Текст книги "Записки Александра Михайловича Тургенева. 1772 - 1863."

Автор книги: Александр Тургенев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

92—100

[Так в издании. Очевидно, часть страниц изъята, возможно цензурное вмешательство, тем более, что следует красочный рассказ об извечной глупости полиции]

Государыня много и долго изволила поучать Брюса в кабинете; Брюс падал на колени, просил помилования. Но поле обеденнаго стола Екатерина, в том же кабинете, генерал-адъютанту своему (в то время, помнится, в случае был Мамонов), разсказывая происшествие avec le chef de cuisine de Monseigneur de Vergenne, смеялась от всей души.

LIV.—LV.—LVI—LVII.

В 1796 году я своими глазами читал приказ с.-петерб. обер-полиц. Рылеева следующего содержания:

– „Объявить всем хозяевам домов с подпискою, чтобы они заблаговременно, и именно за три дня, извещали полицию, у кого в доме имеет быть пожар".

Вам угодно слушать было разсказ мой, вы благосклонно обитали быть снисходительными ко всем недостаткам повести. Я разсказываю о том, что видел своими глазами, о чем узнал от достовернейших людей и о виденном, и о слышанном; припоминая, разсуждал по прошествии 30 лет, ибо в это время только понемногу под черепом моим начало водворяться разсуждение. Чистосердечно признаюсь вам, что я, крутясь в вихре событий обще с прочими, не имел времени ни думать, ни разсуждать, или я был очень глуп. Умственная способность во мне медленно и с затруднительностью развертывалась, подобно тонкой вощинке, с трудом отстающей в свертке, когда его раскатывают. Я чувствую, что я еще глуп, и довольно глуп, однако-же, скажу без гордости и самолюбия, чувствую, и чувствую то в полной мере, что я ныне гораздо менее глуп, нежели как был 30 лет тому назад.

LVIII.

Я имел случай, будучи инспекторским адъютантом фельдмаршала графа Салтыкова, главнокомандовавшаго в Москве, читать переписку мартинистов, взятую у них во время, бывшаго главнокомандующего в Москве, князя Александра Александровича Прозоровскаго. Читал не один раз, с большим вниманием, и ничего не нашел в переписке мартинистов, чтобы клонилось, располагало умы, вело к предприятию переворота, низвержению самодержавия! Сколько я мог уразуметь, читая писания членов сего общества, мне показалось, что они были все мечтатели, съумасброды, или умные из них кружили головы глупым (Значительная часть этой переписки в 1874 году поступила в собрание бумаг ред. „Русской Старины". Некоторые из секретно вскрытых и перлюстрированных для Екатерины II писем мартинистов были напечатаны в нашем журнале, см. изд. 1874 г., том IX стр. 57—72, 258—276, 465—472: «Русские вольнодумцы в царствование Екатерины II, 1790—1795 гг.».               Ред.)

В числе членов мартинистскаго общества было очень много дураков, много бездельников, небольшой круг чисто честных, добросовестных людей. Первые и последние, т. е. дураки и добросовестные, верили, от всей души и всего помышления, наитиям, вдохновениям, видениям, гласам и золотой бабе. Вторые или средние между ними, т. е. бездельники, смеялись внутренно легковерности одураченных ими и извлекали собственныя выгоды. Впрочем, заключение мое, может быть, ошибочно; может быть я не понимал того, что читал, но скажу, что видел много добраго и полезнаго, обществом мартинистов сделаннаго.

Мартинисты устроили большую и хорошо всеми потребностями снабженную аптеку, которая отпускала бедным людям все, по предписаниям врачей, лекарства безденежно.

Многия полезныя книги для нравственнаго образования попечением мартинистов переложены на русский язык и на иждивение их напечатаны.

Мартинисты раздавали многим пенсии, пропитывали бедныя семейства, помогали ремесленникам.

Неужели это можно назвать преступлением, замыслом о произведении переворота в правлении? Если есть в этом преступление, то каждый грош, поданный протянувшему руку, можно также почесть преступлением. Согласен в том, что правительство признало за благо разрушить общество мартинистов, что в уничтожении общества заключалась государственная польза. Хорошо, да на что же было разрушать все полезныя заведения мартинистов и брать капиталы и имущество их?

