Текст книги "Жертвы дракона (сборник)"
Автор книги: Александр Линевский
Соавторы: Сергей Покровский,Владимир Тан-Богораз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 48 страниц)
Поселок Ку-Пио-Су зажил обычной жизнью.
Всех деловитее были женщины и дети. С раннего утра они спешили к озеру и набирали воду в глиняные горшки или берестяную посуду. Другие перебирались по мосткам на лесной берег, чтобы наломать и взвалить на спину вязанки сучьев.
На всех очагах старшие матери раздували огонь, и из дымовых дыр над крышами поднимались серые струйки дыма.
Мужчины разъехались на челноках, забрав с собой сети, рыболовные крючки, гарпуны и другие снасти. Перед каждым домом можно было видеть стариков, греющихся на солнце.
Некоторые из них работали: вязали сети, мастерили разные поделки из бересты и лыка. Иные сидели просто так, задумавшись, сгорбив сутулые спины. И как им было не думать!
Вернулся Уоми, тот самый, которого четыре года назад на общем совете они присудили к изгнанию из родного поселка. Вернулся в расцвете сил, крепкий, счастливый и красивый. У него за пазухой волшебное перо филина, подарок самого Дабу. У него волшебный кинжал, который делает его непобедимым.
Что, если он не забыл зло, которое ему причинили? Что, если он замышляет жестокую месть и она вдруг обрушится на седые головы стариков, виновных в его изгнании?
Мрачные мысли приходили старому Пижму. Ведь это он тогда на совете требовал смерти Уоми.
Как защитить себя от будущей мести? Как бороться с человеком, которому поможет сама Река и душа Священного Дуба?
Пижму сердито посматривал в ту сторону, откуда доносилось постукивание кремней. Там Уоми и Карась долбили дубовую колоду.
– У-у, горбатый! Погоди, покажет он тебе… – ворчал Пижму. Ему не нравилось, что Карась сдружился с молодым Уоми.
Пижму видел, как Уоми поманил кого-то рукой, и к лодке подошел его брат Тэкту с тремя старшими сыновьями толстой Дамму.
Скоро вся четверка молодых людей присоединилась к работающим, и дружное постукивание кремней стало перемежаться с громкими возгласами и взрывами веселого смеха.
Пижму сердито отвернулся. Наконец он не выдержал и, кряхтя, поплелся узнать, что думает об этом Мандру.
В просторной хижине было сумрачно и тихо.
Постоянные жители ее, особенно молодежь, старались вообще поменьше попадаться на глаза старику. Его все раздражало. Он не выносил громких разговоров. Игры и возня ребят возбуждали его гнев. После встречи с Уоми старик почти не разговаривал. Утром манил старшую дочь, седую Онду, и произносил только одно слово: «Пить!..»
Есть Мандру почти перестал.
Каждую ночь старухи просыпались от глухого и жалобного крика, который раздавался в хижине. При тусклом свете тлеющих углей было видно, как старик с усилием поднимается и спускает ноги с меховой подстилки, растирает рукою шею и голую грудь и дышит тяжело и часто. Онда подавала ему воды. Старик делал глоток и шептал:
– Душит! Совсем хочет задушить…
Он показывал пальцем на голову, а старуха, зачерпнув ладонью из глиняного горшка, мочила шапку его седых волос.
Когда Пижму, покряхтывая, вошел в хижину, Мандру сидел, поджав ноги, на постели.
Пижму тихо уселся у очага и уставился глазами в пол.
Проходили минуты за минутами в полном безмолвии. Наконец старуха отошла и сказала:
– Не ест ничего! Спит плохо. Все стонет. – Потом прибавила, махнув рукой на старика: – Боится Уоми.
Пижму взглянул на сгорбившегося старика.
– Душит меня. Каждую ночь душит. Берет вот так, – Мандру показал на горло, – и душит…
– Приходит к тебе? – с тревогой спросил Пижму.
– Каждую ночь! И раньше приходил. Когда далеко был – и то приходил. Только редко. А теперь – каждую ночь.
Пижму молчал.
– Убить хочет! Зол на меня. И глаза как у волка.
– Что же делать с ним?
Мандру только махнул рукой. И долго сидели они, придавленные бременем лет и жуткой темнотой рожденных больными снами суеверий. Наконец Пижму поднялся, сел на оленью подстилку к Мандру и, загородив сбоку губы ладонью, зашептал в самое ухо:
– Убить надо…
Мандру сморщился, как от зубной боли:
– Нельзя убить: нож у него заговоренный. Пижму опять хрипло зашептал на ухо:
– Сонного! Сонный не услышит.
