Текст книги "С любимыми не расставайтесь! (сборник)"

Автор книги: Александр Володин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Он ненавидел богатых и знатных! – сказала сестра.

– Но Он никогда не собирался занять их место. Он хотел уничтожить богатство и власть, но не овладеть ими.

– Все-таки уничтожить!

– Но не оружием. А посредством душевной чистоты.

– А я утверждаю: он хотел основать новое государство, – сказал фарисей. – Хотел беспорядка и революции.

– Вот это ближе к истине, – сказала сестра.

– Но к кому Он обращался за помощью? – сказал римлянин. – К самым невоинственным людям. К женщинам и детям, к униженным и смиренным. Революция? Возможно. Но какая? Когда все, что сейчас значительно, перестает быть важным!

– Вот, вот что самое гнусное! – сказал фарисей. – Он хотел поколебать закон, который существовал века и пребудет вечно. А теперь – где он, ваш Иисус? И в чем его учение? Нас трое здесь, и мы не можем прийти к согласию. Как же придут к согласию тысячи и тысячи?

– А ты пойди по городам и увидишь, как приходят к согласию тысячи и тысячи, – сказала сестра. – Он теперь недоступен вам, а последствия Его дел даже представить трудно. Вас же запомнят лишь потому, что вы один миг стояли на Его пути!

– А вот за эти слова ты будешь проклята, – с тихой яростью проговорил фарисей. – И весь этот дом проклят. Пусть будет дом этот пуст!

– Зачем вы так? – в панике спросил старший брат.

– И все живущие здесь прокляты! Ты кто? Брат? Тоже проклят…

И покинул дом.

– Дождались, – сказал сестре старший брат.

– И вы тоже – зачем было вмешиваться? – сказал он римлянину. – Я вообще ни за что попал… Не знаю, как вы, а мне пора.

– Беги, беги, все равно ты уже проклят, – сказала сестра.

– Вот и все, – сказала Мария. – Это ты уходишь навсегда, больше сюда не вернешься.

– Зачем же так! Сейчас мне нужно будет уехать. Но не на век же.

– Конечно, поезжай, у тебя много дел. И еще с нами сколько времени потерял.

– Поверь, Мария. Я хотел тебе только добра. Если бы ты меня слушала, то могла бы неплохо жить, даже не представляешь как! И тебе, – обращаясь к сестре, – я хотел добра. Предпочитаешь пропасть ни за что – твое дело. Иисус учил делать добро, а среди вас добро делаю я один. И для вас, – обратился он к римлянину, – я немало постарался. А ради чего? Не знаю. Они думают, ради выгоды. Что же, пусть будет так. Зато вы набрались впечатлений, будет о чем рассказать в Риме. А я что получил? Проклятье!..

Неожиданно для себя опустился перед Марией на колени. Мария положила руку на его голову. Старший брат поднялся, ушел.

– Вот еще одного нет… Мальчик, да ведь ты есть хочешь.

– Вспомнила.

– Давайте все поедим.

Ставит на стол хлеб, кувшин с молоком.

– Вина нет. Вы, наверно, привыкли с вином.

– Все хорошо. Не беспокойтесь, пожалуйста, – сказал римлянин.

Мальчик поднял голову, беспокойно проговорил:

– Мам, кто-то ходит…

– Никто не ходит, тебе показалось…

Римлянин сказал, обращаясь к сестре:

– Я грубо с вами говорил, простите.

– Что там. Я в жизни не такого наслышалась.

– А Иисус говорил: где соберутся вместе несколько человек и вспомнят о Нем, там Он и будет среди них, – сказал мальчик.

– Наверно, Он имел в виду, что Его будут вспоминать, – сказала Мария. – И правда, вот вспоминаем.

– Мне хотелось бы как-нибудь помочь вам, – сказал римлянин. – Я даже знаю как, но не решаюсь сказать.

– Тогда не говорите.

– По-моему, кто-то ходит, тебе не показалось.

– А мне показалось.

– Вот я и говорю.

– Вам надо подумать о младшем сыне, – сказал римлянин Марии. – Мальчик непрактичный, лишен ярко выраженных склонностей. Мы тут с ним побеседовали. Ему бы надо учиться, иначе он пропадет.

Мария сказала мальчику:

– Ты хочешь уйти от нас?

– Почему уйти?

– Он боится вас огорчить, – сказал римлянин.

