оступлюсь, он поймает, но не станет играть роль мужчины, рядом с которым женщина не имеет права голоса.
– У вас есть доказательства существования первоначальной версии договора? – спросила женщина с цепью.
Миль положил на стол заверенную копию, потом вторую и лист с отпечатком второй печати.
– Представлены копии первоначального договора, найденные в архиве семьи Астерен, – сказал он. – В тексте указаны винодельня, земли, бочки, оборудование, часть урожая и долговые обязательства. Формулировка “все самое дорогое” отсутствует. На обороте обнаружен след магического копирования и последующего смыслового вмешательства.
– Семейный архив, – протянул седой магистр слева. – Провинциальное хранение, без печати Совета. Удобная находка, надо сказать.
– Да, – сказала я, прежде чем Миль успел ответить. – Нам тоже показалось удобным, что ее пытались спрятать, а когда мы нашли документ, тайник заперла чужая защита. Очень предусмотрительные у нас в провинции погреба.
Седой магистр посмотрел на меня поверх очков.
– Вы склонны к эмоциям, госпожа Астерен.
– Только когда мою мать очерняют.
– Осторожнее, – тихо сказал кто-то из членов Совета.
И вот тут Рейнар наконец сделал шаг, совсем небольшой, но воздух в зале изменился. Я даже не сразу поняла почему. Просто присутствие Валльгарда – взрослого, темного, сдержанного, стало тяжелее.
– Госпожа Астерен отвечает на заданные вопросы, – сказал он. – И делает это куда точнее, чем составляются некоторые документы Совета.
Полный магистр поднял глаза.
– Лорд Валльгард, вам будет предоставлено слово.
– Я не забирал его у госпожи Астерен, – ответил Рейнар. – И прошу Совет поступить так же.
У меня странно сжалось сердце и запершило в горле. Дракон не дал им сделать из моих слов глупую женскую обиду, которую можно смахнуть.
– Похвальная деликатность для временного хранителя, – улыбнулся Роут. – Особенно учитывая силу рода Валльгардов и нестабильность связи. Не каждый дракон позволит спорному объекту так свободно высказываться.
– Не каждый магистр Совета, – произнесла я прежде, чем дракон успел ответить, – умеет не повторять оскорбительную формулировку после официального возражения. Но, видимо, мы сегодня все учимся.
Кто-то тихо втянул воздух, зашуршали бумаги, раздался деликатный кашель. А Роут наконец поднял взгляд от моего запястья к лицу.
– В деле семьи Астерен уже были прецеденты нестабильного родового определения, – сказал он мягко. – Насколько я помню, около тридцати лет назад в вашем хозяйстве произошел сходный казус с передачей живого имущества. Совет тогда признал сбой неумышленным.
Дракон медленно повернул голову к Роуту.
– Любопытная осведомленность, магистр, – сказал он. – Особенно если учесть, что дело Лоренца Вайра отсутствует в общем архиве.
– Старые дела оставляют следы в памяти, лорд Валльгард, – лениво проговорил магистр.
– Особенно у тех, кто присутствовал при их разборе? Или у тех, кто позже интересовался, как именно сработала формулировка о “самом ценном из живого имущества”.
Женщина с цепью резко посмотрела на Роута. Один из седых магистров зашевелился, полный начал листать бумаги. А я подумала о молодом помощнике из маминой истории, который прятал пальцы под манжетами.
– Я был младшим писцом при нескольких выездных комиссиях, – сказал он. – Сорок лет службы дают человеку много воспоминаний, лорд Валльгард. Не стоит превращать все в обвинение.
– Не стоит превращать отсутствие документов в случайность, – ответил Рейнар, и уже я не вмешивалась. – Перед Советом представлены доказательства подмены исходной формулировки договора Розалин Астерен, след магического копирования на первоначальном документе, сведения о попытке перепродажи долга неизвестному покупателю, а также подтверждение изъятия старого дела Лоренца Вайра из архивов. В том деле, как мы теперь знаем, использовалась сходная конструкция передачи живого лица как имущества. Если Совет намерен рассматривать Эвелину Астерен как объект, ему придется сначала объяснить, почему за тридцать лет уже второе живое лицо в истории этой семьи оказывается “ошибкой” древнего права.
Печать на запястье вдруг потеплела, будто под кожей отозвалось что-то живое. Роут снова посмотрел туда, и мы оба с Рейнаром это увидели.
– Совет удаляется на совещание, – постановила женщина.