– А перо? Услышит… Дабу все слышит…
Старики опять замолчали. Тихо потрескивали дрова в очаге. Догорали в нем последние сучья. Серым пеплом покрывались угасшие угли.
– Погубит он нас! – тяжело вздохнул Мандру. Пижму вздрогнул, и лицо его стало багровым.
– Сжечь его! – глухо заворчал он. – Живым сжечь! Чтобы и тени не осталось!..
Мандру опять махнул рукой и вдруг неожиданно громко закричал своим надтреснутым голосом:
– Стариков всех погубит! Половину народа изведет в Ку-Пио-Су! Это были последние слова, которые сказал Мандру. На другое утро его нашли мертвым, лежащим у самого очага с прижатыми к сердцу руками.
Смерть Мандру была страшным потрясением для всего племени Ку-Пио-Су.
Это была смерть старого вождя всех охотников.
В поселке Ку-Пио-Су мужчины имели старшину, которого они смолоду привыкли слушаться. Привычка эта сплачивала и поддерживала дисциплину. А дисциплина была им необходима, чтобы отстаивать жизнь среди тысячи опасностей от всяких врагов, и четвероногих и двуногих.
Смерть старейшины колебала привычный порядок, и место прежнего вождя скорее должен был заступить новый старейшина. Нужно было только, чтобы старшинство его было признано всеми стариками поселка.
Дело, однако, не было таким простым, как кажется с первого взгляда. Большинство стариков плохо считали свои года или попросту их не знали. У них была слабость преувеличивать свой возраст. Ведь почет и уважение к человеку росли вместе с годами.
Дело решала иногда степень седины, и люди, которые долго сохраняли большое число темных кудрей, считались как бы более молодыми в сравнении с совершенно седыми, белыми как лунь стариками. Много значило также умение держать себя важно, по-стариковски.
Иной глубокий старик по слабости, болезни или прирожденной робости сам добровольно отмахивался от старшинства, принадлежащего ему по праву. Поэтому в действительности решительный и властный характер часто имел большее значение для признания старшинства, чем число лет.
Был еще и другой вопрос, пожалуй, не менее важный.
– Старики, – сказал Пижму, – думайте: кто убил Мандру? Мандру умер в своей семье, в хижине, полной близких ему людей. Из них ни один не заметил ни с чьей стороны какого-либо насилия. Мандру был уже глубокий старец, на много лет пережил всех своих сородичей. В последнее время он был уже очень слаб, с трудом ходил и жаловался на сердце и вечные удушья.
Что может быть естественнее смерти такого дряхлого старика?
Но жители поселка Ку-Пио-Су думали иначе. Для них не было естественной смерти. Человек умирает потому, что кто-то отнимает у него жизнь. Можно отнять ее силой. Охотнику и рыболову такая смерть всего понятнее. Но ведь и охотник добивается своего не только силой, но и хитростью. Смерть можно «наслать» наговорами и разными хитрыми магическими приемами. Болезни не сами приходят, их кто-то посылает. Это делают или враги, или тени умерших, или невидимые таинственные существа, которыми первобытная фантазия населила поля, леса, водоемы, омуты и речные русла – одним словом, всю окружающую природу.
Мандру присудил Уоми к изгнанию. Только чудом спасся Уоми от неминуемой смерти. Стало быть, у него достаточно было причин, чтобы ненавидеть Мандру и желать ему смерти. Никто не видел, как Мандру умер. Но близкие и старый Пижму слышали своими ушами, что Мандру незадолго до смерти говорил: Уоми приходит к нему во сне и душит его каждую ночь.
Пижму стоял на своем: Мандру умер от мстителя. Этим мстителем мог быть только Уоми!
Пижму говорил сердито и повторял слова Мандру: Уоми погубит стариков Ку-Пио-Су.
Старики сидели, уставив глаза в огонь, гладили бороды и качали седыми головами…
Поздно вечером в хижине Гунды ярко горел костер. Ждали старого Азу, а он все не возвращался. Вдруг колыхнулась входная занавеска, и из-за нее выглянула голова с шестью тонкими косичками, светлыми, как сухая солома.
– Не спите? – спросил девичий голос.
В хижину вползла девушка лет семнадцати. Это была внучка Пижму – Кунья. Глаза у нее были голубые, а щеки румяные, как шиповник.