– Вы уже обо всем договорились? – спросила Мария.

– Мама, ты сама подумай. Что мне здесь делать? И наоборот, что меня ждет там. Разве можно сравнить?

– Так вот в чем дело, – усмехнулась сестра. – Тут беспокоились, какой сувенир предложить гостю, а он, оказывается, сам себе приглядел. Живой сувенир, можно демонстрировать в Риме. Смотрите, настоящий брат Иисуса! Какой забавный! Какой милый недоразвитый мальчик! Говорят, что у его брата тоже не все в порядке!

– Несправедливо, – сказал римлянин.

– Может быть.

– Ты знаешь, с кем ты говоришь? – вступился за римлянина мальчик. – Его носят на носилках. У него в Риме свой дворец из мрамора!

– Зачем так? Это не имеет никакого значения, – сказал римлянин.

– Почему же, нам интересно, – сказала сестра. – Его носят на носилках. Это существенно.

– А знаешь, что такое Рим? – продолжал мальчик. – Кто не видел Рима, тот все равно что не жил на свете! Там есть цирк! Чтобы его пройти в длину, нужно десять минут времени! Там всюду памятники и статуи! Люди со всего света приезжают, чтобы их посмотреть!

– А у нас зато какая речка, – сказала Мария. – Найдешь ли там такую речку?

– У нас купаются в бассейнах, – сказал римлянин.

– Разве можно сравнить бассейн с речкой!

– Вот именно, разве можно сравнить! – сказал мальчик.

– Здесь у тебя товарищи. Не жалко с ними расставаться? Ведь это уже навсегда!

– А там другие товарищи найдутся, не хуже.

– Таких уже не найдешь.

– Почему не найду?

– Они над тобой будут смеяться.

– С чего же они будут надо мной смеяться?

– Уж поверь, что будут.

– Тогда я сам буду над ними смеяться.

– Нет, мальчик, у тебя не получится.

– Все равно я не буду здесь жить. Мне все время мерещится, что тут кто-то ходит.

– Кто ходит, сынок?

– Кто! Иисус.

– Тебе это неприятно?

– А кому приятно…

– Иди, – решительно и горько сказала Мария.

– Мама, если ты не хочешь, я не поеду!

– Хочу я, малыш, хочу.

Слезы вдруг подступили к горлу мальчика.

– Как же ты будешь здесь?.. Одна, без никого.

– Почему одна? Мы с сестрой будем, вдвоем.

– Решайте же что-нибудь, – сказал римлянин. – Если ты хочешь остаться…

– Нет!.. Я не знаю!.. Прости меня, мама! – закричал мальчик.

– Придет время, вы поймете, что это к лучшему, – доброжелательно сказал римлянин.

– Да, да. Тогда уж не тяните, – сказала Мария.

– Я поесть не успел, а она меня гонит, – захныкал мальчик.

– Возьми с собой хлеб и сыр, – не глядя, сказала Мария.

– Ничего, мы в городе поедим, – сказал римлянин. – Вставай, мальчик. Проститесь с ним все-таки.

Мария обняла мальчика, покачивает, словно баюкает.

– Прости, маленький, обидела тебя. Не вспоминай этого! Если там, среди увлечений и веселья, что-нибудь случайно напомнит тебе наш дом, то вспоминай лучше, как мы сидели за столом все вместе. А твой хозяин…

– Не называйте меня так, – сказал римлянин.

– Может быть, он полюбит тебя. А нет – и так проживешь. Нельзя в одном птичнике растить орленка и цыплят. Орленок взлетит и разобьется о крышу, а цыплята разбегутся кто куда.

Она отклонилась, посмотрела на мальчика внимательно и правой рукой – сверху вниз, потом слева вправо – осенила его крестом.

– Ты что? – испугался мальчик.

– Это так, на прощанье… Брата вспоминай, Иисуса. Это – всегда, где бы ты ни был.

– Надеюсь, увидимся, – сказал римлянин.

– Где уж, теперь едва ли.

Римлянин за руку вывел мальчика в темень ночи. На холмах горели костры тех, кто не утратил веру в Марию.

– Пустеет дом, пустеет, – сказала Мария.

– Нашел время, негодяй, когда уходить.

– Я его плохо проводила. Никогда не получается, простишься как попало…

– Ничего, Мария. Я обещаю, что не уйду.

