355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Миронов » Остров на дне океана. Одно дело Зосимы Петровича » Текст книги (страница 1)
Остров на дне океана. Одно дело Зосимы Петровича
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 04:04

Текст книги "Остров на дне океана. Одно дело Зосимы Петровича"


Автор книги: Александр Миронов


Соавторы: Валентин Крижевич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Валентин Крижевич
Остров на дне океана

 
Боюсь, что над нами не будет
таинственной силы,
Что, выплыв на лодке,
повсюду достану шестом.
 
Николай Рубцов
ГЛАВА I

Бурый островок саргассов, рассеченный на неравные части корпусами тримарана, медленно отходил к корме. Гриша Руденок, младший научный сотрудник, полез за веслом, чтобы лопастью протолкнуть цепкие пряди водорослей, стопорящие ход и мешающие забрасывать в воду ловушку для проб. Длинное весло никак не хотело вытаскиваться из-под скамеек, цеплялось за полиэтиленовые мешки, за бухты нейлоновых тросиков, упиралось цевьем в тугой бок паруса.

– Да брось ты копаться! Сейчас они сами отстанут – крикнул от руля напарник Руденка Степан Балаголов.

– Можем проскочить контрольную точку, – возразил Руденок, продолжая усердно сражаться с веслом.

Наконец он вытянул весло и старательно заработал, отгребая саргассы от центрального корпуса. Весло вязло в неподатливой массе, выворачивало на поверхность мелких рачков, нашедших приют в плавучем островке, скрежетало о борт, но делало свое дело – продвижение тримарана ускорилось.

Полузатопленный островок водорослей не заметили вовремя, обходить его уже было поздно, и вот теперь приходилось работать веслом.

Вдруг под лопастью сверкнуло что-то блестящее, живое, похожее на большой льдисто-прозрачный лист ивы.

– Слышь, Степан, лептоцефал запутался! Здоровенный… – обрадовался Руденок и хотел было подцепить сонного лептоцефала лопастью весла. Но личинка европейского пресноводного угря соскользнула с мокрого дерева и исчезла под днищем тримарана.

Вообще-то ничего необычного в самой этой встрече не было. Саргассово море, с просторов которого принесло ветром и течениями плавучие островки, – родина европейских угрей. Необычным было только то, что в районе Возмущения лептоцефалы попадались до полутора метров длиной вместо 6–8 сантиметров по природной норме. Биологи высказывали предположение, что личинки не могут вырваться из района Возмущения к местам формирования взрослых угрей и растут, застыв на одной фазе развития. Уточнением этого предположения биологам пока некогда было заниматься, – хватало делов поважнее.

Возмущение (так называли это природное явление советские ученые) – колоссальная, трехкилометровая в диаметре воронка-водоворот на поверхности океана возникла пять лет назад. Будто невидимая гигантская раковина была вогнана в тело океана раструбом вверх. Иногда по ночам над воронкой поднималось призрачное свечение, куполом выгибалось зарево, по которому метались неясные тени, полыхали яркие световые занавеси, сверкали точечные вспышки, будто там, внутри купола, кто-то таинственный зажигал огни на новогодней елке.

…Степан закрепил руль и перешел на палубу правого корпуса тримарана, чтобы помочь Руденку брать пробы зоопланктона – мельчайших морских организмов. Пока тот готовил ловушку, Степан расправил полиэтиленовые мешки, размотал страховочный тросик, вынул из непромокаемого пакета журнал записей.

Надо было сделать семь забросов на разные глубины с одновременным определением температуры водяных слоев. Руденок проверил запирающее устройство ловушки и опустил ее за борт. Заверещала портативная лебедка, приводимая в действие электроаккумулятором, зеленый тросик с красными отметками метража беззвучно побежал в воду.

Достигнув нужной глубины, лебедка автоматически остановилась. Руденок потянул привод запирающего устройства – там, внизу, на глубине, течение погнало в ловушку мелких океанических обитателей. Выдержав необходимое время, Руденок нажал кнопку, и лебедка, загудев под нагрузкой, потянула ловушку наверх.