Масонския ложи и общество мартинистов существовали долгое время в России, пользовались совершенною свободою и покровительством правительства. Масоны в ложи, мартинисты в беседы собирались не тайком, всем были известны дни собраний их и никто им не препятствовал; почему же вдруг те и другие впали в подозрение у правительства и навлекли себе гонение?

LIX.

Директор Российской академии наук, Катерина Романовна Дашкова,—баба гордая, честолюбивая, искательница славы, исполненная завистию, передавшаяся на сторону Екатерины в заговоре 1762 г. единственно по зависти сестре своей, Елизавете Воронцовой, на которой Петр хотел жениться,—получила от императрицы Екатерины II препоручение напечатать поскорее поднесенную Ея Величеству книгу бывшим придворным актером, а потом Правительствующаго Сената обер-секретарем Михаилом Петровичем Чулковым, под названием „Географический словарь государства Российскаго о внутренней торговле".

Дашкова долго убеждала Чулкова уступить ей составленный им словарь, в намерении поднесть его от имени своего государыне, на что Чулков не согласился.

Прошло три года от числа, в которое Екатерина II Дашковой повелела книгу поскорей напечатать, но трех листов не было еще отпечатано.

Чулков, видев недоброжелательство себе Дашковой, потерял терпение и надежду видеть когда-либо книгу свою напечатанною; взял на два месяца от сената отпуск, приехал в Москву, предложил Николаю Ивановичу Новикову отпечатать книгу его, и чрез шесть недель, возвратясь в Петербург, имел счастие поднесть ея величеству несколько экземпляров словаря.

Государыня милостивейше изволила принять поднесение, пожаловала Чулкову, в знак высочайшаго к нему благоволения, золотую с бриллиантами и наполненную червонцами табакерку, изволила сказать ему:

–  Спасибо, Чулков, мы посмеемся над директором академии.

Приказала камердинеру пригласить тот день кн. Дашкову к обеду.

Перед обедом, когда подавали государыне маленькую рюмку венгерскаго вина и кусок чернаго ржанаго хлеба, императрица, обратясь к княгине Дашковой, изволила спросить ее:

–  A propos,   директор академии,  скоро-ли будет отпечатан словарь Чулкова?

–  Надеюсь, ваше величество, месяцев через шесть иметь счастие представить вашему величеству.

– Захар (камердинер), сказала государыня, подай из кабинета книги, что на столе у меня лежат.

Камердинер принес книги; государыня, взявши 1-й том, подала его Дашковой, сказала:

–  Дарю вас, Катерина Романовна; Новиков   исправнее нас, в шесть недель то напечатал, о чем мы три года хлопочем.

Дашкова посоловела в лице.

Государыня, заметив смущение ея, сказала:

– Княгиня, сердиться не  за что,  мы должны  быть  благодарны Новикову.

Вот истинная причина возникшаго гонения на мартинистов.

Княгиня Е. Р. Дашкова передала весть кн. Прозоровскому о желании своем отмстить Новикову за дерзость; просила князя употребить на то содействие его: по званию и должности Прозоровскаго, он мог много сделать неприятнаго Новикову. Между тем княгиня Дашкова и Прозоровский ломали себе голову, придумывая обвинение Новикову.

При дворе пало подозрение на кондитера француза, что он был подкуплен революционною партиею в Париже отравить ядом императрицу.

Дашкова воспользовалась случаем и наговорила подозрение в соучастии сего злодеяния на мартинистов.

LX.

Шишковский был послан в Москву.

Новиков взят в тайную канцелярию, где Степан Иванович и Чередин общими силами истязали и мучили несчастнаго страдальца, человека благонамереннейшаго и добрейшаго. До восшествия императора Павла на трон, Николай Иванович Новиков сидел в тюрьме в суздальском монастыре; освобожден императором Павлом (из Шлиссельбургской крепости?) и возвратился в Москву изнуренным в здравии и силах.

