Текст книги "Не от мира сего"

Автор книги: Александр Бруссуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Изловленный швед оказался радимичем, он и поведал, что шведов было всего ничего, два человека, остальные латгалы и жмудь. Готовили они путь для предполагаемого вторжения малого войска епископа Дерптского, целью которого было принести страх и ужас для ливов, уничтожая деревни нехристей.

– Как это, нехристей? – удивился Лаури и для верности потрогал свой нательный крест.

На следующий день о происшествии узнали все в деревне Верхний Конец, а потом и в Тулоксе. Обещанная в Ведлозеро подвода ушла с пленным в Олонец, а Илейке, чтоб тому, герою, было не обидно, выделили лошадь с попоной. Дали животинку на время, сгонять туда и обратно. А в награду за геройство, раз тот отказался заявляться о своей отваге в Олонце, пообещали выделить по возвращению настоящего трехмесячного жеребя. Бортник, по совместительству герой – Лаури уверил, что проконтролирует это дело. На том и порешили.

3. Поход в Виелярви

Илейко никогда доселе не имел дел с лошадями, разве что с телегами. Это означало лишь то, что передвигаться верхом ему не доводилось. Но отказывать в даре, пусть – временном, все равно, что обидеть хозяев. Он для порядка засомневался, выдержит ли коняжка вес его могучего тела, но был успокоен: если не мчать на ней галопом, то можно еще кого-нибудь позади на лошадь пристроить. Например, кривую бабку по имени Нюра. Той по пути было.

Мчать галопом, аллюром и иноходью Илейко не собирался. Брать в попутчицы незнакомую старуху – тоже. Та, вообще-то, была не прочь прокатиться, если бы только статный молодец для ней, для бабки, специальную люльку соорудил. Делать ливу было больше нечего, только колыбели для всяких несознательных престарелых особ придумывать.

Поэтому он откланялся, поблагодарил Лаури за гостеприимство, да попросил, чтобы имя его в Олонце очень часто не употребляли – все-таки всех басурман разогнал и уничтожил бортник самолично. Помахал на прощанье людям добрым и лихо взобрался на костлявую спину лошади. Та только вздохнула, оскалила большие желтые зубы и пошла, куда глаза глядят.

Пока она смотрела правильно, на выход из деревни. Но потом, на неминуемо случавшихся перекрестках, надо будет управлять как-то этим смирным животным. Илейко надеялся, что достаточно сказать на ухо доброе слово, лошадь послушается – и повернет, куда надо. В уздечке он был уверен пока не очень.

Коняжка размеренно ехала, Илейко пытался подстроиться под ее поступь, но бросил это дело, потому как та начала, как бы презрительно, фыркать. Через некоторое время зад у лива заболел. Но он, как человек разумный, предположил, что все дело в привычке: она скоро придет и станет легче. Но легче не становилось. И на момент, когда он решил-таки слезть со своего транспорта, его стертый до крови зад и так же содранная местами спина у животного соединились между собой ссохшейся коркой. Одежда и попона оказались чистыми условностями. Они стали единым целым: человек и его конь.

Кентавр ехал долго, даже копыта начали заплетаться. Поэтому верхняя часть его попыталась направить нижнюю, чтобы подъехать к дереву. Точнее – низко свисающему суку, за который можно было зацепиться и разорваться, наконец, на две неравные части.

Когда это все же удалось, то Илейко с удивлением заметил, что теперь он стал ниже ростом, зато ноги – колесом. И так ходить было очень даже неудобно, потому что к передвижению крайне необходимо было задействовать руки, причем все. Одной – взяться за поясницу, другой – делать отмашку, а больше рук не было.

Лошадь тоже грустила. Еды вокруг было не совсем изобильно, молодая травка вырасти еще не то слово, не успела – она даже не пыталась это делать. А попить можно было из ближайшей лужи, наплевав на условности. Лошадь все-таки попила, но плевать не стала, она отметилась особым лошадиным способом, то есть навозом.

Илейко остановился на ночлег на каком-то выкосе, где были следы от вывезенных зимой стогов сена, и стояла маленькая сторожка. Она была пуста, но все равно два живых существа в ней бы не поместились, тем более что одно из них – конь. Лив поделился с лошадью своими сухарями и предложил ей попастись поблизости, тем более что кое-где валялись клочки старого мокрого сена. Животное, осознав, что ей не светит ночевка под крышей, пофыркала немного, но есть с земли не стала. "Ну и ладно", – подумал Илейко. – "Будем надеяться, что тебя ночью не закусают волки". Чтобы показать свою искреннюю заботу о своем четвероногом транспорте, он не стал даже привязывать уздечку, решив, что в случае опасности со стороны леса, лошадь сама позаботиться о себе и ускачет в безопасное место. Есть же у них какие-то свои прятки, на дереве, или в кустах.

