Текст книги "Сказки и легенды маори"

Автор книги: Александр Кондратов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Руру

Однажды Руру и Каре-ава пошли на реку ловить угрей. Друзья захватили с собой дубинки из твердого дерева акеаке, чтобы глушить рыбу. Они медленно шли вдоль русла реки и наконец заметили у берега глубокую заводь, где лениво плавали угри. Руру подогнал их к Каре-аве. Каре-аве перебил угрей и выбросил на берег. Друзья без труда пересчитали свою добычу, потому что в заводи оказалось всего четыре угря.

Подойдя к следующей заводи, Руру и Каре-ава увидели, что там тоже плавают четыре угря. Они немного удивились, но быстро расправились и с ними. Однако это совпадение не на шутку встревожило Каре-аву. Он признался Руру, что ему страшно, потому что эти заводи – наверняка кладовые патупаиарехе, которые нарочно держат в каждой из них по четыре угря. Опасения Каре-авы только рассмешили Руру. Но Каре-ава больше не хотел ловить рыбу, я, поспорив еще немного, друзья разделились: Каре-ава возвратился туда, где они оставили одежду, а Руру пошел дальше.

Когда Руру подошел к следующей заводи, его кольнуло дурное предчувствие, потому что, нагнувшись над прозрачной водой, он увидел у самого берега четырех белых угрей. Но страх тут же прошел. Руру схватил одного угря и побежал к Каре-аве.

– Смотри, что я поймал! – радостно кричал он.

Каре-ава очень удивился, увидав белого угря. Но когда он узнал, что в последней заводи тоже было четыре угря, ему стало совсем не по себе.

– Сейчас же отпусти угря, – в тревоге сказал он. – Это наверняка угорь патупаиарехе, иначе ты не нашел бы три заводи подряд с четырьмя угрями. Если ты рассердишь патупаиарехе, нам не миновать беды.

Руру засмеялся.

– Я собираюсь съесть этого угря, – сказал он и, несмотря на уговоры друга, разжег костер, поджарил угря и съел.

Каре-ава сидел в стороне, ему очень хотелось полакомиться жирным угрем, но он не взял в рот ни кусочка, как Руру его ни уговаривал.

Каре-ава остался у костра, а Руру снова пошел за рыбой. В первой заводи, которую он нашел, угрей не оказалось, во второй тоже. Ни в одной заводи больше не было угрей, и Руру засмеялся про себя, представив, какое лицо сделает Каре-ава, когда узнает эту новость.

В реку впадал приток, и Руру дошел до его истока, но и тут ему не попалось ни одного угря. Близился вечер, под деревьями, нависшими над водой, становилось темно. Руру понял, что поиски угрей увели его слишком далеко. Ему пришло в голову, что он доберется до Каре-авы быстрее, если пойдет напрямик через лес. Но довольно скоро идти стало трудно: на каждом шагу путь преграждали колючие кустарники и ползучие растения. Руру не слышал больше журчания ручья и, как ни вглядывался, не видел отблесков костра, разложенного Каре-авой. Руру закричал в надежде, что Каре-ава услышит его. Издалека донесся ответный крик, но, к его удивлению, кричали сзади. Руру знал, что не мог ошибиться, выбирая направление. Он крикнул еще раз и еще раз, но ответ все время слышался сзади. Руру решил вернуться, идя по своим следам, но ему это было уже не под силу. Он натыкался на деревья, на пни с неровными краями, его тело раздирали колючки.

Наконец Руру вышел на поляну, и в тот же миг его окружили белокожие существа с когтистыми лапами. Они схватили его и понесли. В деревне на вершине холма, где очутился Руру, стражи ни на минуту не спускали с него глаз, а сам он жил будто в полусне, как все пленники патупаиарехе. Белокожие лесные жители любили красивых молодых женщин. Обычно они заботились о них и не обижали. Но Руру приходилось терпеть множество мучений. Патупаиарехе растирали его ладонями и ступнями ног, отчего его тело заросло мхом и лишайником. Волосы у него выпали, он стал совсем лысым. Прошло немало времени, прежде чем Руру разрешили бродить по лесу и собирать ягоды. Патупаиарехе давали Руру угрей и птиц, но они не знали огня, а Руру не мог есть сырую рыбу и мясо.