Кн. Прозоровскому (сиречь) – слово „сиречь" Прозоровский повторял за каждым словом и потому получил прозвание „сиречь",—было поручено разобрать книги отпечатанныя и заготовленные манускрипты к печатанию в типографии Новикова. Князь Александр Александрович избрал к разбору и разсмотрению книг и манускриптов князя Семена Ивановича Жевахова, родом грузина, служившаго тогда в полицейских московских эскадронах подполковником и начальником гусар. Князь Семен Жевахов рубить умел, а читать худо! Грузин придумал кратчайшую цензуру: пригнал подводы, навьючил печатное и письменное на воза, вывез на Воробьевы горы и все там сжег! На другой день, когда Жевахов явился к Прозоровскому с рапортом, князь спросил Жевахова:

–   А, сиречь, князь Семен, начал-ли ты разбирать Новиковскую чертовщину?

Жевахов  говорил  малороссийским   наречием,   отвечал Прозоровскому:

–  Да кому же, ваше сиятельство, я кожу вси кончив.

–  Как, сиречь, кончил?

–  Да навалив вси на возы,  свиз на Воробьевы горы, да и сжиг.

Прозоровский захохотал и сказал Живахову:

–  Сиречь, туда и дорога!  Спасибо, сиречь,  князь Семен, что догадался, сиречь, я и забыл тебе приказать  сжечь   чертовщину.

Каков его сиятельство! И доныне (1827—1834 гг.) еще видим много подобных Прозоровскому!

В царствование императора Александра Павловича было вверено, во время войны с турками, Прозоровскому начальство над 200 тысячною армиею. Князь походил тогда более на движущуюся мумию, нежели на человека; за ним ходили 4 няньки, каждую ночь пеленали его как дитя; поутру растирали щетками и отпаивали мадерой. Таким образом приведенный в чувство скелет-воевода одевался в корсет, державший тело его прямо, и в продолжении дня главнокомандующий таскался на ногах и даже ездил верхом на лошади.

Безак, правитель его канцелярии, Кованько,  начальник госпиталей, игрок, поставщик Шостак делали  что хотели, грабили более, нежели разбойники в лесу.   Более ста тысяч солдат уморили нарочито для того, что гроб в подряде стоил 25 рублей серебром. Сколько  же придет денег за 100 тысяч гробов? А все 100 тысяч умерших солдат в госпитале погребены в одном гробе, то есть один гроб образцовый был в госпитале.

Все злоупотребления в армии Прозоровскаго были известны, но князя Прозоровскаго отозвать от армии не решались, совестясь огорчить генерала, столь долгое время служившаго, и по уважению того, что супруга князя, княгиня Анна Михайловна, имела значителъныя связи.

 (1827-1834 гг.)

LXI

Петр Великий.—Елизавета Петровна.—Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.—Мирович.—Князь Борис Куракин.—Вел. князь Павел Петрович и его поездка в Финляндию во время Шведской войны.

Петр Великий, сломив тын, окружавший землю русскую, отворил ворота для жителей других стран света, более, несравненно более нас образовавшихся, приветствовал, просил чужеземцев добро-пожаловать на хлеб-соль русскую, принесть с собою нам ремесла, художества, науки и быт человеческий. До Петра грех будет подумать, чтобы мы, русские, имели право называть себя людьми: мы были до Петра медведи, с тою только разницею, что живущие медведи в лесах– иногда, а русские того времени – завсегда на двух ногах держались и ходили. Сильным потоком хлынули к нам чужеземцы, но, к несчастию нашему, сильный прилив принес с собою много тины, грязи и нечистот всякаго рода! Гениальный Петр, нетерпеливый, – свойство, обыкновенно соврожденное творческой силе человека, – Петр, как Геркулес, взяв дубину в руки, погнал всех, как пастух гонит стадо к ручью на водопой, перенимать все у иностранцев, что они с собою внесли к нам. Кто отставал, упирался, не хотел разстаться со своими привычками, того Петр вразумлял дубиною по бокам! И будучи одарен великим умом, превосходною силою творческою, наделал, от нетерпения и неодолимаго желания поворотить все вдруг, много вреднаго, неосновательнаго, даже глупаго. Смешно почитать образованность в обритом рыле, напудренном парике, в кургузой одежде. Еще страннее пожелать, чтобы все говорили перековерканными на русском языке иностранными словами. Сам он, будучи самодержавный царь всея России, подписывал повеления и указы свои на голландском языке „Petrus".