И нам пришлось ждать почти час в боковой комнате с Милем и двумя молчаливыми стражами. Я ходила от стены к стене, Рейнар стоял у окна, о чем-то думая.
Когда нас снова позвали в зал, решение уже было написано. Женщина с серебряной цепью зачитала его ровным голосом: слушание отложить до получения дополнительных архивных подтверждений, статус договора оставить временно действующим, любые действия с имуществом винодельни приостановить.
– Следующее слушание будет назначено после проверки представленных материалов, – закончила она и ударила маленьким молотком по столу.
Я вышла из зала с ощущением, как будто перетаскать миллион бочек на плечах. И с четким ощущением, что Роуту что-то нужно от печати.
Глава девятнадцатая. В которой мама снова помогает
Глава девятнадцатая. В которой мама снова помогает
После Совета договоров я хотела только одного: вернуться в комнату, снять платье, лечь лицом в подушку и ни-че-го не слышать про договоры. И, разумеется, именно в этот день мама решила устроить ужин.
Необычный ужин, нет. Розалин Астерен объявила, что всем нам нужно “сесть за один стол, спокойно поесть и подумать о хорошем”.
– Мама, – сказала я вникуда, читая записку в поместье дракона, – ты понимаешь, что “примирить всех со всеми” у нас обычно заканчивается козами и договорами?
Рейнар рядом тихо усмехнулся. Наверняка уже думал, как юридически отказаться от ужина. Миль, который привез новые копии документов, дочитал место, где мама просила обязательно взять “господина поверенного, потому что ему полезно есть горячее”, и странно крякнул.
– Ваша матушка указала, что мое присутствие желательно для “общей ясности”, – произнес он после паузы. – Формулировка расплывчатая, но потенциально опасная.
– У мамы все формулировки такие, – сказала я. – Именно поэтому я теперь временно сопровождаемый живой объект.
Рейнар сложил записку и вздохнул.
– Поедем.
– Вы нездоровы? Температура вернулась? Мне принести настой? – повернулась я к нему с удивлением.
– Ваша мать иногда вспоминает важное именно тогда, когда пытается накормить людей…
С этим было сложно спорить, поэтому к вечеру мы оказались на винодельне: я, Рейнар, Миль, наш управляющий и мама.
Стол она поставила в большой столовой, где отец когда-то принимал поставщиков и соседей. На белой скатерти стояли запеченная птица, миски с овощами, пирог с грушами, хлеб, сыр, кувшин молодого вина и еще куча мелких плошек с закусками.
– Все садимся, – объявила она, хлопнув в ладони. – Сегодня мы едим спокойно, без обвинений и занудства. Лорд Рейнар, вам сюда, Эви рядом, господин Миль напротив, а управляющий пусть садится ближе к пирогу.
Рейнар занял место рядом со мной и, кажется, сразу понял, что стол расставлен не случайно. Мама посадила нас слишком близко, конечно…
– Мама, – сказала я тихо, пока она наливала всем вино, – если это ужин для примирения, почему я чувствую себя частью заговора?
– Потому что у тебя богатое воображение, солнышко, просто ешь. У злых людей редко получается победить сытую девушку.
– Спорное утверждение, – заметил Миль. – В моей практике уровень сытости редко влияет на исход договорного конфликта, хотя эмоциональная устойчивость стороны действительно может повышаться после приема пищи.
Мама уставилась на него с восторгом.
– Вот! Я же говорю: надо есть.
Управляющий рассказывал о бочках и о том, что северный ряд нужно перенести подальше от сырой стены. Миль уточнял даты платежей, а мама подкладывала всем еду.
– Южный склон всегда давал меньше, чем от него ждали, – сказал управляющий, осторожно разрезая птицу. – Земля там капризная. Лоза крепкая, ягода хорошая, но участок трудный. Я слышал, что старый хозяин держался за него, хотя пару раз предлагали продать по цене даже слишком щедрой.
Рейнар поднял взгляд, я тоже. О подобном от отца не слышала точно, хотя меня во все дела и не посвящали.
– Кто предлагал? – спросил Рейнар.
Управляющий пожал плечами, но продолжил уже осторожнее, не ожидая такой реакции.
– Через посредников. Купцы, потом какой-то человек из столицы. Имена я не все помню, слышал слухи просто. Только говорил, что южный склон не продается, даже если все остальное придется заложить.
– Папа так и мне говорил, – сказала я, глядя на маму. – Но я не думала, что правда предлагали продать.
– Он не из-за винограда его берег, – вдруг сказала мама.