Каре-ава всю ночь напрасно ждал друга. Утром он долго ходил по берегу реки, звал его. Он нашел трех белых угрей, которых Руру не тронул, но сам Руру исчез. Измученный Каре-ава вернулся в каингу и рассказал, что случилось: Руру, как он думал, обидел патупаиарехе, они поймали его и убили.

Жена Руру, красавица Танги-роа, была безутешна. Она расцарапала грудь острыми ракушками, потоки слез бежали по ее лицу и смешивались с кровью. Многие месяцы она оставалась верной памяти мужа, но время шло, соплеменники забыли Руру, и горе Танги-роа утихло. Каре-ава терпеливо ждал, а когда он увидел, что Танги-роа перестала скорбеть о муже, он признался, что любит ее и хочет стать ее мужем.

Хотя Каре-ава был низкого происхождения, Танги-роа охотно вышла бы замуж за такого молодого и красивого мужчину, если бы не Маринги-ранги, их вождь и тохунга, который тоже хотел на ней жениться. Старый сморщенный Маринги-ранги уже давно не брал в руки оружие, но он принадлежал к знатному роду, его все боялись, он был мудр и умел польстить молодой женщине. Танги-роа не знала, на что решиться, и все-таки она, наверное, выбрала бы более пожилого и опытного мужчину, если бы не вмешалась еще одна женщина.

Красавица Урунги была моложе Танги-роа. Она полюбила, Каре-аву и не скрывала, что хочет стать его женой. Когда Танги-роа узнала об этом, в ее душе проснулись самые низкие чувства. При одной мысли, что другая женщина может, хотя бы на время, привлечь внимание влюбленного в нее мужчины, в ней вспыхнула такая жгучая ревность, что она забыла обо всем на свете. Танги-роа тут же сказала Каре-аве, что он завладел ее сердцем и что она готова стать его женой.

Маринги-ранги пришел в ярость оттого, что его отвергли с такой быстротой. Танги-роа ранила его гордость, она нанесла ущерб его мане, и непонятная угроза, прозвучавшая в его ответных словах, взбудоражила и напугала все племя. Маринги-ранги сказал:

– В этом деле замешаны четыре человека. Танги-роа, Каре-ава, тохунга Маринги-ранги и Руру, которого похитили патупаиарехе. Танги-роа – никто. Каре-ава – никто. Где Руру – никому неизвестно. Остаются Маринги-ранги и патупаиарехе, все зависит от них.

От этих зловещих слов кровь застыла в жилах у соплеменников, они отвернулись от Каре-авы и Танги-роа, свадьбу решили отложить и посмотреть, что будет дальше.

Через несколько дней Маринги-ранги пришел на берег моря и произнес заклинание необыкновенной силы, потом лег на песок и заснул. Вскоре он проснулся и увидел, что рядом с ним сидит незнакомый человек. Тохунга долго разглядывал его и все-таки не понял, кто это. Все тело незнакомца, на котором не было никакой одежды, заросло неровными, похожими на мох волосами, а голова была голая, как валун.

Маринги-ранги задавал вопрос за вопросом, ему очень хотелось узнать, что это за человек, из какого он племени, но странный пришелец молчал. Тогда тохунга подумал, что перед ним демон или сумасшедший. Маринги-ранги вгляделся в него еще пристальнее и увидел под пучками волос коричневую кожу маори и насечки татуировки.

– Ты – человек, – сказал тохунга.

И незнакомец наконец откликнулся.

– Я Руру, – сказал он.

Тохунга улыбнулся.

– Я не удивляюсь, что вижу тебя, Руру. Ты убежал от патупаиарехе, но твое бегство удалось только благодаря моим заклятиям. Иди за мной.

Руру еще не пришел в себя. Он с трудом говорил и с трудом передвигал ноги, идя за Маринги-ранги, который вел его сначала по берегу, а потом открыл ворота и вошел с ним в каингу. При виде Руру женщины в ужасе разбегались.