Илейко заснул сразу же, утомленный своей конной прогулкой. Проснулся только среди ночи, когда что-то ударило в стену. Зябко поеживаясь, он вышел наружу, но никого не заметил, только свою унылую кобылку с заплетенной в косички гривой. Наверно, это она со сна и саданула копытом. Лив позевал, сказал лошади: "Всего вам доброго", забрался в избушку и снова уснул.

Утро показало, что волков поблизости нет, косы на гриве сами распустились, а снова залезать на спину мирного животного – это сверх всяких сил. Он и пошел пешком, положив свою нехитрую поклажу на попону. К тому же идти предстояло не очень долго.

Ведлозеро оказалось большой деревней, почти городом. Людской разговор отличался от привычного, но был вполне понятен. К родственникам зайти пришлось сразу, ибо время визита на кладбище было упущено: после обеда появляться на погосте было не принято, разве что по хозяйским делам. А Илейко проделал такую дорогу только для того, чтобы помянуть деда и бабушку.

Родственники, конечно, обрадовались, но не очень. Только-только доели пасхальные запасы, которые, по мнению хозяев, были самым желанным угощением для любого гостя: съесть надо было все, чтоб не выбрасывать. Илейко никто в глаза не видывал, поэтому дядья и тети держались несколько скованно. Знали, что болен, сочувствовали, а вот теперь оказался здоров.

Но и гость, явившийся с маленькими подарками, просто так без дела проводить время не хотел. Он справил себе точило – то, что умел делать пока лучше всего – и довел до идеального состояния все обнаруженные топоры, ножи и даже косы. Это понравилось и мужчинам, да и женщинам тоже. Словом, нахлебником нежданный великовозрастный племянник не стал.

Утром на кладбище Илейко двинулся не один, день был выходной, стало быть, народ, кто желал, мог сходить поклониться могилкам без ущерба для работы. Желали не все, но имелись и такие. Ему по дороге уже объяснили, где лежат его дед и бабушка – иконописца хорошо помнили в деревне – так что лишнего времени на поиски бы он не потратил. Но спокойно до погоста дойти не удалось.

Внезапно он ощутил некую пустоту вокруг себя: то были люди, а то их нет. Лишь впереди какие-то два неуверенных в себе человека стоят, подрагивают и крутят головами в разные стороны. Тоже, наверно, удивляются.

Чем ближе к ним подходил Илейко, тем беспокойнее вели себя эти двое. Они выкрикивали какие-то ругательства, вроде бы, ни к кому не относящиеся, временами один начинал клекотать чайкой, другой, вторя ему – верещать испуганным зайцем. Странная парочка.

Вообще-то к юродивым ливы относились спокойно, жалели их и прислушивались к словам: могли те внезапно выдать тайное откровение, настолько неожиданное, что нормальный человек и голову сломает – а не додумается. Но эти двое не были юродивыми по той простой причине, что были буйными, а, стало быть – опасными. Да и блаженные духом никогда в группы не собирались – им легче, наверно, было носить свой крест в одиночку.

Стоящие по дороге люди были одержимы, чем ближе Илейко подходил к ним – тем более веровал в сей прискорбный факт. Правильнее всего было уйти в сторону и переждать как-то, подобно всем умным людям. Но никто, ни одна падла, не предупредила. Теперь же бежать было нелепо: огромный мужик мчится со всех ног от оборванных и донельзя вонючих типов. Уж те, не стоит сомневаться, бросятся следом, едва только стоит показать им спину.

– А, – закричал один. – Ты вреден для общества.

– О, – вторил ему другой. – Ты опасен для государства.

– Ты враг, враг, враг! – заорали они вместе и заулюлюкали.

Где-то не очень далеко паслись на не успевшей высохнуть земле овцы, блеяли, переговаривались между собой. Илейко их тоже не понимал.

– Ты раб, ты казак! – визжал один одержимый.

– Ты нарушитель законов! – поддерживал его другой.

– Гуще мажь, Гущин! – прокричали они хором.

Илейко все еще шел, прикидывая про себя, как бы так обойти этих двух бесноватых. То, что они одержимы нечистой силой, делалось ему совершенно ясно. Вот только было совершенно непонятно, что же можно было предпринять дальше.

А одержимые разошлись по дороге так, чтобы мимо них никак не пройти, не просочиться. Они делали угрожающие движения руками, словно пытались согнутыми в когти пальцами выковырять глаза. Не свои, конечно, а чьи-то другие в пределах досягаемости.