– Лучше, чем дома, тебе нигде не будет. Только и ты уйдешь.

– Куда?

– Уйдешь, чтобы сгореть огонечком. Быстро сгоришь. Мало кому посветишь.

– Нет, что же получается? Значит, они добились своего? Оказалось, достаточно расправиться только с одним человеком! Только Иисуса нет! И все рухнуло. Каждый тащит кусок Его идеи, кому какой по силам. Тошно, Мария, тошно. Он говорил – надо радоваться жизни. Ему хорошо было, тогда. А сейчас? Чему радоваться… Должна сказать, Мария, что люди молодые, наше поколение, не все понимают в Его учении. Мы, например, не собираемся подставлять другую щеку! Мы не хотим ждать, когда все само собой образуется.

– Погибнешь, сестра моя, погибнешь. Все равно ничего не изменить.

– Кто знает.

– Много крови прольется…

– Я тут должна сходить, в общем, меня там ждут. Если кто-нибудь зайдет, будет меня спрашивать, скажи, ушла по делу. Ничего, что я ухожу? Я ненадолго. А ты отдохни пока.

Костры на холмах все горели.

– Иди, иди. Я действительно пока отдохну… Видишь, Сын мой, что творится. Вот и сестра моя побежала куда-то. В какое-то место. Знаю, почему она бежит отсюда. Чтобы я не увидела ее погибель. Хорошо, что не увижу… Не увижу, как Твой брат будет торговать Твоим именем. Не увижу, как другой Твой брат станет потешать римлян. Не увижу… Получается, что фарисей был прав. Все ушли, осталась я одна. В пустом доме, точно. Пошлет сюда людей, чтобы посмотрели на меня. Как я живу в пустом доме. И будут говорить: а фарисей это предсказал. Что делать, надо жить. Надо ждать. Может быть, они еще и вернутся… Может быть, и Ты вернешься? Вспомнишь дорогу в родной дом? Неведомы Твои дела. Все равно знай, я жду Тебя. Я долго могу ждать, сколько нужно. Явишься – а я дома, я здесь…

Дульсинея Тобосская

Селенье

Декабрь. 1615 год. Селенье Тобосо. В зажиточном крестьянском доме, за пустым дощатым столом, сидели: Альдонса, девушка двадцати шести лет, ее отец, ее мать, ее жених и Санчо Панса, худой человек с выпуклыми светлыми глазами. Отец сказал:

– А я думал, что вы полнее.

– Раньше я был полный, а теперь худой, – объяснил Санчо.

– И в книге написано, что Санчо Панса полный, – подозрительно заметил жених.

– Но потом я похудел.

– Когда же это с вами случилось? – поинтересовался отец.

– Недавно.

– Что-нибудь со здоровьем? – спросила мать.

– Горе у меня было. Неприятность. Беда.

Все закивали головами:

– Да…

– Да…

– Да…

Только Альдонса не сказала «да». Она была не то злая, не то сонная.

Отец сказал:

– Говорят, это был прекрасный человек.

– Цвет рыцарства, гордость Ламанчи, – подтвердил Санчо.

– Да и одной ли только Ламанчи!

Санчо с горечью произнес:

– Теперь, когда его нет, мир наполнится злодеями. Потому что все злодеяния будут оставаться безнаказанными.

– На улицу не выйдешь, – поддержала мать.

Санчо привычно проговорил:

– Смиренный со смиренными, гордый с надменными, он смотрел опасности прямо в глаза. Он не унывал в бедах. Он был влюблен ни в кого.

Мать не поняла:

– Вы изволили сказать, что он не был влюблен ни в кого?

– Он был влюблен ни в кого.

Отец обратился к жениху:

– Понял?

– Не понял.

Мать попросила:

– Если можно, скажите еще раз, Санчо, он не был влюблен или был влюблен?

– Разумеется, был.

– В кого же, интересно было бы знать? – съязвил жених.

– Ни в кого.

Отец начал гневаться:

– Ведь ясно, черт побери! Что ты привязался к человеку?

– А говорят, что в книге написано иначе.

– Владычицей его души была несравненная Дульсинея. Но она как бы была, но в то же время ее как бы и не было! Но он был верен ей и отвергал королев, императриц и всякого рода дам.

– Значит, она как бы и была? – продолжал язвить жених.

– Как бы и была.