Руденок подхватил наполненную до половины сетку ловушки, Степан подстраховал его, а затем подержал мешок, пока в его горловину переливалось содержимое ловушки. Потом Руденок готовил следующий заброс, а Степан, перейдя в куцую тень у основания мачты, записывал в журнале первичные данные: глубину заброса, температуру, время, краткую характеристику планктона.

На семь забросов ушло часа полтора. Закончив работу, Руденок сложил исследовательский инвентарь и перебрался в тень к Степану, чтобы пообедать и немножко передохнуть перед обратной дорогой к базе. Их вахта на сегодняшний день заканчивалась. Правда, предстояло еще идти часа два с половиной, пока из-за горизонта покажутся громадные защитные шары антенн плавучей базы «Академик Вернадский».

Степан был не только лаборантом биоотдела, но и главным хозяином тримарана, поэтому приготовлениями к обеду занялся сам. Открыв квадратный люк в палубе и пошарив под настилом, он вытянул деревянный рундучок, достал из него герметичную алюминиевую коробку с обедом. Они с аппетитом поели консервированной ветчины, поделили поровну четыре апельсина, а затем принялись за холодный сок манго из термоса.

Дневная программа исследований выполнена, солнце умерило свой гнетущий зной, дойти до базы время еще хватит. Теперь можно посидеть просто так, поговорить о чем-нибудь, не относящемся к работе.

– Эх, Степан, сейчас бы угорька копченого, – мечтательно произнес Руденок.

– Ну, хватил. Угря ему подавай. А лептоцефала вяленого не хочешь?

– Да ты не смейся. Я и про угрей вспомнил потому, что перед этим лептоцефал попался.

– А вообще ты их ел, угрей этих? – полюбопытствовал Степан.

Худощавое лицо Руденка оживилось, серые глаза заблестели совсем по-мальчишечьи.

– Я пацаненком тогда еще был. Отец мой в Полоцке на химкомбинате работал… В выходные, известное дело, на рыбалку. Километров за двадцать от Полоцка озеро есть… Впрочем, там их целое ожерелье: восемь или девять – Яново, Тетча, Черствяцкое, Атолово… Так вот, ловили угрей мы в них. Знаешь как? Берем кусок жестяной трубы малого диаметра, заклепываем с одного конца, а на дно этого стакана кладем наживку. Привязываем шнур к трубе – ив озеро. Наутро вытаскиваем – сидит в стакане голубчик килограмма на два-три. Залез за наживкой, а обратно задом наперед не может выбраться.

– Интересно, – позавидовал Степан. – А у нас в Подмосковье с рыбалкой трудновато. Желающих слишком много, да и подлый бычок-ротан забил все озера и пруды. И надо же такому выискаться – жрет напропалую икру других рыб. Куда проникнет – ничего в той воде, кроме старых автомобильных покрышек, не найдешь. Сами же, бычки эти, живучи до невозможности. Во льду зиму пролежит, а весной обтает – и опять поплыл…

Руденок допил сок из пластмассовой чашечки, заглянул одним глазом в термос – не осталось ли еще на донышке? – и поддержал возмущение Степана:

– Это, как у нас в Белоруссии жук колорадский… До чего же вреднючая букашка…

– Давай термос, хватит его разглядывать, – попросил Степан. Он уже начал укладывать посуду в рундук.

Руденок отдал термос, а сам стал готовить парус к подъему. Нет, что ни говори, хорошая посудина тримаран – не позволяет лениться телу. Раньше на исследовательские маршруты ходили на моторных лодках, но потом вдруг на них совершенно необъяснимо стали глохнуть моторы. Ребята из отдела главного физика предполагали, что это фокусы мощного электромагнитного поля, так как и компас одновременно выходил из строя. Однако предположения физиков слабо утешали тех, кому по нескольку часов приходилось грести на веслах, пока мотор и компас не начинали слушаться. Вот тогда и вспомнили о древнем способе передвижения предков. Парус в условиях Возмущения оказался более надежным движителем, чем мотор. К тому же легкие ветровеи дули тут постоянно.