– Ная, – тихо позвала она, – выйди сюда!
Ная быстро накинула платье и покинула хижину. Через несколько минут наружу вышел Уоми и застал обеих девушек в слезах и тревоге.
Кунья рассказала, как потихоньку пробралась она на тайный совет старцев и подслушала, о чем они говорят. Старики признали Пижму старшиной охотников, а Пижму – враг Уоми. Он твердит, что Уоми задушил Мандру во сне и хочет будто бы погубить всех стариков племени. Ему верят. Только Ходжа, да Карась-лодочник, да Аза не соглашаются. Пижму подговаривает сжечь Уоми на погребальном костре. Только старики боятся. А если бы не боялись, пожалуй, послушались бы Пижму. Они боятся заговоренного ножа и гнева самого Дабу. До сих пор все еще спорят…
Ная с плачем прижалась к груди брата. Кунья стояла в сторонке и кулаком утирала слезы.
Уоми нахмурился. Потом решительно тряхнул головой и стал утешать плачущих девушек:
– Не бойтесь! Старики мне не страшны. Они еще не знают, что может сделать Уоми.
Он приказал им молчать и не говорить никому ни слова.
На другой день, когда люди начали просыпаться, они заметили, что Уоми исчез. Вместе с ним исчезли его лук, стрелы и другое оружие. Оказалось также, что и Гунды нигде не видно.
Ная и Тэкту проследили отпечатки их ног до лодочной пристани. Тут, на мокром песке, натоптаны были следы мужчины, женщины и собаки.
– Они увезли с собой лайку, – сказала Ная.
– Далеко захотели ехать, – прибавил Тэкту.
Он указал борозду на рыхлом песке от недавно сдвинутой лодки. Было ясно: мать и сын уехали ночью вместе.
Но куда направили они путь? На этот вопрос никто не мог ничего ответить.
С утра мужчины Ку-Пио-Су начали рыть яму. Копали среди других, более старых могил, на вершине небольшого холма, шагах в двухстах от поселка. Рыли каменными кирками, дубовыми кольями, отгребали песок ладонями рук и кусками твердой коры. Рыхлый песок легко поддавался усилиям землекопов.
К полудню неглубокая яма уже была готова. Дно ее усыпали толстым слоем свежей травы, чтобы мягче было лежать.
Тело Мандру перенесли из хижины и опустили на дно могилы.
Мандру положили на правый бок. Руки, согнутые в локтях, уложены были так, как бы это сделал человек, засыпая на своей постели. Сверху тело было посыпано красной охрой. Красный цвет – цвет крови. Красная охра – символ тепла, жизни, возрождения.
Это сделали для того, чтобы покойник проснулся молодым, сильным и здоровым в том новом мире, куда он переселился.
В этом, собственно, и заключался обряд похорон. Оставалось только как следует снарядить покойника.
«Полной смерти нет, – думали люди поселка Ку-Пио-Су. – Покойник только перешел в мир снов. Там есть все, что и в этом мире. Такие же реки, озера и леса. Там плавает рыба, летают птицы, бегают дикие звери. Мандру и там будет вести такую же жизнь, как и здесь.
Там уже ждут его умершие предки, а также сыновья, внуки и правнуки, которые умерли раньше. С ними вместе он построит себе новый дом, сделает новую лодку, будет ловить рыбу и бить лесных зверей».
В могилу опустили то оружие, которое когда-то сделал себе покойник: лук и стрелы, короткое копье, пращу, каменную кирку, долото, костяную иглу и кремневый скребок. Тело закрыли медвежьим мехом, чтобы покойнику было теплее.
Внуки Мандру притащили старое весло, с которым когда-то плавал по озеру сам старик, а также трут и огниво, завернутые в сухую бересту.
Женщины поставили два горшка – один с водой, другой с медом диких пчел. Карась принес на могилу другое, новое весло.
– Возьми, Мандру! – сказал Карась и опустил весло в могилу. – Пусть вспоминает Мандру старого Карася, когда будет ловить рыбу на теплых подземных водах.
В это время неистовый вой огласил озерную гладь. Два сына Пижму тащили к могиле привязанную ременной петлей собаку. Собака рвалась, каталась по траве, рычала, лаяла и жалобно выла, упираясь изо всех сил.
Это была собака самого Мандру, которая, словно предчувствуя что-то недоброе, ни за что не хотела подойти к могиле хозяина.