– Но уж, во всяком случае, это была, наверно, знатная дама? – сказал отец.

– Она была бесподобна по своей родовитости. Ибо на благородной крови произрастает красота более высокая, нежели у низкого происхождения.

– Теперь тебе ясно? – спросил жениха отец.

– Почти что.

– Слава богу. Но что же мы не выпьем за знакомство? Такой человек, Санчо Панса – и не зазнался, пригласили – пришел. Теперь-то вас, наверно, все зовут. То никому не были нужны, а то всем понадобились!

Мать внесла бурдюк с вином и кроличий пирог. Санчо оживился.

– А вы уверены, что Дульсинея – знатная дама? – жених ядовито спросил, обращаясь к Санчо.

– Сказано же, к чему сто раз повторять? – свирепел отец.

– Ее знатность была видна на расстоянии арбалетного выстрела.

Жених заметил:

– Но ходят слухи, будто вы как-то застали ее за просеиванием зерна? Во дворе, как какую-нибудь затрапезную крестьянку?

– Да будет вам известно, что с нами всегда творились вещи, совершенно не похожие на те, что случались с другими странствующими рыцарями.

– С ними всегда творились такие вещи! – подхватил отец.

– Завистливые волшебники видели, что их козни и каверзы на нас не действуют, так они – что? Вымещали свою злобу на той, что была моему господину дороже всего. Вот они и превратили ее в крестьянку и принудили исполнять столь черную работу, как просеивание зерна.

– И замолкни. И пей, – повелел отец жениху.

– Еще вопрос. Почему эта Дульсинея называется Тобосская? – не унимался жених.

– Дульсинея Тобосская, это верно, так она называется, – сказал Санчо.

– Значит, она живет в Тобосо?

– Раз Тобосская, значит, в Тобосо, где же ей еще жить?

– Мало ли в Тобосо девушек. Не наше дело в этом разбираться, – возмутился отец.

– Но у такой знатной дамы должен быть дворец в Тобосо. Почему-то о нем ничего не известно, – настаивал жених.

Санчо был озадачен:

– Действительно, чем бы это объяснить?

– Это я вас спрашиваю, чем бы это объяснить?

– Дай человеку поесть, – вмешалась мать.

– Это жених нашей дочери. Дотошный парень, – обозлился отец.

– И все же прошу ответить на вопрос. Ибо это кровно меня касается. А также и всех остальных. Только все делают вид, что это их не касается. А я не хочу делать вид. Кто же такая эта знатная дама из Тобосо? Ее нетрудно здесь отыскать, – каменея, сказал жених.

– Как же ее отыщешь, если она была превращена в невоспитанную сельчанку! В заколдованную, оскорбленную, униженную и подмененную! И вот почему я буду всечасно ее оплакивать. Ибо только благодаря несравненной Дульсинее село наше станет знаменито и прославится в веках, подобно тому, как Трою прославила Прекрасная Елена.

– Постойте, тогда уж не надо отвлекаться. Это господин ваш был, как говорят, помешан, но вы же, слава богу, в здравом уме? Вы упомянули здесь презренную крестьянку, в которую ваши недруги превратили Дульсинею. Тогда расскажите нам про эту крестьянку, и дело с концом. Если бы она сейчас попалась вам на глаза, вы бы ее узнали? – спросил отец.

Санчо уже охмелел:

– Еще бы! Я распознал бы ее на расстоянии полета копья. Едва мы с господином выехали из лесу, как вместо нашей принцессы, которая вот только что восседала передо мною на иноходце, к нам приближается поселянка на ослице! «Ах, мошенники! – кричу. – Эх вы, волшебники зловредные! За что же вы так нам досаждаете?» Я спешился, взял за недоуздок осла той поселянки, в которую обратилась Дульсинея, и сказал: «Королева, принцесса и герцогиня красоты! Вот блуждающий рыцарь Дон Кихот Ламанчский стоит рядом со мной как столб, сам не свой. Это он замер перед лицом великолепия вашего!..» Тут и он опустился рядом со мной на колени и устремил смятенный взор на ту, которая была королевою и герцогинею, хотя и выглядела деревенской девкой, к тому же не слишком приятной наружности и с родимым пятном над губой.

– Вы сказали – с родимым пятном? – встрепенулась мать.

– Над губой было пятно.

– Вот здесь? – спросил отец.

Санчо повернулся так, чтобы припомнить.