– Сумасшедший! – кричали они и прятались в домах. Маринги-ранги успокаивал их.

– Не бойтесь! – говорил он. – Это не сумасшедший. Это наш старый друг Руру. Подойдите поближе, сами увидите. Позовите Танги-роа, скажите, что Руру вырвался из когтей патупаиарехе, он вернулся и хочет, чтобы она снова стала его женой.

Танги-роа выбежала из дома и в ужасе отпрянула, увидев рядом с тохунгой жалкое подобие человека с плешивой головой, с телом, заросшим мхом. Маринги-ранги подвел к ней Руру, а она закрыла лицо руками и горько заплакала.

– Вот, Танги-роа, награда за твою верность, – сказал тохунга с недоброй улыбкой. – Поздоровайся со своим дорогим мужем.

Но вскоре Маринги-ранги одумался, в его сердце пробудилась жалость к молодой женщине, которая недолгое время вызывала у него нежные чувства. Он решил, что смыл оскорбление, которое нанесла ему Танги-роа, отдав предпочтение Каре-аве. Доброта восторжествовала: Маринги-ранги попросил теплой воды, произнес заклинания и старательно вымыл Руру. Мох отпал, и прежний красивый Руру предстал перед женой.

Только его голова осталась гладкой, как валун, обкатанный водами реки, где он ловил угрей в заводях патупаиарехе, голова Руру осталась лысой, чтобы он не забывал о своем проступке.

Кахукура и рыбаки-туреху

Кахукура был вождем. Благодаря светлой коже – цвета песка на морском берегу – его можно было сразу отличить от соплеменников. У него были медно-рыжие волосы, будто окрашенные солнцем, и широко расставленные глаза, смотревшие далеко-далеко в неведомые края.

По утрам, когда на земле лежали короткие тени и молодые мужчины обрабатывали участки с кумарой, часто слышались низкие гортанные голоса старых воинов, которые говорили о Кахукуре.

– Посмотрите на него, – сказал однажды Тохе, старый воин с ярким шрамом, рассекавшим завитки татуировки у него на щеке. – Мы, старики, вспоминаем сейчас дни своей юности. А когда придет время отправляться в далекую Реингу, мы увидим немало диковинных снов наяву. Но Кахукура молод. Что же он видит там, за океаном Кивы, если мы ничего не можем там разглядеть?

Старики не шевелились, их взгляды скользили поверх па, где трудились люди, и поверх высоких оград – старики не могли отвести глаза от дальнего мыса, где виднелась фигура человека, черная на фоне голубого неба.

Кахукура грезил наяву. Широко открыв глаза, он стоял, крепко упираясь ногами в землю, и смотрел на море, на волны, которые бились о прибрежные скалы. Огромный вал обрушился на мыс, отхлынул и оставил клочья шипящей пены, но Кахукура не шевельнулся. Его дух блуждал в неведомых краях далеко на севере, в прекрасной стране, где холмы покрыты лесами, где по берегам рек много песчаных отмелей, а над ними с криком носятся чайки, в стране, по которой души умерших шествуют, не оглядываясь, в Те Реингу, держа путь к огромному дереву похутукава, что стоит рядом с Воротами смерти.

Это видение снова и снова посещало Кахукуру, снова и снова манило его в далекую северную страну, будто кто-то звал его и торопил отправиться туда, где кончается земля и на необозримых просторах только волны океана вздымаются и опускаются в надежде увидеть воинов Ао-Теа-Роа.

Вождь вздохнул и повернулся спиной к морю. Когда он состарится, ему придется пройти по этой дороге в сопровождении рабов. Но пока это время еще не настало, пока он молод и полон сил, он пойдет один. Возвращаясь в деревню, Кахукура видел тут и там молодых мужчин, которые приводили в порядок удочки и отбирали костяные крючки. В прибрежной деревне, где жил Кахукура, всегда не хватало еды, и рыбаки, прикрепив удочки к лодкам, выходили в море в любую погоду, чтобы дополнить кусочком вкусной рыбы скудную трапезу из корней папоротника, кумары, птиц или крыс.