Готовясь к возвращению на базу, Руденок и Степан Балаголов взбодрились и даже одновременно стали насвистывать какую-то абстрактную мелодию. Конечно, придирчивый музыкальный слух мог бы уловить в этой мелодии не одну ноту из популярных песен, но исполнители отнюдь не претендовали на композиторскую славу.

В какой-то момент Руденок почувствовал, что напарник его уже не свистит. Руденок перестал тянуть снасть и оглянулся, просто так, на всякий случай. Степан, стоял выпрямившись у руля, на его круглом лице застыло настороженное выражение. Он к чему-то прислушивался.

Руденок тоже перестал свистеть и спросил:

– Ты чего это напыжился?

– Да тише ты! – Степан досадливо махнул рукой.

Руденок прислушался.

До его ушей донесся странный звук, он чем-то напоминал крики чаек-хохотуний, но это явно не то… Звук повторился еще и еще… Погоди, погоди, так это же… – нет, не может быть?! – это же лошадиное ржание.

И Степан, и Руденок, нырнув под край уже развернутого паруса, дружно бросились на нос центрального корпуса тримарана. Ухватившись руками за снасти – на узком носу было мало места, – всмотрелись вдаль.

Примерно в полумиле от тримарана плыл табун лошадей. Это было настолько неожиданно, что и Руденок, и Степан некоторое время только ошалело поглядывали друг на друга.

Руденок опомнился первым.

– Степан, кинокамеру! Парус на ход! Балаголов бросился за кинокамерой, передал ее

Руденку, а сам устремился к рулю, куда сходились все снасти управления парусом. Заскрипели блоки, парус трепыхнулся несколько раз, надул белые щеки, – и тримаран, медленно набирая скорость, двинулся на сближение с табуном.

Степан, не выпуская из правой руки румпель, левой взял микрофон бортовой рации и связался с базой. «База, я „Алмаз-5“. – „База на связи“. – „Обнаружили табун лошадей, идем на сближение“. – „Не поняли, повторите“. Степан повторил. „У вас что там – пузырьковое опьянение?!“ – возмутился дежурный радист. Объясняться было некогда. „Следите за пеленгом“, – сердито отозвался Степан и отключился со связи. Тримаран оставался под контролем локатора базы.

– Хотел бы я, чтобы это было только пузырьковое опьянение! – вслух подумал Степан, налегая на румпель.

Пузырьковое опьянение случалось с теми, кто попадал в широкие светлые струи, которые выбрасывала временами воронка на 10–15 миль в океан. Струи были насыщены пузырьками не изученного пока газа сложного состава. Никакие противогазы от него не защищали, но и вреда он не приносил, если не считать того, что у попавших в струю кружилась голова, перед глазами возникали цветные пятна. При выходе же из нее опьянение бесследно исчезало.

…Руденок увлеченно работал кинокамерой. Объектив приближал изображение табуна. В видоискатель отчетливо были видны поднятые над водой лошадиные храпы, белки выпученных в страхе глаз, мокрые лоснящиеся крупы. Отчаянное ржание животных разносилось далеко над водой.

Руденок на глаз прикинул, что в табуне примерно сотни четыре лошадей. Откуда они в океане? До ближайшей земли без малого триста миль. С тонущего корабля? Но район Возмущения закрыт для плавания и полетов. Мираж? Однако почему слышно это хватающее за душу ржание, этот последний зов? Руденок что-то не припоминал рассказов о миражах со звуковым сопровождением.

Вот одна из лошадей судорожно вытянула над водой шею, оскалила морду, из общего ржания выделился резкий визг отчаяния – и лошадь ушла под воду, устав бороться за жизнь.

Руденок и Степан стали вдруг замечать, что лошади как бы светлеют, теряют гнедую и каурую окраску, а затем становятся прозрачными и вовсе размываются в воздухе. Руденок заснял и это явление на оставшиеся метры пленки.

…Тримаран отошел от воронки на значительное расстояние. Руденок перебрался к Степану на скамейку рулевого и тут только услышал, что из динамика связи периодически звучит голос:

«Алмаз-5», почему молчите?», «Алмаз-5», почему молчите?», «Высылаем по пеленгу вертолет и спасательный катер», «Высылаем вертолет…».