– Здесь.

– Да это же Марсела! – ахнула мать.

– Батрачка Марсела со своими сестрами ехала на базар! – воскликнул и отец.

– Они еще рассказывали, как их напугали двое умалишенных!

Отец и мать накинулись на жениха.

– Сообрази, кто такая Дульсинея? Теперь успокоишься, изверг?

– Теперь успокоюсь, – сказал жених.

– Наконец-то, – сказал отец.

– Знали бы вы, какую он тут затеял свару, – поддержала его мать.

– Ну, чтобы совсем уж хорошо покончить, – продолжал жених, – пускай Санчо Панса нам скажет, почему в книжице про хитроумного Дон Кихота указано, что Дульсинея – это дочь зажиточного крестьянина из Тобосо, а по имени эта девица – Альдонса!

Как гром прозвучала его речь. Вздрогнул отец девушки. Окаменела мать. Не поднимая глаз, сидела Альдонса.

– Откуда ты это взял? Ты и читать-то не умеешь! – вскричал отец.

– Я специально ездил в Толедо, и там один бакалавр мне это сказал.

– Мало ли что сказал бакалавр! Не мог настоящий идальго прельститься и совершать приключения ради деревенской девки, которую и замуж-то никак не выдать! Да посмотрите на нее хорошенько! Ну, похожа ли она на прекрасную Дульсинею или на что-либо подобное? – взывала мать.

Санчо долго молчал, понурясь над пирогом. Потом поднял голову и в первый раз осторожно, искоса посмотрел на хмурую Альдонсу и сказал:

– Она.

Жених расхохотался.

– Прошу прощения, Санчо, но тут уж начинается какая-то путаница, – сказал отец.

– За что же вы возводите на нее напраслину? Девушка послушная, проворная. Утром – другие еще кофе пьют – она уже на рынок, продаст зелень – бегом обратно, подоит корову – в город с молоком, – поддержала его мать.

– И сошьет, и побелит, и медную посуду почистит.

– За что же вы ее порочите!

– Если вам что-нибудь нужно, – скажите, не обеднеем, у нас и козы доход приносят, и с виноградом не внакладе.

Санчо смотрит на них дико:

– Вы отказываетесь от этой чести? Вы отказываетесь от этой славы? Ради сеньоры Дульсинеи мой господин набрасывался на сотню вооруженных людей, как мальчишка на спелые дыни! Перед смертным боем он поручал свою жизнь защите прекрасной Дульсинеи! Знаете ли вы, чурбаны, что если бы она не вливала силы в его десницу, то он не убил бы и блохи! Это доблесть Дульсинеи избрала его руку своим орудием! Она сражалась в нем и побеждала! Чтобы угодить Дульсинее, он забирался в горы, как дикарь, и, голый до пояса, каялся. Спал на земле, во время трапезы обходился без скатерти, не чесал бороды, плакал и благословлял судьбу!

Только сейчас заговорила Альдонса:

– Что же это он ни разу не заходил увидеться с нею?

– С кем – с нею? – не сразу понял Санчо.

– Ну – со мной, вы говорите.

– Слышали? Вот о чем она спрашивает! Зачем тебе было видеться с ним, поганка! – возмутился жених.

– Что ты привязался к девочке? Ну спросила из любопытства. В кои-то веки ухажер объявился, – сказала мать.

– Да ведь не увиделись же! Не виделись они, не виделись, нудный ты парень! – поддержал ее отец.

– Это мы еще выясним. За столько лет ни разу не повидались. Трудно поверить, – настаивал жених.

Санчо снова увял:

– Благородный Дон Кихот не увиделся со своей госпожой, потому что она не ответила ему на письмо.

– А! Значит, еще и письмо было! – побагровел жених.

– Давай сюда письмо, – потребовал отец у дочери.

– Письма у ней нет, потому что я его не отдал ей, – объяснил Санчо.

– Поверим. Что же там было сказано? Ваш господин наверняка с вами поделился, – настаивал жених.

– К чему говорить о письме, если нет его, – сказала Альдонса.

– Почему же – не к чему? Именно есть к чему.

– Нет, вот именно и не к чему.

– А по-моему, дочка, раз уж зашла об этом речь, лучше пусть расскажет. Такой кабальеро не мог написать ничего дурного, – сказала мать.

– Санчо, только от себя, уж пожалуйста, ничего не прибавляйте, – добавил отец.