В тот вечер в доме развлечений, фаре-тапере, молодые, как всегда, танцевали и играли, а старики смотрели и вспоминали времена своей молодости, когда их тела тоже были стройными и гибкими. Кахукура не принимал участия в танцах. Он сидел в углу, и мысли его были далеко, потому что среди смеха и шума он вдруг услышал голос из другого мира. "Кахукура, иди на севар, – донеслось до него. – Иди один. Иди в Рангиаофиа, в Рангиаофиа, в Рангиаофиа".

Когда игры кончились и все уснули на своих циновках, Кахукура тихонько встал и, переступая через спящих, направился к двери. Только Тохе еще не спал. Он не спускал глаз с вождя, который постоял минуту в полосе лунного света и ушел. Тохе был мудр. Он не проронил ни звука; даже утром, когда соплеменники тщетно искали вождя, Тохе никому не сказал ни слова. "Кахукура ушел, потому что так было нужно, – думал Тохе, – лучше не мешать ему".

День за днем шел Кахукура на север. Он останавливался, только когда не мог больше сделать ни шага. Тогда он отдыхал под защитой скал, на мшистых лесных полянах или в высокой траве. Иногда он мок под холодным дождем, иногда обливался потом, потому что раскаленное солнце с трудом передвигалось по небу из-за Мауи, который вместе с братьями опутал его веревками. Иногда Марама, луна, с улыбкой смотрела вниз на крошечного человека, который так упорно шел туда, где кончалась земля.

Как-то раз Кахукура подошел к полю, где на осеннем ветру раскачивались длинные стебли льна. Некоторые стебли были крепко связаны друг с другом, и Кахукура догадался, что здесь проходили души умерших. Ночами ему слышались тонкие голоса тех, кто покинул землю, но их заглушал настойчивый шепот: "В Рангиаофиа!"

А потом настала ночь, когда он больше ничего не слышал. В беззвучной тишине шорох волн, набегавших на песок, казался зовом из мира духов, из немого мира духов, где кипит своя особая жизнь. Кахукура закрыл глаза, но сон не шел к нему. Вдруг Кахукура вздрогнул: с моря доносилась приглушенная музыка. Она приближалась. Кахукура услышал, как весла опускаются в воду, потом до него долетел смех и обрывки песни. Кахукура огляделся и увидел мелькающие огоньки туреху, светлокожих неземных существ, которых иногда можно встретить в Ао-Теа-Роа. Лодки скользили по воде, и огоньки плясали на волнах. Туреху удили рыбу.

Кахукура вспомнил, что в сумерках, когда он ложился спать, ему попались на глаза остатки рыбы, хотя на песке нигде не было видно человеческих следов, – знака, что здесь побывали рыбаки. Тогда Кахукура понял, что пришел в Рангиао-фиа – в то место, где туреху ловят рыбу.

Кахукура подполз к самой воде. Благосклонная ночь скрывала его от глаз туреху. Они уже подплыли к берегу, и Кахукура слышал, как они говорили друг другу:

– Вот сеть! Вот сеть!

Он не понимал, что значат эти слова. Он не знал, что такое "сеть". Чтобы поймать рыбу, он пользовался удочкой, крючком и копьем, других орудий у него не было. Кахукура не сомневался, что туреху произносили какие-то заклинания, наверное, они ловили рыбу с помощью колдовства.

Лодки были уже недалеко. Они плыли на большом расстоянии одна от другой, и, когда рыба выпрыгивала из воды, в широком полукруге между лодками, очерченном какой-то светящейся линией, тут и там вспыхивали огоньки. Наконец лодки коснулись песка, и туреху выпрыгнули на берег. Кахукура догадался, что они называют сетью какие-то странные веревки, с которых, булькая, стекала вода. Туреху тянули концы сети. Кахукура подошел поближе и смешался с ними. У него была такая же светлая кожа, и в темноте туреху не замечали, что им помогает смертный. Кахукура выбирал льняную веревку. Потом он почувствовал, что через его руки проходят мокрые переплетенные стебли тростника.