Тишина получилась такой резкой, что даже Миль перестал резать хлеб, будто по линеечке. Мама опустила соусник, села ровнее и нахмурилась, что-то пытаясь вспомнить.
– Он говорил мне однажды, – медленно произнесла мама, – что южный склон хотят купить не из-за винограда. Я тогда решила, что он опять сердится на покупателей, но… цена была высокая. А он все равно ходил злой несколько дней, запирался в кабинете и все повторял, что “они смотрят не на урожай”.
– Кто “они”? – спросил Рейнар.
– Не знаю, – мама потерла лоб, и мне стало больно от того, как сильно она пытается вспомнить. – Он говорил с кем-то из Совета. Неофициально, кажется, а потом резко перестал вести переговоры. Просто однажды вернулся домой, сжег какие-то черновики в камине и сказал, что южный склон не уйдет никому, пока он жив.
У меня внутри все похолодело. Папа что-то знал, что-то достаточно важное, чтобы сжигать черновики и прекращать разговоры.
– После этого к нему еще приходили? – спросил Миль, и голос у него стал совсем деловым.
– Да. Кажется, один раз. Мужчина в сером плаще, я его почти не видела, только со спины. Они говорили в кабинете, потом муж сказал мне, что если с ним что-то случится, я не должна подписывать ничего, где упоминается южный склон. Я, конечно, спросила, что случится, а он сказал, что ничего, просто мужские глупости.
Я медленно повернулась к Рейнару. Он смотрел на маму нахмуренно и чуть прищуренно.
– Мама, – сказала я осторожно, потому что внутри уже начинало звенеть, – ты это почему раньше не сказала?
– Эви, тогда все было иначе, – вспыхнула она. – У нас были долги, урожай, потом отец заболел так резко, что я вообще перестала понимать, где какие бумаги и кто кому что обещал. Он много говорил странного в последние недели. Я думала, это страх, усталость, болезнь… – мама замолчала и сжала салфетку в руках. – А потом после смерти все начали приходить с долгами, советами, сочувствием и договорами.
Моя злость замолчала, потому что тут правда было сложно поспорить. Розалин Астерен могла подписать не то, вспомнить козла через тридцать лет, но она не была злодейкой этой истории. Она была женщиной, которая потеряла мужа, испугалась за дом и решила, что если улыбается, печет пироги и верит людям, то мир, может быть, не развалится окончательно.
И мне было чудовищно больно, что мир все равно развалился.
– Ваш муж что-нибудь прятал после разговора с человеком в сером плаще? – спросил дракон. – Документы, карты, записи, старые межевые планы? Только не в кабинете.
– Прятал, – сказала мама почти сразу, потом удивилась самой себе. – Да… Он сказал, что важное нужно держать там, где вино не портится.
Управляющий выпрямился.
– В погребе.
– Мы уже были в погребе, – сказала я. – Там нашли копию договора.
– Но не все осмотрели, – возразил он. – Старые бочки, дальняя кладовая, северная ниша…
Миль уже достал маленькую записную книжку, чтобы не упустить ни одного места, где можно отыскать новые бумаги по делу.
– Формулировка “там, где вино не портится” указывает на место хранения с постоянной температурой, – произнес он. – Погреб подходит. Также подходят ледники, подземные камеры, закрытые кладовые с охлаждающими чарами.
Мама оживилась.
– Ледник у нас был, но его разобрали еще при моем свекре. Или не разобрали? Нет, разобрали… Там потом хранили яблоки, но яблоки портились, значит, не то.
– Старый погреб, – сказал управляющий упрямо. – Вино там держалось лучше всего.
Я слушала их и вдруг перестала слышать отдельные слова. Там, где вино не портится. Не портится… Не портится…
Жаркое лето, очень жаркое. Южный склон, там сверчки постоянно трещали. Тонкая линия старой каменной кладки у нижней террасы. Папин запрет ходить туда без него… Он даже накричал на меня, хотя обычно не повышал голос.
И старый ледяной колодец под склоном, который давно считали заваленным, потому что им почти не пользовались. Я медленно поставила бокал на стол.
– Эвелина?.. – спросил дракон.
– Там, где вино не портится, – произнесла я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. – Это не старый погреб. Папа не сказал бы так про обычный погреб, он бы сказал “там, где хранят вино”. А “не портится” – это про ледяной колодец под южным склоном?
– Он же завален, – сказала мама, но неуверенно.
– Верхний вход завален, – ответила я.
Воспоминания вдруг посыпались одно за другим: отец с фонарем, запрет подходить к нижней террасе, каменная плита, которую потом закрыли старым инвентарем.