– К чему прибавлять-то? И прибавлять-то не к чему. Не было письма! Не давал он мне ничего! Неужели трудно понять, – вскричала Альдонса.

– Но ведь тогда этот балбес еще хуже будет тебя подозревать!

– Пусть подозревает, если балбес.

– Вот как. Ничего, сиротой не останемся. Шестнадцатилетние девочки бегают без дела, – обиделся жених.

– А такое хозяйство там бегает? – сказал отец.

– Хозяйство – дело наживное. Но сперва давайте разберемся до конца. Забыли вы письмо. Значит, передали его на словах?

– Не передал я его на словах, – сказал Санчо.

– Почему же?

– Не повидал я сеньору Дульсинею. Не добрался до нее.

– Даже не добрался! Так далеко от вашего села до нашей Тобосы?

Санчо виновато обратился к Альдонсе:

– Дело в том, госпожа, что именно к этому времени мой господин нацелился на королевский трон – я имею в виду принцессу, которую он собирался спасти и жениться на ней.

– На ком это он там жениться собирался? – вскинулась Альдонса.

– В том-то и дело, что не собирался он жениться, у него и в мыслях этого не было! Но я-то, грешным делом, рассчитывал, что коль скоро это сбудется, то он и меня женит. Потому что я к этому времени уже овдовею – и сосватает мне какую-нибудь знатную даму. Вот какие чудовищные мысли бороздили мою голову! И потому я ему наврал, что видел вас. И будто вы просеивали зерно. И потому я не передал вам его любовное письмо. И все это я говорю, чтобы вы поняли, какой я негодяй и чего я стою.

– Так что он там – женился, нет?

– Как же он мог жениться, если владычицей его души была Дульсинея! Когда же я из-за своей гнусности не стал разыскивать Дульсинею и вернулся ни с чем – господин принялся меня расспрашивать: «Вот вручил ты письмо. Чем была в это время занята царица красоты? Вернее всего, низала жемчуг?» – «Никак нет, – сказал я, – она просеивала зерно у себя во дворе».

– Почему же ты так сказал?

– Я иной раз потешался над своим господином. А зачем – не знаю… Тогда он спрашивает: «Что же она сказала, когда прочитала мое письмо?» – «Она, мол, сказала, что страх как хочет с вами повидаться».

– Ну, братец, вы такие петли мечете, что вас трудно понять. Если она ничего этого не говорила, зачем же вы это говорите? – возмутился отец.

– Я говорю не то, что было, а только то, что я говорил.

– А раз говорил, так и говори до конца: когда ты сказал, что я зову его прийти, – что он тебе на это сказал? – спросила Альдонса.

– Вот она и созналась! Все слышали? Значит, ты все-таки звала его прийти? – торжествовал жених.

– Да ведь сказано тебе, что он наврал? – вступился отец.

– Что он наврал?

– Все наврал!

– Так, может быть, и то наврал, что все наврал?

– Почему же, Санчо, твой Дон Кихот и на этот раз не пришел ко мне, когда я сама его позвала? – спросила Альдонса.

– Да потому, что по законам рыцарства он сначала должен был выполнить свое обещание и спасти принцессу от великанов! А потом уж думать об удовольствиях! Разве не так?

– Не знаю ваших дел. А кто она была, эта принцесса, о которой вы все время тут толкуете?

– Эта сеньора, которая выдавала себя за принцессу, оказалась такая же принцесса, как моя супруга Тереса.

– Любопытно было бы услышать, с какими дамами еще был знаком ваш господин.

– Еще в него была влюблена девица Альтидисора.

– Тоже принцесса?

– Это была горничная, но ей едва стукнуло пятнадцать лет. Самая здоровая девушка во всем замке. Но при виде Дон Кихота ей сразу становилось дурно, и подругам приходилось расшнуровывать ей корсет.

– Мы корсетов не носим, у нас и так все в порядке. Так что же там с ней стряслось?

– Она пела ему под лютню и молила Бога, чтобы Дульсинея так и не вышла из-под волшебных чар и чтоб он не насладился и не взошел с нею на брачное ложе.

– Дура стоеросовая. Дворцовая подметалка.

– Теперь вам ясно, что это был за человек? И это только начало. Если бы наш гость Санчо Панса не поленился и продолжил свой рассказ о любовных похождениях пресловутого Дон Кихота, то мы бы наверняка услышали немало интересного! – рассудил жених.