Но вот туреху вместе с Кахукурой в последний раз выбежали из воды на берег, таща за собой сеть. В небольшом полукруге бились серебристые рыбы. Улов был огромный. Туреху бросили концы сети и встали у самой кромки воды. Они хватали извивающихся рыб и нанизывали их на тонкую веревку; каждый туреху старался нанизать побольше рыбы, и все торопились, чтобы кончить работу до восхода солнца. Кахукура тоже стал нанизывать рыбу на веревку, но без узла на конце, и, как только он поднял связку, рыба соскользнула на песок. Один туреху увидел, что произошло, оставил свою веревку и помог Кахукуре завязать узел. Но едва он отошел, Кахукура развязал узел. Он опять поднял связку, и рыба опять соскользнула с веревки. Еще один туреху пришел к нему на помощь.

Снова и снова Кахукура развязывал узел, а туреху ни о чем не догадывались. Кахукура вглядывался в восточный край неба. Далеко в море появился слабый луч света. Света становилось все больше, и вот уже Кахукура мог разглядеть кусты над полосой прибрежного песка и огромную скалу, которая возвышалась над водой, как страж морских глубин. Туреху побежали к лодке, держа в руках связки с рыбой, но Кахукура снова уронил рыбу со своей веревки без узла, и туреху снова бросились к нему на помощь. Становилось все светлее и светлее. Туреху уже давно подобрали бы всю рыбу, если бы им не мешал Кахукура.

Яркие лучи солнца засияли над океаном и осветили облака. Крик ужаса вырвался из груди туреху. Они наконец увидели, что с ними на берегу человек. Туреху бросились к лодкам, но опоздали. Лучи Тама-нуи-те-ра – яркого солнца – уже купались в водах океана. При солнечном свете песок стал золотым. Туреху разбежались в разные стороны и пропали, их лодки развалились на мелкие куски. На берегу не осталось ничего, кроме нескольких связок тростника и стеблей льна. Даже голосов туреху больше не было слышно.

Кахукура стоял один на залитом солнцем песке. Рыба тоже исчезла без следа. На песке лежала только куча веревок. Кахукура взял в руки мокрые льняные стебли, переплетенные каким-то непонятным образом. И ему вспомнился крик туреху:

– Вот сеть!

Тохе первый увидел Кахукуру. Мудрец Тохе первый поздоровался с Кахукурой.

– Мы рады, что ты вернулся, – сказал он. – Мы рады тебе, вождь, потому что ты ушел от нас ночью, как уходит тот, кто идет к своей цели, и вернулся при свете дня, как возвращается тот, кто побывал в дальних странах и добыл бесценные сокровища.

У Кахукуры заблестели глаза. На его плече лежала связка плетеных льняных веревок. На зов Тохе сбежались все, кто мог, но соплеменникам Кахукуры показалось, что их вождь лишился разума, потому что в ответ на их приветствия, он повторял только одно: "Вот сеть! Вот сеть!"

Кахукура научил молодых мужчин плести сети, чему сам успел научиться, пока добирался до родной деревни. Вместо одной рыбы, которая прежде болталась на крючке или на острие копья, мужчины приносили теперь полные корзины рыбы, теперь все могли досыта есть рыбу: и рангатира, и воины, и жены, и сыновья, и дочери и даже рабы.

Вот что получил Кахукура в дар от рыбаков-туреху, когда побывал много-много лет тому назад в Рангиаофиа.

Парехе

Женщины пошли в лес за ягодами хинау. Одна из них отстала. Она закричала, ей ответили. Она пошла на голос, но увидела не своих подруг, а демонов парехе, которые схватили ее и унесли.

Остальные заметили ее исчезновение и поспешно вернулись в деревню. В лес отправился многочисленный отряд воинов, и вскоре они отыскали пропавшую женщину – она шагала по верхушкам деревьев вместе с парехе. Ее поймали, а парехе, конечно, убежали. За время короткого пребывания у парехе несчастная превратилась в калеку. Одна половина ее тела осталась прежней, а другая – одеревенела.