– Да ответь же ты в конце концов! – воскликнул Руденок.

– Подержи румпель, – попросил Степан. Руденок пересел за руль.

Да-а, таких штук Возмущение еще не выкидывало, – протянул Степан и включил вызов базы.

«База, я „Алмаз-5“, „База, я „Алмаз-5“. – „База на связи, немедленно докладывайте!“ – „Идем своим ходом. Везем кинопленку. Вертолет и катер верните“. – «Вас понял. Следим по пеленгу“.

Они несколько минут плыли молча, размышляя над увиденным. Привычно шуршал ветер о полотнище паруса, вспенивались бурунчики вдоль бортов, и синева океана вокруг казалась такой спокойной и безмятежной.

Нарушил молчание Руденок:

– Знаешь, Степан, к чему я не могу здесь никак привыкнуть?

– К лошадиному ржанию, к чему же еще, – отозвался Степан.

– Да нет, к тому, что ураганов у нас здесь рядом с Возмущением не случается, – не приняв шутки товарища, пояснил Руденок. – Скоро год, как находимся в самой энергоактивной зоне океана, а так и не побывал в объятиях какого-нибудь Ненси или Марты… Похвастаться нечем будет.

– Нашел о чем сожалеть… Похвастаться, положим, можно и сегодняшними мустангами… Только что-то я не пойму, при чем тут ураганы? – не сообразил сразу Степан.

– Ты что, забыл? Имена-то у них женские.

– Фу, черт! А я уж было подумал… Меня это происшествие с лошадьми совсем запутало.

– Откровенно говоря, Степа, домой очень хочется, – продолжал Руденок. – Босиком по песку побегать, на рыбалку махнуть, в лес сходить за грибами… У нас их сейчас на Витебщине, должно быть, хоть косой коси.

– Жена небось тоже заждалась, – лукаво подхватил Степан.

– Жена?.. Как же… Вот сын – это да. Степан прикусил язык. Как это он забыл! Руденок не очень любил о своей личной жизни рассказывать, но во время их совместных вахт довелось все же узнать, что жена ушла от Руденка. Претензии материальные у нее были чрезмерные, а муж не оправдал надежд. Балаголов постарался отвлечь товарища:

– Давай лучше споем, Гриша. Для разрядки и снятия стресса после такого приключения.

– А какую песню?

– Какую?.. А хотя бы вот эту, про Стеньку Разина: «…Выплывают расписные острогрудые челны», – пропел Степан.

– Почему именно эту?

– Ну и дотошный ты стал, Гриша… Обстановочка-то самая подходящая. И челн под нами, и волны вокруг… Вот только острова не хватает, помнишь: «Из-за острова…» Ну, да шут с ним, вообразим.

И Степан в полный голос затянул: «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны…»

ГЛАВА II

У Сергея Петровича Милосердова, начальника экспедиции на плавучей базе «Академик Вернадский», в последние несколько месяцев побаливала голова. Хотя Сергею Петровичу было за пятьдесят, до сего времени он ничем, кроме насморка, не болел, и недомогание это его пугало. Однако к лекарствам он не притрагивался. Профессор не употреблял их с детства, больше надеясь на защитные силы организма. Даже здесь, посредине океана, Милосердова каждое утро можно было видеть на просторной вертолетной палубе, где он в одних плавках бегал, прыгал со скакалкой, жонглировал гантелями.

Палубная обслуга, механики вертолетов привыкли к этому, безобидно подтрунивали, называя между собой профессора Кузнечиком, что не мешало им однако относиться к Сергею Петровичу с должным уважением и даже почтением.

В это утро, вопреки своему правилу, Милосердов на палубу не вышел. Вахтенным даже было как-то скучновато делать приборку, а механик вертолета «борт-1» Володя Гребешков озабоченно заметил:

– Что-то не видать сегодня Кузнечика нашего, уж не слег ли? Слыхал я, голова у него побаливала последнее время…

– Да уж, в этом чертовом месте у кого хочешь голова разболится, – отозвался один из матросов.