Но со времени царствования нашего единственнаго Петра,– в жилах его текла кровь русская, чистая, без примеси, – ознакомились мы с Европою, повсюду были послы царские, поверенные в делах, консулы для разбора дел торговых и даже при малых дворах князей германских считали нужным держать повереннаго для отправления дел дипломатических. Хотя Царь Всероссийский с каким нибудь владетельным князьком немецким находится точно в таком же взаимном отношении, как слон с индейским петухом, как бы то ни было, а поверенные в делах тогда находились при всех дворах миниатюрных владетельных князей германских. Правило или порядок этот существовал, если не ошибаюсь, долго еще и в царствование Екатерины II. В начале царствования Елизаветы, при маленьком Ангалт-Цербст княжеском дворе находился дипломатическим поверенным или агентом в делах, тогда молодым человеком, вступившим на поприще службы, знаменитый впоследствии канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

Известно, что Бестужев, будучи при Елизавете канцлером, облеченный полною и всесовершенною доверенностию безпечной, (веселостям) преданной, царицы, делал, что хотел, и настоял в том, чтобы принцесса Цербская была избрана в невесты наследнику трона, призванному из Голстинии, Петру Феодоровичу, племяннику Елизаветы. Принцесса была привезена, совершено бракосочетание.

Мирович предпринял возвратить свободу заключенному в темницу Иоанну Антоновичу. Мирович знал, что при неудаче голова его ляжет на плаху, и показал твердость характера, неестественное присутствие духа! Когда сказали ему, чтобы он приготовился к смерти, что в таком-то часу поведут его на эшафот, Мирович просил, чтобы ему было дозволено убрать волосы, одеться благопристойно, говоря, что хочет идти на эшафот, как должно честному и невинному человеку. Желание его было удовлетворено: ему дозволили убрать волосы по самой последней моде, как тогда причесывали волосы; надел новое платье и шел на эшафот с веселым лицом, кланяясь на обе стороны народу и шутя в разговорах с палачем, шедшим у него с левой стороны, отворачиваясь от священника, шедшаго с правой, и не внимая приуготовительному напутствию пастыря в жизнь вечную.

Когда он был приведен пред судей, в числе коих заседал Алексей Орлов, который, по забывчивости своей, вскочив с своего места и кинувшись к нему, начал его укорять в злодейском умысле против государыни, законной повелительницы, и называл его злодеем, разбойником, убийцею, Мирович без малейшей боязни, с хладнокровием, не переменяя голоса, сказал: „остановись, Орлов, называть меня именами своими, ты (преступник), а не я!... я хотел освободить законнаго нашего императора, коему за 20 лет пред сим вся Poccия клялась в верноподданстве. Против Екатерины я ничего не предпринимал".

Орлов заревел: „положите кляп ему в рот".

Мирович, засмеявшись, сказал Орлову: „как же будете меня допрашивать с кляпом во рту, я вам не скажу ни полслова!"

Императрица Елизавета видела или, лучше сказать, канцлер Бестужев видел, ибо Елизавета не могла, не умела видеть совершенную неспособность в назначенном наследнике престола к управлению не только обширнейшей империи Российской, но и к благоустроенному домоводству частнаго человека. Петр III никаким делом не хотел и не мог заняться, кроме учения солдат экзерсиции, безпрестаннаго перекраивания мундиров, курил, не переставая, табак и непременно всякий день (вел себя невоздержно).

Бестужев, владея умом Елизаветы, преклонил ее убеждениями своими на согласие объявить наследницею престола великую княгиню Екатерину, супругу наследника, в которой все без изъятия видели великия дарования, а его провозгласить генералиссимусом по соврожденной и единственной его наклонности к делу и чину воинскому. Бестужев получил уже повеление Елизаветы приуготовлять исподволь умы при дворе и в обществе города к соизволению ея назначить наследницею Екатерину. Великой княгине было повелено заниматься делами или учиться, как править государством, у канцлера Бестужева.