Женщины не сомневались, что она стала наполовину парехе. Они были уверены, что, если бы воины не поймали ее так быстро, у нее одеревенело бы все тело. Они сложили большую печь, завернули свою бедную подругу в плащи и посадили в печь. Пар размягчил одеревеневшую часть тела, и, когда женщину вытащили, она вновь обрела свою прежнюю душу и тело.

Но в тихие ночи она слышала грустную песнь парехе, которые едва не увели ее с собой. Она запомнила слова этой печальной песни, и маори, расселившиеся по берегам реки Уонгануи, поют ее до сих пор.

Тура

Тура был мужем Раукура-матуи, отцом Ира-ту-рото и другом Виро. Виро был его настоящим и единственным другом. Поэтому когда Виро пригласил его отправиться странствовать по морю, Тура согласился. Вскоре лодки были спущены на воду, и берег остался позади. Путешественники долго не видели земли, но наконец подплыли к побережью незнакомой страны, где еще не бывал никто из их соплеменников. Виро не хотел высаживаться и направил лодку вдоль берега. Мощное течение подхватило лодку и понесло с такой быстротой, что Тура испугался: ему казалось, что они несутся навстречу своей гибели. Он оглядывался по сторонам в надежде найти путь к спасению. Лодка стремительно скользила у самого берега под ветвями деревьев, нависшими над водой. Тура вскочил на ноги, подпрыгнул и ухватился обеими руками за толстый сук. Лодка понеслась дальше и скоро скрылась из виду.

Тура перебрался поближе к стволу и спустился на землю. Он не знал, где находится, но надеялся, что подальше от берега скорее наткнется на следы людей. Солнце уже садилось, когда он встретил старую женщину, которую звали Те Ру-вахине. Тура чувствовал себя таким одиноким, что готов был взять ее в жены, но она сказала:

– Я умею только сторожить чужое добро. У нас много женщин таких же молодых, как ты, они красивее меня и больше подходят тебе в жены.

Те Ру-вахине отвела Туру к своим соплеменникам. Тура с удивлением увидел, что аитанги, как они себя называли, живут на деревьях. Тура заметил, что у них крупное тело, длинные руки с острыми локтями, широкие плечи и маленькая голова. Но одна из женщин, Тураки-хау, понравилась ему, и он взял ее в жены. Тура никому не сказал, как его зовут, поэтому ему дали новое имя Ваи-ранги.

Родственники жены принесли Туре-Ваи-ранге угощение, и тут оказалось, что они всё едят сырым. Тураки-хау уговаривала мужа поскорее поесть, но Тура встревожился, и ему пришло в голову, что он попал к неземным существам. Он подумал, что соплеменники его жены – атуа, раз они едят сырую пищу. Тура достал из-под плаща палочки и стал тереть их друг о друга, чтобы развести костер. Но едва родственники жены увидели дымок, как в ужасе разбежались. Тураки-хау хотела убежать вместе с ними, но Ваи-ранги схватил ее за одежду и уговорил остаться. Он вырыл земляную печь, уму, зажег костер, положил еду на горячие камни, прикрыл циновками, засыпал землей и хорошенько утрамбовал. Когда пришло время, Тура отгреб землю и снял циновки. Тураки-хау не отходила от него ни на шаг и не переставала удивляться тому, что он делает. Ветер донес запах готовой пищи до леса, и привлеченные этим запахом родственники Турахи-хау вернулись. Ваи-ранги долго уговаривал их попробовать новое блюдо. Наконец один из демонов, более храбрый, чем другие, отважился взять в рот кусочек и вскрикнул от радости. Тогда все остальные тоже захотели насладиться незнакомой пищей.

Ваи-ранги прожил несколько месяцев в деревне лесовиков. Его новая жена забеременела и скоро должна была рожать. Ваи-ранги построил для нее дом на земле. Однажды он с удивлением увидел около дома родственниц жены с подарками. Они принесли мату, одежду и стебли льна. Отдавая подарки, женщины горько плакали.

– Почему они все пришли с подарками? – спросил жену Ваи-ранги.