Илейко оглянулся на овец, словно ища в них поддержки, но шаг не сбавил. Сначала один, потом другой, бесноватые прыгнули на лива. Выглядели они при этом по-настоящему дико, нечеловеческая злоба исказила черты лиц, нечувствительная к боли плоть, словно, встопорщилась, как шкура на диком животном, да и сила, должно быть, у них была не та, коей похвалялись силачи в балаганах. Мощь, накопленная в тщедушных, телах готова была смести любого, кто оказался бы на пути.

Илейко принял на себя бросок, как подобает: ушел в сторону, потом – в другую. Теперь самое время праведным и ласковым словом успокоить разбушевавшихся типов, вот только что-то весь словарный запас неожиданно исчерпался. Вместо того чтобы принять все гуманные меры для успокоения не ведающих, что они творят, людей, лив приложился кулаком по лбу ближайшего к нему бесноватого. Тот уронил невесть как образовавшуюся в руке тонкую спицу, улетел по направлению к овцам и вспахал головой борозду в земле. Все бесы его покинули в один момент. Илейко заметил боковым зрением, как легион плоских безобразных силуэтов взмыл в поисках укрытия, но ничего подходящего, кроме как сбившихся в стадо животных, не обнаружил.

– Прочь, дьявольское отродье! – крикнул он, как команду отдал. Никакого проку от бесовского внедрения в мирных животных не было: умнее и злобнее овцы не станут, разве что перемрут в одночасье.

А, может, и не было никакой нечистой силы, несчастный человек испустил дух, а тот развеялся ветром – делов-то. Во всяком случае, перспектива постоянно натыкаться на врага рода человеческого Илейку не устраивала до безобразия. Так не принято у них в миру. Люди будут сторониться.

Второй же одержимый, узрев, что его коллега совершенно бездыханно лежит и не шевелится, решил про себя: "Хватит!". Как ни пытались бесы уговорить его повторить попытку и закусать щербатым ртом лива до смерти, инстинкт взял свое. Он припустил в сторону от овец и дороги с немыслимой скоростью, ловко перепрыгивая по пути встречающиеся кусты и канавы. Совсем скоро он скрылся из виду, наверно к городу Чернигову побежал.

Илейко пожал плечами и продолжил свой путь. Он никогда не считал себя специалистом по общению с людьми, тем более, такими нездоровыми. Если бы на него не напали, он бы себя никак не обнаружил, шел бы своей дорогой и никого не трогал. Он защищал себя, без разницы, от дикого зверя, врага, или полоумного человека – давать кому-то принести вред, все равно, что заниматься членовредительством. Больных трогать нельзя, что бы они там ни говорили и каких бы угроз ни выдвигали. Но если они переходили допустимую черту, значит, болезнь их мнимая и всего лишь – ширма, чтобы избежать ответственности за поступки.

У двух, обложенных дерном могильных холмов Илейко постоял, потупив голову. Он извинялся, что не был здесь раньше, что попал в передрягу на подходе к кладбищу, что мнится ему всякое, недоступное обычному человеческому взору, что в Тулоксе получил небольшой ожог ладони, удерживая беса за глотку. Извинения были по сути своей похожи на рассказ о последних событиях, или даже – на некую исповедь. Лив верил, что его предки слышат его и во многом соглашаются с ним. А самое главное – ему хотелось, чтобы душа деда была покойна: нет вины того за тяжкий недуг самого старшего внука.

Илейко и не заметил, что начал говорить вслух, шепотом, конечно, но тем не менее. Вокруг никого не было. Похоже, что бесноватые разогнали всех – и уже пришедших на кладбище, и тех, кто еще только шел. Ну да ладно, зато никто не отвлекает от мыслей.

– Я понимаю, что мое нынешнее положение очень далеко от того, чтобы испытывать умиротворение, – еле слышно произносил Илейко, положив руку на могильный крест. – Слишком много я упустил из того, что называется "жизнь среди людей". Зато мой взгляд не затуманен моим положением в обществе. Даже будучи парализованным, у меня завелось больше врагов, нежели друзей. Это не говорит о том, что хороших людей меньше. И, тем более что я – плохой человек. Это вообще ничего не говорит.

Потом он еще рассказывал, словно в то далекое время с Бусым. И так же, как тогда, его никто не перебивал.

Илейко сокрушался тому, что теперь, излечившись, придется ему избегать знакомых и соседей. Не по тому, что чем-то виноват перед ними, или, наоборот, они виноваты, а из-за опасности, что расскажут про него не тому человеку. Тот донесет до какого-нибудь стражника, или купца. И, в итоге, всплывет его подпись в грамоте, судя по которой – он казак до скончания века. Или пока не выкупится.