– Но там был второй ход. Снизу, от старой дренажной канавы. Папа показывал мне, когда я была маленькая, а потом велел забыть, потому что опасно.
Рейнар поднялся и посмотрел в окно. Уже давно опустилась тьма, наверняка по дороге можно попасть и в яму, и в бурьян со змеями.
– Сейчас туда идти нельзя, если там действительно спрятано что-то важное, место может быть защищено. После погреба мы не будем вскрывать старый тайник ночью и без подготовки. Утром.
Я смотрела туда же, куда и дракон. Старый ледяной колодец… В нем, возможно, лежало то, что отец спрятал перед смертью. Правду?
Глава двадцатая. В которой портится вино
Глава двадцатая. В которой портится вино
Утром мы собирались идти к ледяному колодцу под южным склоном, но правда, как выяснилось, могла подождать.
Первым прибежал управляющий, да так, будто за ним гнались все кредиторы нашего рода сразу. Мама, которая стояла у окна с чашкой и рассуждала, что к ледяному колодцу стоит одеться потеплее, едва не расплескала чай. Управляющий остановился посреди кухни, схватился за бок и посмотрел на нас так, что у меня внутри все неприятно ухнуло вниз.
– Бочки, – сказал он.
Одно слово, но когда ты владелец винодельни, оно почти священное.
– Какие бочки? – спросила я, хотя уже знала, что разговор о тех, которые мы не можем позволить себе потерять.
Судьба у нас в последнее время была не из тех, кто портит старую бочку с уксусом, чтобы все радостно выдохнули и пошли дальше.
– Лучшие, – ответил управляющий, и голос у него треснул. – Три из северного ряда, потом еще две в дальней кладовой. Я думал, запах от одной, но мастер открыл пробу… Госпожа Эвелина, оно киснет.
Рейнар, который как раз просматривал карту южного склона рядом с Милем, поднял голову. Мы спустились в винный погреб почти бегом. Он встретил нас запахом, который я никогда не хотела бы почувствовать там, где стояли лучшие бочки. Что-то резкое, испорченное, уксусное.
У первой бочки стоял мастер-винодел, старый Дорн, человек, который мог определить плохую пробку за секунды. В руке у него была тонкая стеклянная трубка с пробой, и вино в ней казалось почти нормальным на цвет: глубокое, темное, обещающее. Но запах уже предавал.
– Это не могло случиться само, – сказал Дорн, даже не поздоровавшись. – Не за ночь и не в этих бочках. Я сам проверял их вчера утром.
– Дрожжи? – спросил управляющий, но по голосу было понятно, что он сам не верит.
– Я сорок лет работаю с дрожжами, мальчик, – отрезал Дорн мрачно. – Пока пять, но если порча пошла по ряду…
Он не договорил и правильно сделал. Потому что если все так, мы теряли не просто вино. Мы теряли доказательство, что винодельня жива и Астерен могут управлять хозяйством.
Рейнар провел рукой над бочкой, не касаясь дерева. В воздухе на миг вспыхнула тонкая золотистая линия, потом погасла, словно что-то ее поглотило.
– Не открывать больше ни одной без меня, – сказал он. – Эти пять отделить, северный ряд перекрыть. Все инструменты, которыми брали пробы, в отдельный раствор.
Дорн прищурился.
– Лорд Валльгард, при всем уважении, если оно пошло в уксус, то спасать там уже нечего.
– Нам необходимо сохранить доказательства и следы, делайте, что я сказал.
Кто-то ударил по винодельне ровно тогда, когда Совет отложил решение и оставил нашу способность управлять землей под вопросом. Я сжала зубы. Они хотели показать, что мы не справляемся.
– Лучшие бочки портятся после слушания, – процедила. – Совет получает сведения, что хозяйство Астерен нестабильно, урожай под угрозой. Так?
– И тогда кто-нибудь предложит внешнее управление, – добавил Миль, который спустился следом и уже достал записную книжку. – Временно, до окончательного решения вопроса.
Рейнар снял камзол, закатал рукава и встал рядом с Дорном, оставив нам рассуждать дальше. Лорд Валльгард – дракон, глава древнего рода, временный хранитель, сейчас стоял с мокрыми от погребной сырости руками и думал вообще о другом.
– Мне нужны все записи по этим бочкам, – сказал он. – Дата заполнения, источник ягод, кто проверял, кто брал пробы, когда последний раз меняли пробки, кто спускался в погреб ночью. И людей не пугать. Если начнется паника, нам испортят больше вина, чем порча.