Но опасения Гребешкова были напрасны. Сергей Петрович находился в полном здравии. Однако причина, вынудившая его изменить многолетней привычке, была достаточно серьезной. Ночью его разбудил дежурный радист и вручил радиограмму. Москва сообщала, что сегодня к полудню гидросамолетом экспедиции США должен прибыть академик Пушков.

Милосердов посетовал на свое начальство, которое никак не могло приспособиться к разнице во времени между Москвой и плавучей базой, расписался в журнале радиста и опять залез в койку.

Но уже не спалось. Пушков летел, конечно, не на экскурсию. И хотя в экспедиции порядок, Милосердов слегка беспокоился. Юрий Павлович Пушков – авторитетный ученый и очень занятой человек. Просто так, для рядовой проверки, за полтора месяца до смены состава базы он не полетел бы.

Утром Милосердов не стал подниматься на вертолетную палубу, а открыл иллюминатор, размялся с гантелями прямо в каюте, умылся, помянув добрым словом веселых парней с кубинского танкера, доставлявшего на базу пресную воду. Затем перешел в рабочую половину своей большой каюты. До прилета Пушкова надо было для страховки пробежаться по отчетам отделов и лабораторий. В отчетах, впрочем, никаких особенных новостей не было. Все то же: провалы в радиосвязи, свечение атмосферы, колебания магнитного поля Земли, скачки температурного режима воды… Ну и, разумеется, знаменитое «черное пятно» – непроницаемый ни для каких способов изучения участок у дна океана в основании воронки-водоворота – центра Возмущения.

Просматривая отчеты, Милосердов непроизвольно обновлял в памяти «биографию» Возмущения. Пять лет назад транспортный самолет Военно-Воздушных Сил США, следуя курсом на Южную Америку, пересекал на высоте семи километров известный Бермудский треугольник. Внезапно самолет увлекло нисходящим воздушным потоком вниз. Четыре мощнейших двигателя оказались бессильны. Штурман самолета успел передать координаты и сообщить, что видит на поверхности океана какое-то темное кольцо… На этом связь с самолетом прервалась.

С помощью фотографий со спутников, осторожных полетов вокруг роковых координат удалось установить, что восточнее 70-го градуса западной долготы и южнее 30-го градуса северной широты в толще океанических вод сформировалась гигантская воронка-водоворот с вращением против часовой стрелки. Над воронкой по вертикали возникали восходящие и нисходящие вихревые потоки, перемежающиеся периодами спокойного состояния атмосферы.

Район воронки, который впоследствии был назван районом Возмущения, был закрыт для плавания и полетов. Американский самолет оказался единственной жертвой разъяренной стихии. В печати, по радио и телевидению прокатилась волна возродившегося интереса к Бермудскому треугольнику, а потом пошла на спад и наконец затухла под влиянием более значительных событий в мировой жизни.

Среди ученых – наоборот, внимание к Возмущению усиливалось год от года по мере того, как накапливались и анализировались данные его изучения экспедициями разных стран. В районе Возмущения с радиусом от центра воронки примерно миль 20 и в акватории океана, прилегающей к району, наблюдался ряд необычных физических и синоптических явлений. Например, всплески инфразвуковых1 колебаний. Двое японских ученых, попав под эти колебания, получили тяжелые психические расстройства. Потом уже, изучив данные с дистанционных буйковых станций, научились за несколько часов заранее прогнозировать инфразвуковые атаки.

Случались фокусы и безобидные. Электронные часы на жидких кристаллах начинали вдруг показывать время в обратном порядке, а дойдя до нулей, работали дальше нормально. Взявшись рукой за металлические предметы на исследовательском судне, можно было напрямую воспринимать радиоволны, причем каждый слышал свое: один – музыку, другой – речь, третий – морзянку… А то еще у некоторых людей в мышцах появлялась необычайная сила – они шутя рвали прочнейшие нейлоновые тросики, а выйдя из района, становились обычными, в меру тренированными членами экспедиции.