Петр Федорович ни мало не подозревал тетку свою, императрицу Елизавету, в замыслах ея, но как ему нарочито было предоставлено более свободы делать, что хочет, муштрировать голстинцев своих и кадет шляхетнаго корпуса, Петр, в знак благодарности своей к императрице за дозволение, дарованное ему действовать и располагать занятиями своими по собственному его произволу, начал оказывать тетке-императрице более уважения. Насмешки его над обрядами, над духовенством русским, над дамами, окружавшими государыню,—которыя, наряженныя в преобширнейшие фишбейны и с убранством на головах, поднимавшимся перпендикулярно более аршина, походили на оживотворенныя башни,—начали становиться гораздо реже и скромнее, как то прежде от него слышали.

Бестужев, преподавая лекции Екатерине, и без этого уже ею много уважаемый,—она знала, что ему обязана удостоением разделять некогда трон императорский,—еще более приобрел ея доверенность и, наконец, был ея ментором, поверенным всех тайных ея помыслов. От нея непосредственно Бестужев сведал, что супруг ея всю ночь занимает ее экзерсициею ружъем, что они стоят попеременно на часах у дверей, что ей занятие это весьма наскучило, да и руки, и плечи болят у нея от ружья. Она просила его сделать ей благодеяние, уговорить великаго князя, супруга ея, чтобы он оставил ее в покое, не заставлял-бы по ночам обучаться ружейной экзерсиции, что она не смеет доложить об этом императрице, страшась тем прогневить ея величество.

Бестужев, при всей славе своей в искусстве утонченной политики, в ухищрениях проницательнаго дипломатика, т. е. знатока совершеннаго в искусстве обманывать и притворяться, не умел на этот раз скрыть испуга, удивления и вместе отчаяния до того, что великая княгиня с безпокойством и простодушием изволила спросить его:

–  „Что с вами сделалось,  Алексей Петрович? вы переменились в лице,—ах! я верно вас огорчила, простите мне!" и заплакала. Екатерина в то время была, действительно, милый, непорочный,  чистый ангел,  прекрасная телом и с душою, расположенною ко всему хорошему, благородному, высокому.

Бестужев старался успокоить великую княгиню, сказав ей, что с ним это часто случается, что он подвержен головной боли, которая, однако-же, скоро у него проходит. Просив великую княгиню не безпокоиться и как ловкий царедворец подавив в себе впечатление, произведенное чистосердечным разсказом Екатерины, сделался весел, забавен, разсказал великой княгине много веселых анекдотов, заставил ее смеяться и, оставляя ее, просил Екатерину, чтобы она не пересказывала супругу своему о разговоре, бывшем между ними.

Екатерина с тем же простодушием, свойственным невинности, отвечала Бестужеву:

–   „Великий князь никогда  и ни о чем у меня не спрашивает; у нас только и слов: слушай, на караул и пр.".

Того же дня или на другой, и вероятно на другой, потому что Елизавете можно было говорить о деле до 12 часов, Бестужев, явясь к императрице, доложил ея величеству, что он имеет доложить ей о самоважнейшем деле государственном и всеподданнейше просит ея величество всемилостивейше назначить ему аудиенцию.

Был-ли тот день, когда Бестужев говорил ея величеству, понедельник,—в который Елизавета не соизволяла ничего начинать и ничего делать, следуя преданиям суеверия, что понедельник день архангельский и что начать что-либо в понедельник – в том не будет добраго успеха; если в понедельник случится какая-либо неприятность, то в продолжение всей недели будет следовать беда за бедою,—или она была в добром расположении и двор ея забавлялся увеселением...

Кстати, увеселение двора (того времени) состояло, между прочим, в том, что собранныя жены придворных лакеев, истопников, конюхов летом в верхнем саду у золотой липки, названной золотою по беседки раззолоченной, в которой Елизавета всегда изволила сидеть, – пели и плясали, и с ними вместе пред императрицей плясывал князь Борис Куракин, родитель вицеканцлера князя Александра и Алексея Куракиных.