Санчо сказал, наливаясь гневом:

– О подлые, нескромные, неучтивые, невежественные и косноязычные люди! Наушники и клеветники! Вы думаете, я пришел к вам ради вашего пирога? Я пришел взглянуть на ту, перед которой так тяжко виноват. Не вам, а ей я хотел передать все слова моего господина, которые он обращал к ней. Может быть, я сболтнул что-нибудь и не так. Дурак в своем доме скажет лучше, чем умник в своем. Но знай одно, Альдонса, – страшнее всего была для моего господина мысль, что какая-нибудь девица его пленит и заставит нарушить обет целомудрия, который он дал владычице своей Дульсинее. И вот как он стенал ночами, не давая мне заснуть: «Для одной лишь Дульсинеи я – мягкое тесто и миндальное пирожное, а для всех остальных я – кремень. Одна лишь Дульсинея для меня прекрасна, разумна, целомудренна, изящна и благородна. Все же остальные безобразны, глупы, развратны и худородны. Природа произвела меня на свет для того, чтобы я принадлежал ей, а не какой-либо другой женщине».

– Да что же это в самом деле! Он же и знать меня не знал! – возмутилась Альдонса.

– Знал он тебя, знал, в том-то и дело.

– Вот наконец кое-что и выясняется, – обрадовался жених.

– Когда еще он скромно и бесславно жил в своем селе, ел винегрет и читал рыцарские романы и звали его просто Алонсо Кихано, – сказал Санчо.

– Тощий Алонсо Кихано, – поразилась Альдонса.

– Иногда он забредал в наше Тобосо и тут влюбился в тебя за твою миловидность.

– Я не обращала на него никакого внимания.

– Ты не обращала на него внимания, но ты показалась ему достойной быть владычицей его помыслов. И он выбрал тебе имя, которое не слишком бы отличалось от твоего собственного, но в то же время напоминало бы имя какой-нибудь принцессы – Дульсинея Тобосская. Потому что ты родом из Тобосы.

– Но он и слова мне не сказал!

– Потому что его чувство всегда было возвышенным и далее почтительных взглядов дело не заходило.

– Тощий Алонсо Кихано…

– Алонсо Кихано Добрый, так его все звали в Ламанче.

– Вот и вышло все на чистую воду, – сказал жених.

– Что вышло-то? – вскинулась мать.

– То, что они были знакомы и встречались!

– Какие же это встречи? Человек три раза в жизни видел девушку и ничего себе не позволил, а только пялил глаза, может быть, с другого конца улицы!

– Какая разница, сплетни все равно будут.

– Если ты сам не станешь трепать языком, то и сплетен не будет. У нас и читать-то никто не умеет, и знать никто не узнает, что там в Толедо написали, – сказал отец.

– А если даже сюда и дойдет какой-нибудь слух? Что плохого в том, что твоя жена стоит такой любви? – добавила мать.

– Что делать, когда настоящие парни уходят в город, то и такой может поторговаться.

– А если сюда понаедут городские молодчики, любители романов, да начнут из любопытства подбиваться к моей жене? На будущее вот тебе мой совет, дорогая: дальше постели ног не вытягивай! – сказал жених.

– Это он ревнует, потому и беснуется, – объяснила мать.

– Ревновать-то я не ревную, а зло меня берет, это верно, – ответил жених.

– Об этом я и говорю.

Отец решил:

– Давайте закругляться. Вспомните, Санчо, не нужно ли вам сменить дверь в кладовку?

– Пора бы, – согласился Санчо. – А не надобны ли вам листья для шелковичных червей?

– Не помешали бы и листья.

– Вот что, дружище. Вы должны сказать всем и объявить, что Дульсинея – не она.

– А кто же тогда Дульсинея?

– Кто угодно, только не она.

– Та, с родимым пятном над губой, Марсела, – вмешалась мать.

– Марсела – Дульсинея, – подтвердил отец.

– Он перед ней становился на колено? Она и Дульсинея.

– Ее заколдовали – значит, Дульсинея она. А что написали в книге несведущие люди – нас не касается. Санчо Панса лучше знает.

Отец показал на дочь:

– Не она?

– Не она, – сказал Санчо.

– А кто? – спросила мать.

– Не знаю.