Повернулся к управляющему и начал раздавать распоряжения. Одних отправили проверять закупорку, других – переносить здоровые бочки через ряд, третьих – кипятить инструменты и промывать желоба. Миль записывал имена всех, кто имел доступ к погребу за последние сутки, затем исчез, чтобы начать опрашивать отсутствующих.
Мама сначала стояла у входа, потом решительно ушла наверх и через полчаса вернулась с кувшином воды и чистыми тряпками. Если винодельню собирались добивать, Розалин Астерен намеревалась помочь так, как умела.
День превратился в один длинный, кислый, тяжелый ком работы. Мы проверяли бочку за бочкой, отмечали мелом здоровые, красной нитью перевязывали подозрительные, брали пробы, нюхали, спорили, снова брали пробы.
Дорн ругался так тихо и изобретательно, что я несколько раз пожалела, что папа не записал его выражения в отдельную книгу, потому что такие обороты нельзя терять для потомков. Управляющий бледнел при каждом новом подозрительном запахе, Миль систематизировал информацию.
А Рейнар работал наравне со всеми, а не просто командовал. Переносил тяжелые доски, держал крышку, пока Дорн проверял внутренний край, сам спускался к нижним рядам, где было сыро и темно. Светил магическим огнем в щели между бочками, проверял обручи.
Несколько раз я ловила на нем взгляды работников: сначала настороженные, потом удивленные, потом уже почти уважительные.
К вечеру испорченных бочек было восемь, что было куда лучше, чем мы думали. Однако этого было достаточно, чтобы больно ударить по лучшему запасу и по репутации. Особенно если кто-то донесет Совету не “восемь бочек поражены магической порчей”, а “на винодельне Астерен киснет лучший ряд”. А кто-то донесет…
– Надо остановиться, – сказал Дорн, когда лампы в погребе сменили уже второй раз. – Люди валятся с ног. Ошибемся и занесем порчу сами.
– Еще этот ряд, – ответил Рейнар.
Голос у него был ровный, но я видела, как он устал. Я подошла и сунула ему в руки кружку горячего настоя.
– Не от мужского умирания, просто горячее. Пейте. Вам нужно отдохнуть.
– После ряда.
– Вы говорили это два ряда назад. Рейнар, – сказала тверже, когда дракон проигнорировал новую просьбу.
В погребе было шумно: двигали ящики, Дорн ругался на ученика, мама наверху спорила с кухаркой об ужине для работников. Но между нами на секунду стало тихо.
– Это мой дом, – произнесла я наконец. – Не убивайтесь за него так, будто он ваш.
Рейнар посмотрел на кружку в своих руках, потом на бочки и помотал головой.
– Я не за дом.
Глупое сердце, конечно, тут же решило сделать лишний удар. И как тут было спорить? Отвернулась первой, потому что это было нечестно.
Когда он целовал шею у зеркала, можно было хотя бы сказать себе, что это желание. Когда стоял за мной без камзола, что это близость и предательство тела. Когда обещал защитить от всего – что это драконья самоуверенность и желание показать себя всего такого сильного.
Но сейчас он стоял в нашем погребе, усталый, с закатанными рукавами, в пятнах от вина. Растрепанный, злой от всего этого. Не за дом он… А за что? Кого…
Мама в какой-то момент уснула в кресле у кухни, обняв плед, управляющий задремал за столом над списком работников. Только Миль продолжал писать да Дорн сидел на перевернутом ящике и держал в руках пробу последней подозрительной бочки.
Если честно, после полуночи моя польза выражалась в том, что я носила кружки, держала лампу и старалась не мешать остальным. Но уйти я не могла. Не тогда, когда в погребе пахло порчей, а рядом с лучшими бочками стоял мужчина, которого я еще недавно называла покупателем и угрозой.
– Вот, – сказал Рейнар к утру.
Последняя бочка из испорченных стояла чуть отдельно, уже помеченная красной нитью. На вкус вино было кислым, но дерево снаружи выглядело чистым. Рейнар провел ножом под нижним обручем и соскреб тонкий слой темного налета.
Я подошла ближе и увидела то, от чего усталость исчезла мгновенно. Под обручем в дерево была вдавлена бледная отметина: круг, тонкая ломаная линия и маленький крючок сбоку.
Та же печать, что с оборота найденного договора. Тот же след, что на договоре, который превратил меня в “самое дорогое”. Та же рука, которая теперь портила лучшие бочки, чтобы доказать, что Астерен не способны удержать собственную землю.