Собаку притащили на край могилы. Тут ей на шею накинули вторую петлю, и два внука Пижму стали тянуть концы их в разные стороны. Собака захрипела, высунула язык, и глаза ее остановились.
Пижму поднял задушенную собаку и сказал:
– Мандру, возьми с собой свою лайку. Она не захотела остаться здесь без тебя.
С этими словами он бросил собаку к ногам покойника.
В это время к могиле подошла старшая дочь Мандру – вдова Онда. Глаза ее были заплаканы. Седые космы висели по плечам.
Онда подошла к яме и села на землю.
– Мандру, – сказала она, – кто тебя там напоит, накормит? Кто голову расчешет? Кто ночью подаст воды напиться? Без меня некому. Возьми и меня, как взял свою собаку… Старики, хочу пойти на ту сторону. Куда он, туда и я. Пижму, ты теперь самый старший, проводи меня туда…
Она встала, поклонилась Пижму в ноги и осталась лежать, вытянувшись и прижавшись лбом к сырому песку.
Пижму поднялся, огромный, сутулый и неповоротливый, как медведь.
– Надо проводить! – сказал он и поманил к себе рукой младшего сына, Курбу.
Курбу был ростом с отца, но еще шире и костистей. На широких плечах и короткой шее сидела круглая голова, обросшая ворохом рыжих волос. Из-под низкого лба и густых бровей невесело глядели маленькие бесцветные глазки.
Пижму наклонился и что-то сказал сыну на ухо. Курбу медленно повернулся и, раскачиваясь, отправился в дом.
Пижму подошел к старухе и погладил ее по голове:
– Лежи, Онда, и не бойся! Задумала ты хорошо. Надо заботиться о старом Мандру. Привык он к тебе. Скучно будет ему без тебя.
Курбу вернулся с оленьей шкурой и длинным белым ремнем из лосиной кожи.
Пижму, тихо приговаривая, накрыл Онду шкурой.
– Не бойся, Онда, хорошо будет! Ничего не бойся. Курбу сделал посреди ремня петлю и подал отцу.
Пижму не торопясь наклонился, приподнял шубу, надел петлю на шею старухи и опять прикрыл ее мехом. Один конец ремня отдал Курбу, другой – старшему сыну, такому же увальню, как и младший.
Сыновья стали по обеим сторонам старухи и ждали.
– Ну! – сказал Пижму, и оба силача изо всех сил стали тянуть концы.
Старуха забилась и задергала ногами.
Пижму подошел с каменной палицей в руках и нащупал голову Онды.
Мужчины, старики, женщины и дети следили за ним затаив дыхание. Некоторые опустили головы и зажмурились. Пижму поднял свою страшное орудие. Тяжелый булыжник с размаху ударил Онду по темени.
Огромный костер перед могилой пылал знойными снопами огня. Жители Ку-Пио-Су справляли прощальную тризну. Она продолжалась уже третий день. Все население островка окружало могилу.
То и дело кучки людей отправлялись по мосткам за новыми вязанками дров. Они тащили их на спине или волокли на длинных и коротких полозьях, загнутых впереди, как лыжи, и скрепленных между собой наподобие саней.
Мужчины по временам садились на свои челноки, чтобы закинуть сети и наловить рыбы.
Только что пойманную рыбу тут же пекли на горячих углях, а когда ели, половину бросали обратно в огонь или в сторону могилы:
– Возьми, Мандру! Ешь на здоровье. Ешь и ты, Онда. Вам далеко идти. Надо набраться сил.
Иногда съедали всю рыбу, а в огонь кидали голову и говорили:
– Ты был у нас голова. Возьми себе голову, Мандру! Ешь, она сладкая. – Потом бросали хвост и приговаривали: – Ты была его хвостом, Онда. Куда голова, туда и хвост!
Могилу к этому времени уже прикрыли сучьями и засыпали сверху песком. Но один угол оставался неприкрытым. В это отверстие ставили пищу покойникам. Его оставили также для того, чтобы души умерших могли вылетать по ночам и вновь возвращаться в свой подземный дом. Ребята подползали к могиле и с любопытством заглядывали внутрь.
На третий день из отдушины стал выходить сладковатый и терпкий запах тления. Это означало, что души покойников окончательно отделились от тела.