– Потому что у меня должен родиться ребенок.

– А почему они плачут?

Тураки-хау посмотрела на него с удивлением!

– Они оплакивают мою смерть.

– Откуда они знают, что ты умрешь?

– Если женщина хочет родить ребенка, она должна умереть. Когда подойдет время, родные разрежут мне живот и достанут живого ребенка, а я умру. Для этого они принесли осколки маты с острыми краями (Аитанги считались бессмертными; в другом варианте этой сказки говорится, что после описанного выше извлечения младенца мать омывали в водах Ваи-ора-а-Тане (Живая вода бога Тане), и она оживала.).

Ваи-ранги улыбнулся и обнял жену.

– Странные у вас обычаи, – сказал он. – Я покажу тебе, как это делается по-другому.

Ваи-ранги построил еще один дом и внутри дома вбил в землю два толстых кола. Потом он взял жену за руку, привел в новый дом, а любопытным родственникам велел остаться за дверью.

– Садись и обопрись об этот столб, – сказал жене Ваи-ранги. – Прижмись к нему спиной. Это Столб сына. А теперь ухватись покрепче за этот столб, перед собой. Это Столб дочери. Я никого сюда не пущу. Пусть твои родственники оставят у себя все осколки маты. Доверься мне, Тураки-хау, тогда вы оба останетесь живы: и ты, и ребенок. Тебе будет очень больно, но боль можно вытерпеть, мучения скоро кончатся, а потом ты прижмешь живого ребенка к своей груди и твои муки потонут в радости.

– А если я не смогу родить? – спросила Тураки-хау. – Ты разрешишь позвать моих родных, чтобы они вынули ребенка и не дали ему умереть вместе со мной?

– Если мучения тянутся слишком долго, – сказал Ваи-ранги, – надо кричать: "Ао-нуи, возьми моего младенца в свой мир! Ао-роа, возьми моего младенца в свой мир! Ао-тауира, возьми моего младенца в свой мир!" (Ао-нуи, Ао-роа, Ао-тауира – "Великое облако", "Длинное облако", "Мудрое облако" – небожители, дети-облака. – Примеч. ред.).

– А если он все равно не сможет появиться на свет?

– Тогда ты закричишь: "Тура, возьми его!". Ребенок родится, и твое сердце переполнится счастьем.

В глазах Тураки-хау засветилась глубокая радость. Она знала, что может довериться своему мужу: в эти часы, когда она была между жизнью и смертью, он наконец-то открыл ей свое настоящее имя.

Когда подошел срок, Тураки-хау прижалась спиной к Столбу сына, тело ее содрогнулось от схваток. Боль становилась все нестерпимее, но Тураки-хау наклонилась вперед, сжала сплетенными пальцами неколебимый Столб дочери, и, несмотря на тяжкие страдания, сердце ее радовалось, душа ее ликовала.

Снаружи послышались приглушенные голоса женщин и открытые угрозы, но в доме было уже три живых существа. С гордостью держа на руках сына, Тура открыл дверь. Вместе с женой он прошел сквозь толпу онемевших женщин. Пуповину Тура обрезал, а после отдал богу Муа. Он увел Турахи-хау из поселения, и, пока у новорожденного не зажил пупок, она жила с ним отдельно от всех. Мальчика назвали Тауира-ахуа. Роды Тураки-хау так поразили соплеменников, что они отказались от некоторых своих привычек: те, кто помогал во время свершения обряда тохи, сами приготовили праздничное угощение в уму. И все аитанги приняли участие в этом пире.

Тура видел, что соплеменники жены постепенно отказываются от старых обычаев и все более и более походят на людей, он надеялся, что сможет ужиться с ними. Прошло два или три года, как вдруг один случай напомнил ему, что Тураки-хау принадлежит к другому миру и с этим ничего нельзя сделать.

Однажды Туру лежал, положив голову на колени жены, я ему захотелось, чтобы она его причесала. Внезапно он услышал ее удивленный возглас.

– Почему у тебя среди черных волос попадаются белые? – спросила Тураки-хау.