– Черт побери, Дульсинея – Марсела с родимым пятном! Ведь так, Санчо? – рассердился отец.

– Так, – согласился Санчо.

– Кто Дульсинея?

– Марсела с родимым пятном.

Отец обратился к жениху:

– Доволен?

– И пускай оповестит жителей Тобосо, что между Альдонсой и Дон Кихотом ничего не было, – потребовал жених.

– Если она вообще не Дульсинея, зачем же оповещать, что между ними ничего не было? – вмешалась мать.

– Дурень, если Санчо начнет ни с того ни с сего кричать, что между ними ничего не было, – это как раз и посеет ненужные подозрения, – поддержал ее отец.

– Хорошо, тогда пускай он скажет хотя бы нам, было что-нибудь между ними или не было? – настаивал жених.

– Изверг естества! Подвал гнусностей! Копилка небылиц! Неужели тебе еще не ясно, что между ними ничего не было? Санчо, повтори ему, что ничего не было!

– Ничего не было, – сказал Санчо.

– Ничего не было! Понял?

– Он и видел ее всего раза три, и то еще до того, как немного тронулся в уме.

– До того, понял?

– Она тогда и внимания на него не обратила.

– Она и внимания не обратила! Понял?

Тут вступила Альдонса:

– Понял он, понял. А теперь, женишок, держись за скамейку, я тебе скажу правду.

– Вся правда сказана, и довольно, – беспокойно сказала мать.

– И нечего меня выгораживать, надоело. Скучно мне оправдываться перед тобой. А что было, то было, и не тебе меня судить.

– Опомнись, что между вами могло быть!

– Все.

Отец сразу поверил:

– Где?

– На сеновале.

– Когда?

– Весной.

– Весной ты коз пасла в горах! – возразила мать.

– Я молоко носила домой.

– Весной дожди шли, на сеновале все сено замокло!

– Матушка, какое это имеет значение?

– Я знал это! Я сразу это понял, только у меня еще не было доказательства! – торжествовал жених.

– Ты думал, раз в селенье мало мужиков, так я никому не нужна? Любая женщина хоть кому-нибудь да нужна.

– Вон из дома. – сказал отец.

– Хорошо, батюшка. – Альдонса встала и пошла к двери.

Жених стал удерживать ее:

– Нет, зачем же так! Это лишнее, батюшка. Куда она пойдет?

– Ты свое дело сделал, заткнись.

– Что до меня – так я прощаю. Если она раскаялась – я согласен: ничего не было. Я хотел, чтоб я не один мучился, но и ты тоже. Может быть, я и хватил через край. Но я согласен. Несмотря ни на что. Несмотря на твой возраст.

– Скучные вы. Скучные. Я спать перестала от скуки, – сказала Альдонса.

– Не от скуки, а замуж тебе пора, – возразила мать.

– Вышла бы я за него, но только чтоб овдоветь в тот же час.

– Видите, сколько в ней злости? Но я все равно согласен, – сказал жених.

– Счастливо оставаться.

Мать бросилась к двери, преградив Альдонсе путь.

– Моя бабка была замужем, и я была замужем, и ты будешь!

– Будет, будет. Завтра свадьба, – усмехнулся жених.

– Ну и слава богу, – сказал отец.

– А я вам скажу, Альдонса, что драгоценней всего на свете – свобода. И с нею не могут сравниться никакие сокровища, – убежденно сказал Санчо.

– Не безобразничай, пучеглазый. Пришел за шерстью – гляди, как бы самого не обстригли, – рассердился отец.

– И напротив того, неволя есть величайшее из несчастий, какие могут случиться с человеком!

– Какая же это неволя – замуж выйти? Спасибо, что человек согласен ее кормить! – воскликнула мать.

– А на это я вам скажу: блажен тот, кому небо посылает кусок хлеба, за который он никого не обязан благодарить, кроме самого неба!

– Ну, винный бурдюк, придется тебя приостановить, – сказал жених и отвесил Санчо оплеуху.

– Чтоб тебе блохи глаза выели! – вскричала Альдонса и отвесила оплеуху жениху.

– Ты еще и руки распускаешь, образина? – возмутилась мать и отвесила оплеуху Альдонсе.

– Не смей лупить девушку, окаянная! – завопил отец и отвесил оплеуху жене.

– Живодер! – рассердилась мать и отвесила оплеуху мужу.