Тогда дыру в могиле заткнули травой, переплетенной с колючими ветками шиповника. Дыхание покойника, пожалуй, может выходить из могилы. Но если попробует вылезти сам покойник, он наткнется на колючки и не пойдет. Незачем мертвецам шататься и пугать живых.
Каждый поминальный день начинался пением Ходжи.
С восходом солнца раздавалось глухое бормотание бубна. На подостланной шкуре против могилы слепец заводил свою монотонную музыку. Бубен звучал сначала громко, потом все тише и тише и вдруг начинал греметь, как будто от нового прилива энергии. После третьего затихания раздавались размеренные звуки песни. Мелодия состояла всего из одной или двух музыкальных фраз. Они без конца повторялись одна после другой, хотя и с разными словами.
Мелодичной речью рассказывал певец про долгую жизнь, приключения и подвиги вождя охотников. Все, что когда-нибудь рассказывалось в поселке о славных подвигах Мандру, хранилось в удивительной памяти слепца. Незаметно для него самого живое воображение Ходжи вплетало сюда новые подробности. Действительные подвиги – борьба с диким вепрем, поединок с бурым медведем, которого Мандру запорол насмерть дубовой рогатиной, победа над бешеным лосем – переплетались с легендами о снах Мандру, которые он рассказывал близким. Их было много, и песен о них хватило на все трое суток погребального пиршества.
Когда усталому певцу приносили поесть и попить, песня смолкала. После обеденного отдыха сказания о снах Мандру возобновлялись и продолжались до вечера. Звезды загорались на небе, ночные тени выползали из-за кустов и деревьев, над водой поднимался туман. Певец поникал усталой головой и засыпал над своим бубном.
Так было на первый и на второй день пира. Так продолжалось и на третий. Солнце уже было низко, а Ходжа все еще пел о подвигах Мандру.
Вдруг Тэкту закричал, показывая на озеро:
– Уоми едет! Уоми!..
Сидящие вокруг костра вскочили и стали вглядываться, куда показывал Тэкту.
Из-под высокого берега поворачивал к острову узкий челнок. На корме с жердью в руках виднелась стройная фигура Уоми…
В тот вечер, когда Кунья и Ная принесли известие о коварных замыслах Пижму, Уоми улегся позже всех в доме. Сон бежал от его глаз, веки не смыкались. Мысль, что ему снова грозит опасность, не давала покоя.
Он ворочался с боку на бок и задумчиво следил за светлыми точками звезд сквозь открытую дымовую дыру.
Вдруг чья-то мягкая рука тронула его лоб. Возле него стояла Гунда.
– Мать, – прошептал он, – почему не спишь?
– Уоми не спит, и Гунде сна нету, – ответила мать. Она тихо гладила его по голове. – Ная мне все рассказала.
Уоми взял ее маленькую руку.
– Уйдем, – сказала Гунда. – Уйдем далеко! Чтобы они не нашли нас.
Уоми спустил ноги на пол.
– Уйдем, – шептала Гунда. – Пойдем к самому Дабу. Он защитит. Он научит. От него узнаем, что делать.
– Пойдем! – сказал Уоми. – И пусть никто не знает куда. Он еще раз огляделся: все домашние спали крепко.
– Выходи, мать, наружу! Я за тобой…
Ощупью он собрал свое оружие и походные вещи и крадучись вышел из хижины.
Мать взяла его за руку.
Край неба уже начинал светлеть. Уоми заметил, как сияли глаза матери.
– Скорее, скорее! – шептала Гунда.
И оба они торопливо двинулись к лодкам. Мостки, соединявшие островок с берегом, были разобраны, чтобы никто из чужих не мог проникнуть в поселок.
Глаза и Гунды и Уоми уже различали на прибрежном песке темные силуэты челноков. В это время что-то белое подкатилось под ноги. Это была лайка; она догнала их по следам.
– Молчи! – сказала Гунда и погрозила пальцем.
Уоми выбрал легкий челнок, усадил в него мать, сложил на дно оружие и другие пожитки.
Лайка, виляя хвостом, просилась взять ее с собой.
– Возьми и ее, – сказала Гунда. – Завоет – перебудит всех.
Она позвала собаку, и та, свернувшись, улеглась у ее ног.
Уоми спустил челнок в воду, взобрался на корму и оттолкнулся шестом от берега. Лодка беззвучно скользнула в мутный туман, окутавший островок Ку-Пио-Су.
Уоми переправился через пролив и пристал к высокому берегу. Он направил лодку в устье реки, сбегавшей к озеру по дну лесного оврага. Тут он отыскал удобное место и спрятал челнок в густых кустах. Он сделал это так искусно, что заметить его было очень трудно.