– Это седые волосы, – ответил Тура. – Первые вестники немощи тела, но я еще не собираюсь умирать.

Тураки-хау помрачнела:

– Ты хочешь сказать, что люди из твоего мира стареют и умирают?

Тураки-хау положила гребень и заглянула в глаза мужу.

Тура задумался. Из слов жены он понял, что аитанги не знают старости, не знают, что старые люди умирают. Тура встал, два дня он плакал над своим сыном, потом столько же плакала над ним Тураки-хау, потому что она догадалась, что муж ее покинет.

– Не уходи от меня, – просила Тураки-хау. – Я буду заботиться о тебе, когда ты состаришься. Наша любовь не умрет.

– Нет. Так не бывает. Подумай сама, какой парой мы будем ночью на циновке: муж стареет, а жена все такая же молодая. Я хочу уйти сейчас, пока у меня есть силы, я хочу, чтобы намять о моей любви жила в твоем сердце. – Тура обернулся к Тауире-ахуа. – Прощай, сын. Живи хорошо. Живи мирно, не причиняй никому зла.

Тура ушел. Ноги сами привели его к морю, откуда он когда-то явился в эту страну. Три дня он бродил по берегу, пока не наткнулся на кита, выброшенного на песок. Немало сил понадобилось Туре, чтобы разрезать тушу на маленькие куски и высушить мясо на огне и на солнце. Чтобы уберечь припасы от крыс, он построил два амбара – фаты: один высоко на деревьях, другой низко над землей. Тура знал, что китового мяса и трав, которые нетрудно собрать поблизости, ему хватит на несколько лет.

Потом Тура построил дом, и поселился в нем один. Пока хватало сил, он доставал сушеное китовое мясо из верхней фаты, но с каждым днем Тура все больше и больше слабел, и когда верхняя фата опустела, он вздохнул с облегчением, потому что ноги уже отказывались поднимать его тело по зарубкам на стволе, которые вели к верхней фате. Тура начал брать припасы из нижней фаты. Но вскоре мясо кончилось и там. Тура исхудал и обеесилел, он уже не мог даже собирать травы. День и ночь он лежал на циновке. Его голова и борода поседели, но белые волосы стали темными от грязи. Тура вспоминал год за годом всю прожитую жизнь. Он вспомнил о сыне, который был у него в молодости, и в полудреме воскликнул:

– О Ира-ту-рото! Ира-ту-рото!

На родине Туры, далеко за морем Ира-ту-рото тоже мучали сны. Скорбный возглас отца разогнал ночные видения и проник к нему в уши. Высокий мускулистый мужчина в расцвете сил, Ира-ту-рото встал и подергал циновку, на которой спала мать.

– Дай мне немного масла, – потребовал он. Рау-кура-матуа тут же согласилась. Она знала, что ее сына наставляет атуа. Она протянула ему маленький кувшинчик с маслом и, не тратя слов попусту, сказала, что он должен выполнить свой долг.

Ира-ту-рото натерся маслом и отправился на поиски отца. Он созвал своих людей и поплыл прямо в страну аитангов, вблизи которой сильное течение понесло лодку вдоль берега туда, где на песке валялись кости кита, выбеленные солнцем и дождем. Ира-ту-рото увидел высокую фату, низкую фату и дом. Лодка пристала к берегу, Ира нагнулся, вошел в дом и посмотрел отцу в лицо. Радость и благодарность засветились в выцветших глазах старика, когда сын поднял его, принес к воде и смыл грязь с его головы и тела. Ира дал отцу полакомиться кусочками сушеной кумары, а его спутники тем временем сделали длинный ящик и устлали его папоротником и ароматными травами, чтобы старые кости Туры не ныли в пути.

Тура лежал на мягкой траве, смотрел на знакомые созвездия и плыл домой, к жене, с которой жил, когда был молод, к сыну, которого породил, когда был молод, плыл из страны, где не знали смерти, в страну, где жили такие же люди, как он: люди, чья молодость уступала место зрелости, чья зрелость постепенно переходила в старость, а старость влекла смерть, прародительницу жизни.