Работа в районе Возмущения и вокруг него была связана с риском и порой немалым. Поэтому в экспедиции включались только добровольцы.

Милосердов кончил листать пухлые папки, распрямил спину и, вытянув в стороны и вверх руки, несколько раз напряг и расслабил мышцы. Стенные часы показывали время обеда. Правда, есть еще не хотелось, но строгий график питания тоже входил в «безлекарственный» принцип Милосердова.

Обедал он со всеми в кают-компании. Когда вошел туда, за столами уже расположилась первая смена – состав базы насчитывал более трех сотен человек. Кают-компания была сравнительно небольшой, с целью

Инфразвук – звуковые волны низкой частоты. экономии места она использовалась и под кинозал, и под дискоклуб, и под площадку для занятий спортом. Привилегией пользовалась только научная аппаратура. Ее было на базе много, но ученые все равно жаловались на нехватку то того, то другого прибора.

«Задерживается Пушков», – подумал Милосердов, мельком глядя на свои наручные часы. И только взялся за ложку, как через открытые иллюминаторы донесся рев самолетных двигателей. Сергей Петрович тем не менее не торопился, он знал, что, пока летающая лодка подрулит поближе, пока подадут шлюпку, пройдет не менее двадцати минут. Как раз хватит время, чтобы пообедать.

Пообедав, Милосердов вышел на среднюю палубу, выглянул за ограждение. Метрах в ста от «Академика Вернадского» покачивался на поднятых им же самим волнах гидросамолет формы «Локхид» с высоко вынесенными над водой двумя двигателями. Два таких самолета были в распоряжении американских ученых, работающих в районе Возмущения.

Матросы подтягивали гостевую лодку к шлюпбалкам. Значит, Пушков на борту. И несомненно в каюте начальника экспедиции – такова уж манера академика, начинать с визита к первому лицу. Милосердов заторопился.

Пушков сидел на диванчике в рабочей половине каюты Милосердова. Академик был несколько грузноват, на его незагорелом лице выделялись голубые глаза с выражением какой-то детской безмятежности. Милосердов знал, как обманчива эта безмятежная голубизна, какой холодной становится она, когда Пушков сердится или принимает решение о крутых мерах.

– Извини, Сергей Петрович, задержался, – встал навстречу Милосердову Пушков.

– Бывает, бывает, не в трамвае проехать, – улыбнулся в ответ Милосердов, протягивая для приветствия руку.

Пушков пожал руку, обнял Милосердова, потом оглядел его, держа за плечи обеими руками.

– А ну, покажись, каков ты тут?!

Пушков и Милосердов три года работали вместе на исследовании Камчатско-Курильского глубоководного желоба, поэтому могли позволить себе подобную вольность в приветствии.

Милосердов спросил:

– Что за дела привели тебя, Юрий Павлович, к нам?

– Потом, потом о делах. Дай ты мне опомниться после дороги. Пять часов в воздухе проболтался, да еще и с пересадкой…

– А как насчет обеда?

– Спасибо. Я сегодня плотно позавтракал. А вот попить бы чего холодненького не прочь.

Милосердов достал из холодильника бутылку кока-колы, сковырнул пробку, разлил напиток в высокие стаканы.

Пушков отпил раз-другой из стакана и, прищурив глаза, глянул на Милосердова.

– Недурно живете, Сергей. Вы тут, наверное, попутно с изучением Возмущения открыли секрет фирмы «Кока-кола», а нам приходится больше на сельтерскую нажимать…

Милосердов рассмеялся.

– Так здесь до кока-колы ближе, чем до сельтерской.

В это время зазвонил телефон. Милосердов поднял трубку. С минуту внимательно слушал.

– Что случилось? – заинтересовался Пушков.

– С пятого маршрута исследователи Руденок и Балаголов передали, что обнаружили в пределах Возмущения табун плывущих лошадей, и отключились со связи. Пеленг на локаторе есть, а на вызов не отвечают.

– Лошадей?! Откуда тут лошади? – Пушков в удивлении отодвинул от себя стакан.