Разбираться никто не будет, не барское это дело. Любой человек, ставший государевым, никогда не будет думать ни о ком, кроме себя. Чем выше он взлетает, тем больше таких дум, которые уже мнятся государственными. Вся задача – это удержаться на добытом месте, обмануть, перехитрить конкурентов. Илейке представлялась картина, как самый главный правитель балансирует на бочке, лежащей на боку. Чтобы не упасть, ему помогают маленькие людишки, упирающие свои ручонки в покатые бочечные обводы. Кто сильнее толкает, кто слабее. Но равновесие от этого меняется. И приходится тому, что наверху, искать новую позу, чтоб не свалиться вниз. Он сучит ногами, бочка ходит туда-сюда и давит мелких людишек. Плевать на количество лепешек под бочкой, главное, чтобы не упасть самому.

Его мысли и рассуждения, вдруг, прервались, когда издалека к нему обратился внезапно появившийся со стороны деревни запыхавшийся парнишка.

– Дядя Илейко, – прокричал он. – Тебе уходить надо!

Илейко поманил его к себе, тот, еще больше запыхавшись от перепрыгивания могил, даже обессиленно сел на землю, когда оказался рядом.

– Там несколько человек старосту теребят, наказать тебя просят, – с трудом проговорил он.

– Это за что? – удивился Илейко.

– Говорят, человека ты убил, – сказал парнишка. – Меня отец послал, чтобы ты не возвращался в деревню, а шел к ламбушке (lampi – лесное озерцо, примечание автора) за большим озером. Ну, я покажу.

Илейко никогда не был склонен доверять досужим разговорам. Но глупость также не входила в число его недостатков. Поклонившись на прощанье могилам деда и бабушки, он, протянув руку, помог мальчугану подняться на ноги и кивнул: показывай дорогу.

Их путь лежал в ту же сторону, где скрылся буйнопомешанный. Оставалось только надеяться, что тот не приходится папашей такому славному парнишке. Вот была бы незадача!

Обогнув озеро, которое считалось большим, они по едва угадываемым тропинкам дошли до крошечной, если сравнивать с Ладогой, ламбушки. Здесь все сомнения в отцовстве мальчишки пропали. Одержимым поблизости и не пахло, зато выбор кандидатов на роль отца сузился до двух. Один был лошадью, к тому же смутно знакомой Илейке, а другой – его двоюродным братом. Как бы радостно не скалило крупные желтовато-серые зубы животное и не потряхивало своей гривой, но степень родства с человеком у нее была минимальна.

– Ты уж извини, что так получилось, – сразу сказал брат, имя которого как-то вылетело из головы. – Есть люди, которые, как бы, и не люди.

Лошадь в подтверждение истины всхрапнула и потрясла головой.

Илейко молчал, хотя понимал всю щекотливость момента: его выставляют вон.

Брат, не слыша никаких ответных реплик, продолжил:

– Эти люди бьются за всякую ерунду: справедливость, равенство, братство и прочее. Им, гадам, процесс важен. Вот шлепнул ты Леонтия-законника – народ перекреститься должен. Но нет – побежали жаловаться. Судить чужака хотят. А был бы ты, положим, слэйвин, то никто и пикнуть бы не посмел. Они в почете у властей, эти безродные выродки. И откуда только у нас берутся!

– Кто такой этот Леонтий-законник? – осторожно поинтересовался лив.

– Да дурачок местный, – махнул рукой брат. – Был когда-то при суде, важничал, мзду брал – все, как положено. Ненавидели его в округе крепко. Да тому это было за радость, думал, поди, что так будет продолжаться всегда. Но однажды что-то с ним случилось не того. Сначала никто и не понял. Заговаривается, ругается бранно, бросается на людей. Потом за собой следить перестал, запаршивел, принялся по округе ходить и народ стращать. У него это здорово получалось. Боялись с ним связываться. Тут-то масть ему и повалила.

– А второй?

– Да пес его знает, – пожал плечами родственник. – Прибился откуда-то. Или, быть может, Леонтий выписал его из других мест в помощь. Двоим на людей кидаться, куда как сподручнее. Короче, стали они оба помешанными, даже более того – бесноватыми. Никто подступиться не мог, чтоб хоть святой водой, что ли, брызнуть, или попа, дьяволов изгоняющего, заставить послушать. Безобразничали – спасу никакого не было. А вот, поди ж ты, разогнал их – так неправильно сделал. Скучно без извергов в деревне живется!