Покончив с этим, он двинулся вверх по течению и повел мать прямо по воде. Ведь в текучей воде следов не остается.
Пройдя несколько десятков шагов, они поднялись на высокий берег оврага и двинулись по знакомой тропинке.
Это была та самая тропа, которая вела к оврагу Дабу.
К вечеру они вышли из лесу в том месте, где была спрятана старая лодка Уоми. Цел ли его челнок? На месте ли багор и весло?
Он отыскал на берегу пепел и угольки костра, под защитой которого провел памятную для него ночь.
Когда раздвигал кусты, сердце его забилось: а что, если он увидит ту самую Каплю, которая являлась ему во сне?
Челнок оказался на месте, а вместо девушки на нем сидела лягушка. Она испугалась и прыгнула в воду.
– Ага! – сказал он вслух. – Капля посылает ее сторожить мой челнок.
Идти сейчас же к Священному Дубу Гунда не захотела: дорога утомила ее. Она достала из мешка небольшой запас печеной рыбы, чтобы поужинать.
Уоми высек кремневым огнивом искру на сухой трут, раздул его и развел огонек. Гунда стала жарить тетерку, которую Уоми подстрелил по дороге. После ужина решили идти.
Уоми привязал лайку ремнем к лодке и взял с собой половину щуки, чтобы накормить Дабу. К Священному Дубу надо было попасть до темноты. Полночь – это время, когда летают ночные тени и Невидимые открывают людям свою волю.
Как только мать и сын вступили в овраг, они почувствовали, что лесная темень настигает их гораздо скорее, чем они ждали.
Здесь, под густым пологом раскинувшихся вверху дубовых вершин, быстро угасали последние отсветы вечерней зари. Гунда торопливо шептала слова древних заклинаний против злых лесовиков и ночных страхов.
Уоми почувствовал, как дрожали похолодевшие пальцы матери в его крепкой руке:
– Не бойся, мать! Дабу близко. Он защитит нас.
Сыну хотелось ободрить мать, но, против воли, ее страх отчасти передавался и ему. С каждым шагом сгущались лесные сумерки. С каждой минутой, казалось, оживают тени леса. Ветви кустов и деревьев тянулись к ним, словно руки, просящие пищи.
Гунда отламывала маленькие кусочки печеной рыбы, кидала их кустам и деревьям и приговаривала приветливые слова:
– Ешьте, милые! Ешьте! Защитите Гунду и Уоми.
Так добрались они до Священного Дуба. С бьющимся сердцем Гунда сделала несколько шагов по сумрачной поляне и остановилась.
Дабу стоял перед ней. Здесь, под его ветвями, Гунда чувствовала себя маленькой и слабой.
Уоми и Гунда опустились на землю и прижались лицами к корням Священного Дуба. А он стоял над ними, растопырив корявые руки-сучья и разинув черную пасть дупла.
Наконец Уоми поднялся.
– Отец, – сказал он, – к тебе пришел сын твой, Уоми! Защити его от врагов!
– Пижму хочет убить Уоми, – сказала Гунда. – Дабу! Ты дал Гунде Уоми. Сохрани его! Уоми – твоя кровь. Защити его…
Она кинула голову щуки и остаток мяса в зияющее над нею дупло.
Мать и сын стояли протянув руки и ждали ответа. Пылкое воображение их работало помимо воли, а глаза, ясные, как у детей, были устремлены на предмет обожания.
Их слух и все чувства обострились до невероятной тонкости. Они слышали чуть заметное журчание ручья, треск отломившейся ветки, шуршание мыши в сухой листве.
Они старались истолковать по-своему значение этих звуков. Они искали в них ответа на свои просьбы.
Вдруг серая тень мелькнула между ветвями. Уоми показалось, что она вылетела из дупла и беззвучно исчезла между стволами. Через минуту громкое улюлюканье филина послышалось где-то рядом. Небо озарилось вспышкой далекой зарницы, которая здесь, среди черных деревьев, казалась особенно яркой.
Это был несомненный ответ. Дабу откликался на их просьбы. Но как нужно было его понять?
– Это его душа! – прошептал Уоми. Гунда дрожала, прижавшись к сыну.
– Ты видела?
– Видела… – прошептала Гунда.
– Останемся здесь до утра. Узнаем, что скажет Дабу.