– Извини, Юрий Павлович, мне надо в рубку связи, – не отвечая на вопрос, сказал Милосердов.

– Я с тобой, – поднялся с дивана Пушков.

В рубке радист, чернявый парень со взъерошенной шевелюрой, охваченной дужкой наушников, монотонно повторял вызов. Дежурный радиоинженер метался в тесном пространстве рубки и в бессилии грыз кончик шариковой ручки, часто поглядывая на круглый зеленый экран локатора. На мягко светящемся экране в разных местах вспыхивали пять ярких точек.

– Где они? – спросил Милосердов.

– Вот, – инженер ткнул ручкой в левый нижний сегмент экрана. – Проходимость сигнала отличная. И чего они? Выдумали каких-то лошадей…

– Передайте дежурному по базе, чтобы готовили вертолет и спасательный катер, – приказал Милосердов инженеру. И, повернувшись к радисту, добавил:

– Продолжайте вызывать.

– Что-нибудь серьезное? – забеспокоился Пушков.

– Меру серьезности происходящего в районе Возмущения никогда нельзя определить заранее, – ответил Милосердов. – Подождем, – и он стал наблюдать за экраном локатора, где безобидно и мирно ползали пять световых мушек. Пять сигналов, отраженных от исследовательских парусников.

Обстановка не располагала к разговору, и оба ученых молча слушали монотонный голос радиста.

Звуковой сигнал и лампочка встречного вызова" включились внезапно. Радист оборвал на полуслове очередной запрос. Милосердов, Пушков и радиоинженер придвинулись ближе к пульту.

«База», я «Алмаз-5»… Идем своим ходом. Везем кинопленку. Вертолет и катер верните», – уверенно проговорил динамик голосом Балаголова.

Все облегченно вздохнули, будто дождались наконец долго опаздывающий поезд.

– Вот что, Сергей Петрович, пока твои морские ковбои прибудут, покажи мне базу, – попросил Пушков. – Я ведь всего второй раз здесь. Три года назад был, когда ненормальности в росте морских организмов начали проявляться. Тогда, помнишь, опасение было: а не распространится ли это на людей? Оказалось, что на убыстрение темпов роста водяная среда влияет здесь только непосредственно через поверхность тела, да и то лишь на морских жителей… Э, да что я тебе рассказываю, ты, пожалуй, поболе моего об этом знаешь. Веди-ка лучше по своему хозяйству.

…Весть о задержке связи с исследовательским тримараном «Алмаз-5» быстро разнеслась по вахтенной команде. Руденка и Балаголова встречали с повышенной суетой и какой-то нервной радостью. Подвахтенные зачалили тримаран, втащили его по кормовому слипу – наклонной плоскости, шедшей от уреза воды, – в эллинг. Тут же прибежал дежурный по базе и приказал:

– Руденка и Балаголова – к начальнику экспедиции. Пленку быстренько на проявку.

Милосердов и Пушков ожидали исследователей в рабочем кабинете начальника экспедиции – большой каюте с длинным столом для заседаний. Одну из стен занимала карта юго-восточного побережья США и примыкающей к нему части Атлантического океана с густо-синим пятном района Возмущения.

Милосердов представил вошедшим Пушкова:

– Академик Пушков, Юрий Павлович. Докладывал Руденок, как старший маршрута.

Рассказ получился кратким, так как Руденок сознательно избегал подробностей, зная, что придется давать комментарии при демонстрации кинопленки.

Через полчаса принесли готовую пленку – техника у фотокиноспециалистов базы отличная, они быстро проделали все необходимые операции, на которые в обычной лаборатории потратили бы несколько часов.

Кроме Милосердова и Пушкова на просмотре остались Руденок и Балаголов, а также главный физик базы Александр Александрович Дерюгин – молодой мужчина, внимательный и всегда сосредоточенный, будто он непрерывно решал какую-то трудную задачу. Дерюгин защитил кандидатскую, а затем докторскую диссертацию по теории магнитных полей. Неплохо он разбирался и в геологии, кристаллографии, гидродинамике. Серьезно увлекался живописью, но, по его же словам, не как художник, а как созерцатель.