Князь Борис был любимец и забавник (двора), по тогдашней моде носил большой парик, называемый алонже. Бабы, певшия, плясавшия, сложили песню плясовую, которая начиналась: „покатилась под гору, по Куракину двору", и пр. Князь всегда под эту песню с большим жаром и коверканием плясывал, и бабы плясуньи всегда сдергивали с Бориса большой парик алонже. Общество забавлялось от всей души, а в один день, под вечер, было пожаловано Борису Куракину несколько тысяч душ крестьян!

Елизавета Петровна соизволила всемилостивейше Бестужеву сказать: „завтра, Алексей Петрович!"

И на другой день Бестужев вел доклад свой.

Виновником возвышения Петра (Сергеевича) Салтыкова при дворе великаго князя Петра Федоровича был А. П. Бестужев-Рюмин. Он-же устроил, несколько месяцев спустя, и его удаление в Швецию на пост посла. Великая княгиня Екатерина, благоволившая к камергеру—была весьма недовольна на Бестужева за удаление Салтыкова из Петербурга.

Странная одежда солдат гатчинских была некоторым образом порукою в том, что между солдатом гвардейским и гатчинским (в царствование Екатерины II) содружество и приязнь никогда не могут возникнуть. Гвардеец всегда насмехался над уродливо одетым гатчинским воином. Они друг друга ненавидели,—гатчинский герой не осмеливался появиться в Петербурге. Екатерина держала около Павла шпионов, каждый шаг его был ей в то-же время известен. Она знала, что ему не на кого положиться из офицеров своих; один Аракчеев поступил к нему из офицеров кадетскаго артиллерийскаго корпуса, один без явнаго порока и не оглашенный преступлением, один не преданный пьянству и знавший посредственно математику, особенно что принадлежит до артиллерии в механическом ея составе. Прочие офицеры его были невежды во всей силе слова сего. Первый главный его тактик и наставник—Линденер, в семилетнюю с Пруссией войну бежавший из войска прусскаго вахмистр. Линденер знал практику, то есть сидел крепко на коне, быть может в свое время владел хорошо саблею, но не знал тактики, был такая-же невежда, как и прочие, с тою только разницею, что был невежда прусская. Екатерина обманулась в надеждах своих. Удивления достойно, что императрица, знавши неимоверную робкость в Павле, чаяла, что он решится на какое-либо предприятие! Сочиненная ею комедия во время войны со Швециею, под названием „Поход под шведов", живо описывает геройский дух Павла. Сборы в поход его высочества, проводы его—отрывок или образчик сборов рыцарей крестовых походов. Храбрость не долго гнездилась в теле героя. Павел быстро был перевезен из Петербурга в Выборг; по приезде своем скорыми шагами соизволил взобраться на крепостныя укрепления, обошел их и тогда только изволил опочить от трудов. На утро другаго дня, рано, со всходом солнца, изволил отправиться на крепостную стену, откуда, увидав верхи мачт подходящих шведских кораблей, изволил немедленно отправиться в обратный путь в Санкт-Петербург. Сим движением заключены все подвиги на поле славы. Кампанию его можно описать тремя словами: прискакал, поглядел, ускакал (Об этой поездке в. к. Павла Петровича в Финляндию и о комедии Екатерины II по этому поводу было много статей в печати: Я. К. Грота, г. Брикнера и др.        Ред.)

Известно всем, что Екатерина написала завещание, по которому передавала корону внуку своему Александру, устраняя от наследия Павла Петровича,—отдавала царство сыну сына своего. Завещание или акт сей хранился у Безбородки, который вместо того, как ему было поручено от Екатерины – объявить по кончине ея правительствующим синоду и сенату завещание, поднес его Павлу, когда она еще была жива, но была уже без памяти, полумертвая.

Двенадцать тысяч душ в Малороссии, титло светлейшаго князя и сан канцлера были наградою от  Павла  Безбородке за его к нему преданность.