– Ну, тогда я, пожалуй, пойду, – сказал Илейко. – Людские свойства: искать виноватых и испытывать зависть – усугубляются с подъемом по иерархической лестнице.

– По какой лестнице?

– По лестнице в небо (Stairway to heaven, Bob Dylan – примечание автора), – махнул рукой Илейко. – Ладно, забей.

– Погоди, погоди, – торопливо проговорил брат, будто боясь, что родственник сразу же прыгнет на коня без седла и ускачет галопом в призрачную даль. – Спасибо тебе от всех от нас. Низкий поклон тебе от всех ведлозерских.

Он прижал руку к груди и четким движением кивнул головой.

– Ладно, ладно, брат, – улыбнулся Илейко. – Сын у тебя замечательный парень, смышленый и быстрый. А вот скажи-ка мне, этот ваш Законник – он всегда с шилом бегал?

– Нет, не всегда, – протянул руку для прощания родственник. – Раньше он кистенем (от "кязи" – кисть руки, в переводе с финского, примечание автора. Это мой привет Носовскому и Фоменко и их "Новой хронологии" с единым "прарусским" языком) баловался. Потом куда-то потерял, видать.

– Ну ладно, бывайте здоровы, – ответил рукопожатием Илейко.

Он взял лошадь под уздцы и пошел, не оборачиваясь, в сторону дома. Вообще-то была у него мысль, отправиться в Большую Сельгу к Микуле Селяниновичу, да он пока как-то терялся. Что же это такое получается: куда ни сунешься – везде какое-то безобразие атакует. Сидел себе за домом, точил топоры – и всем было плевать, кто такой. Лишь встал на ноги, пошел по миру – получай скандал. Порвут на части, проткнут шилом, закуют в кандалы. Что за напасть такая!

Однако по мере удаления от Ведлозеро, где у него случилась такая оказия, настроение стало решительно улучшаться. Может быть, тому виной был достаточно объемный мешок, притороченный к попоне, а в мешке – добрая еда и большой кувшин бражки. Или – погода. Пошел холодный секущий дождь, непринужденно сменившийся мелким градом, а потом – крупными хлопьями снега.

Лошадь молча шагала рядом, ничем не выдавая своего эмоционального настроя.

– А ведь радоваться должна, что не на тебе еду! – сказал ей Илейко, хотя зад у него еще крепко побаливал. И опасность развалиться на две части, стоит только оказаться верхом, казалась весьма явной.

Лошадь не торопилась с ответом, громко дышала, встряхивала изредка гривой, когда в нее набивался снег, и жевала что-то с ленивостью только что отобедавшего воеводы.

– Как же мне к тебе обращаться-то, горемычная? Может быть, назвать, как Христос Петра "Кифа", или "Киви" (камень, в переводе, примечание автора)? Будешь, на вроде моего спутника. Да нехорошо, что-то, лошадь "камнем" называть, встанешь на месте – и не сдвинуть потом. Эх, не догадался спросить у Лаури!

Лошадь невежливо пошевелила ушами и задрала хвост.

– Вот ведь, зараза! – поспешно отходя в сторону, пробормотал Илейко.

На том и порешил: животное обрело имя, а его путешествие – маршрут. На одном из многочисленных перекрестков, попадавшихся по пути, он свернул в сторону Вагвозера через Афанасьеву Сельгу. Сказать, что блуждая по лесам, Илейко имел какое-то волшебное чутье направления – значит слегка погрешить перед истиной. В попадающихся деревнях и маленьких лесных хуторах он обязательно спрашивал правильный путь. А иногда на самом перепутье лежали вестовые камни с указанием верной дороги: прямо пойдешь – коня потеряешь, налево – себя и тому подобное. Не знаменитые Латырь-камни, конечно – кое-что поскромнее – но что-то в таком же духе.

На ночевку приходилось останавливаться прямо в лесу. Никак не удавалось подгадать под деревню, чтоб там переждать до утра. Да и не хотелось кликать на себя и лошадь Заразу очередные неприятности. Гораздо комфортнее было соорудить из лапника шалашик где-нибудь на краю полянки, нарубить дров, выстроив их в костре таким образом, чтобы получилась стена огня вдоль входа и спать всю ночь, изредка добавляя чурку-другую.

Образовалась известная сноровка, и даже пришло ощущение уюта, когда, лежа на толстом слое лапника, потягивая бражку, смотришь на пляску огня на поленьях. Зараза, расположившись в круге света под ближайшим деревом, тоже думала извечную лошадиную думу, и пламя отражалось в ее больших карих с прожилками глазах. Вот, если бы не сырость, которая под утро все ж таки пробирала до костей, то было бы совсем идеально. Зато комаров и гнуса нет!