Характеристика Дерюгина была бы неполной, если не сказать о его пристрастии к гипотезе образования Земли из протопланетного вещества по законам формирования кристаллов. Если верить гипотезе, то Земля – это многогранник космических размеров, у вершин которого, где сходятся ребра-грани, образуются аномальные зоны. В них обычно находят крупные залежи полезных ископаемых, зарождаются ураганы, происходят другие исключительные синоптические явления, активно развиваются тектонические процессы.

Дерюгин верил в гипотезу. И это обстоятельство заставило его настойчиво добиваться своего включения в состав нынешней экспедиции. Да и как не настаивать – ведь одна из вершин гипотетического земного многогранника приходилась как раз на район Возмущения. Доказать неслучайность этого совпадения – одна из задач, которые ставил перед собой Дерюгин.

…Все с нетерпением ожидали просмотра пленки. Наконец оператор нажал кнопку – панели на торцевой стене каюты поползли в стороны, обнажая белый квадрат экрана. Застрекотал проектор, посылая на экран цветное изображение. Кадр чуть колебался и косил, повторяя движения тримарана во время съемки. Но изображение было четким – Руденок камерой владел отлично.

И вновь плыл табун, вновь поле зрения заполняли мокрые крупы, задранные лошадиные морды, метелки стелющихся на поверхности воды хвостов, тонущая лошадь с судорожно вытянутой шеей. Жутковатое впечатление производило истаивание табуна.

Оператор выключил проектор. В кабинете вспыхнул свет, так как солнце погрузилось уже в океан и в помещении стало темновато.

– Да-а, таких штук Возмущение еще не выкидывало, – повторил Милосердов фразу Балаголова.

Пушков, наоборот, большого удивления не выразил.

– Заурядный мираж, – констатировал он.

– А ржание? Пленка не озвучена, и вы его не слышали, – возразил Руденок.

– Слуховая галлюцинация. Вы видели табун, видели, что лошади раскрывают храпы, сами были в сильном эмоциональном возбуждении… Вот и услышали несуществующий звук.

– Да не психи же мы, – загорячился Балаголов, – минут двадцать рядом плыли. Что-то уж очень продолжительная галлюцинация.

– Скажите, пусть принесут запись связи с «Алма-зом-5», – вмешался в разговор Дерюгин.

Оператор сбегал за пленкой. Дерюгин вложил кассету в магнитофон, включил. Все следили за действиями Дерюгина, пока не понимая их конечной цели. А маленькие бобины кассеты неспешно перематывали пленку, точно воспроизводя звуковую картину сеанса связи. Когда Балаголов, запрашивая с тримарана базу, делал паузу между фразами, отчетливо слышалось далекое ржание лошадей. Чувствительный микрофон, не подверженный галлюцинациям, все же уловил его.

Присутствующие с интересом ждали, что скажет Дерюгин.

Он выключил магнитофон и заговорил, как бы размышлял вслух:

– Мираж не мираж… Думается, скорее что-то похожее на объемную видеозапись. Что послужило условием записи и каким способом, трудно сказать вот так сразу… Возможно, это связано с местными колебаниями магнитного поля Земли, с особыми условиями прохождения солнечных лучей в атмосфере… Ну, а со звуковым сопровождением вообще неясно. В разговор вступил Милосердов:

– Конечно, самое удобное объяснение – мираж. Но меня, как и Дерюгина, смущает звук. Не просто шум, а именно звук, со всеми оттенками, точно соответствующими наблюдаемой картине… Что касается конкретных предположений о принципиальной возможности подобной записи, то тут я – пас!..

Дерюгин продолжил:

– Возможность записи не так уж невероятна… Давно доказано, что на кристаллах электромагнитным способом можно записывать информацию. Вам, надеюсь, известно о гипотезе кристаллической родословной нашей планеты. Так почему бы на земном кристалле не записаться событиям, происходившим в прошлом?

– Ну, знаете ли, это уже из области фантастики! – воскликнул Пушков.

Дерюгин резко повернулся к академику:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю