Текст книги "Тойво - значит "Надежда" 2. Племенные войны.(СИ)"

Автор книги: Александр Бруссуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Эх, перспективы безрадостны! Да радостных перспектив, если заручаться поддержкой государства – вообще нет. Оно, государство, всего лишь машина, где не может быть эмоций по определению. А где нет эмоций – есть зло. В том числе и у машинистов.

Впрочем, народ, коверкающий слова Присяги, потому что неграмотен, почти не знает русского языка, да и вообще не отдает себе отчета, что такое – эта великая цель освобождения трудящихся? Свобода от труда – это лень. Ура! За лень и праздность!

Антикайнен, занимаясь с курсантами, сам от них ничем особым не отличался. Кроме, разве, навыков выживания. Но идеологически он был скромен: не кричал на всех построениях о Мировой революции, не настаивал на необходимой жертвенности. Пару раз спели "И как один умрем в борьбе за это" – и шабаш. На войне надо жить, а не умирать.

Коллегам – из числа комиссарствующих – это дело не нравилось. Да и самому Антикайнену – тоже. Но куда ж деваться-то?

А деваться было куда: призывники-финики, добровольцы и вынужденцы, перед отправкой на войну, помимо Присяги, подписывались под заявлением в заграничный исполнительный комитет рабочей молодежи Финляндии. Типа, бла-бла-бла, примите меня в члены. А если погибну, то примите меня в многочлены, то есть, конечно же, в почетные члены. И подпись. Или крестик, что было чаще.

Их спрашивают: кому, мол, пацаны, заяву пишете. А те – самому главному финну. Им опять: Ленину, что ли? А они – Антикайнену. И посылают вопрошающих к такой-то матери.

Таким образом, авторитет у Тойво за пару месяцев нечеловеческих опытов над призывниками возрос до небес. Прочие преподаватели это дело оценивали крайне негативно.

– Вот же – сопляк! – говорили они. – Чухна белоглазая! Самый умный!

Конечно, в двадцать мальчишеских лет иметь такой авторитет – это несерьезно! Коллеги Антикайнена по "Выстрелу" были все в годах, за плечами имели опыт Первой Мировой войны в чине не старше фельдфебеля. В основном же ефрейтора и младшие унтер-офицеры, изредка – старшие унтер-офицеры. Тут-то неприязнь к выскочке возрастает до откровенной ненависти.

Когда же Тойво написал статью "Рабочая молодежь Финляндии в революции", и эту статью опубликовали, комитет преподавателей пошел к комитету начальников курсов и сказал:

– Или – мы, или – он!

– А вы финских новобранцев будете готовить? – спросил Эйно Рахья, случившийся в комитете.

– Будем! – твердо сказал фельдфебель, а унтер-офицеры добавили веско. – Да!

– На финском языке? – продолжал допытываться Рахья.

– Пусть русский учат – мы все-таки в России! – проговорили ефрейторы. – В великой рабоче-крестьянской России! Споем, товарищи!

Пока товарищи-преподаватели тянули песню о смерти всех, как одних, Эйно чесал себе нос. 31 июля он долго беседовал с Лениным о судьбе финских мигрантов. Тот, хитро сощурившись, предложил создать в Петрограде финские командные курсы, потому что чухонцев в северной столице развелось, как собак нерезаных. В ЧК нельзя – там латыши, в матросы – тоже, потому что старых матросов некуда девать, в истребительные карательные батальоны китайцы набились, так что оставалась только Рабоче-Крестьянская Красная Армия.

– Создадим, батенька, новую Интернациональную военную школу! – сказал Ленин и неожиданно громко заржал, как конь.

– Ага! – согласился Рахья и смех поддержал. Получилось у него пискляво и не очень душевно.

Тут же к ним в кабинет заглянул Троцкий и укоризненно покивал головой: "чего ржете, товарищи, когда революция в опасности". Ему объяснили ситуацию, тогда он пожевал губами под крючковатым носом и внес свое предложение:

– Вы, товарищ Рахья, назначаетесь комиссаром этих командных курсов.

Комитет преподавателей закончил с песней и пытливо посмотрел на комитет начальников. Те зааплодировали. Ефрейторско-унтерский коллектив откланялся и ушел. Видимо, они после своего выступления напрочь позабыли о цели своего визита. Великая сила искусства!

Тойво остался на командной должности до середины октября, продолжая готовить "пушечное мясо" в отведенные для этого сроки. Прочий преподавательский состав перестали обращать на него внимание, занявшись концертной деятельностью перед рабочими и солдатами: накручивали себе усы, поджимали ремнями животы и орали во все глотки о белых березах, о разрушении старого мира, о вещем Олеге и прочее-прочее. Тойво назвал их "Terveh brihat", то есть, "здоровые парни", призывники перевернули название в "Trezvy brihat", памятуя о том, что перед выступлением пузатые и беззубые парни вливали в себя каждый до полулитра какой-нибудь сивухи для создания творческого, так сказать, настроения.

Не получив за свою деятельность помощником шорника сколько-нибудь рабочего опыта, Аникайнен был выдвинут исполкомом молодых финских рабочих на Первый съезд нового молодежного формирования, которому пророчили идеологическое будущее всего подрастающего поколения. Старых финских рабочих туда не приглашали, вероятно, потому что у них уже не было никакого будущего, в том числе и идеологического.

Тойво удалось все-таки удрать с курсов молодых бойцов, предоставив "трезвым парням" самим учить, откуда с винтовки стрелять, как маршировать и петь революционные песни. Последнее у них получалось лучше всего.

На Первый съезд молодежи попасть было не так-то просто: зараженного Революцией народу много, а мест в президиуме, да и во всем зале – мало. Путем тайного голосования финские отщепенцы страны Суоми выбрали товарища Антикайнена, потому что его фамилия была на слуху у каждого финскоязычного новобранца, который еще не погиб на войне.

Эх, надо было Тойво в августе удирать из России вместе с Куусиненом! Побыл бы какое-то время на "нелегальной" работе в Финляндии, а потом бы и в Кимасозеро пробрался! Вот такая хорошая мысля пришла, конечно, опосля.

Неожиданно ему на имя пришла телефонограмма, принятая Лиисой в доме на Каменноостровском за пару дней до начала съезда.

"Немедля прибыть институт Мозга. Бехтерев".

"Пошел ты нахер, Бехтерев", – подумал Антикайнен.

13. Школа красных командиров.

Тойво все больше склонялся в своих мыслях к тому, что допустил ошибку. Нельзя было задерживаться в Советской России, нельзя было вязнуть в Революции. Пес с ними с деньгами, если лежали в Кимасозере до сих пор – могли еще немного полежать. Он верил в честность родственников Пааво Нурми и не верил в стечение обстоятельств, которые могли лишить его добытых богатств.

Что теперь получалось? Преподаватель курсов молодого бойца, делегат съезда финской компартии, делегат всероссийского съезда трудящейся молодежи, да, вдобавок, курсант интернациональной школы командиров. Всегда на виду, всегда впереди.

В новой форменной шинели, доходившей ему до пят, в буденовском шлеме, Тойво отправился к тете Марте, единственному связующему звену, как он полагал, с любимой Лоттой.

Тетя Марта сначала, конечно, испугалась, но потом разглядела в форме знакомого человека и сказала:

– Ну, по крайней мере, не в чекистской кожанке.

– Да, блин, занесло меня куда попало, – сокрушенно махнул рукой Тойво.

Они попили чай с карельскими пирожками (еще их называют "калитками"), да посетовали за жизнь. Тетя Марта сказала, что они уедут из Питера, да и, вообще, из России. Финны, те, что дают разрешение на жизнь, плохо принимают репатриантов, поэтому они двинутся дальше, в Швецию. А многие, говорят, в Канаду подаются.

Тогда впервые Тойво услышал о финской эмиграции в Канаду. Поразительно: страна, чья национальная безопасность напрямую зависела от возвращения или приращения в нее деятельных, самодостаточных и уверенных в себе людей, предпочитает принимать лиц, не вполне нашедших себя, как профессионально, так и материально. Потенциальные налогоплательщики и защитники отечества, оказывается, опасны для тех теток с безразличными глазами, что засели в миграционной службе.

– Что за разрешение на жизнь? – удивился Тойво.

– Ну, это такое разрешение на пребывание: испытательный срок, ущемление в правах, регистрация в полиции, – объяснила тетя Марта.

– Как после тюрьмы?

Женщина в ответ только пожала плечами.

– Да не может этого быть! – возмутился Тойво.

Нет, конечно, он видел, какие люди, точнее – женщины, работают в разных отделах миграционной службы, но поведанное повергло его в шок. Как так – человек должен быть свободен в своем отношении к жизни, в выборе места в жизни, в улучшении, в конце концов, своей жизни! Пускай все это в рамках государственных законов, но нельзя же допускать, чтобы законы эти были настолько дурацкими!

– А ты думаешь, что финны из страны в Америку едут в поисках лучшей жизни? – вздохнула тетя Марта. – Им просто не дают жить в своей Финляндии.

– Кто не дает?

– Да все эти пиявки, присосавшиеся к Свинхувудам, Таннерам, Маннергеймам!

Тойво был ошеломлен: выходит, и его по возвращению ждет поражение в гражданских правах.

Конечно, можно бежать от войны, от голода и холода, но нельзя бежать с Родины. Единственное оправдание такого побега – это чувство обиды на свое государство. Обида проходит быстро, но порожденная ею ненависть к тем чертовым порядкам, установленным сверху, или сбоку, или еще, черт знает, откуда не дает возможности принимать эти порядки. Потому что они – бесчеловечные.

Вот, в этом, оказывается, и вся суть. Самозванец! Только уничтожив народы, хоть как-то еще на уровне подсознания сопричастных к истинной истории творений Господа, можно создавать новую Историю: монголо-татарское иго, крещение, обряды и тому подобное. Кто, как не сами человеки с этим справятся лучше всего?

И финны с карелами и прочими вепсами потекли на другой континент. Дошло до того, что в 1922 году США ограничили иммиграцию из Финляндии, тем самым перенаправив поток на Канаду. Разницы для новоприбывших, в общем-то, не было. Через восемь лет большая часть их снова двинется в обратный путь, правда, не в лицемерную финскую республику, а в окрепшую Россию. Приедут, будут работать, а потом в тридцать шестом, их расстреляют.

Как к такому положению вещей отнеслись финские власти – неведомо. Вероятно, никак. Никто не озаботился потерей ста тысяч уверенных в своих силах финнов, ливвиков, людиков, вепсов и инкери. Только однажды Густав Маннергейм почешет в затылке: если мы такими темпами продолжим "Зимнюю войну" с Россией, то скоро нации будет нанесен вред невозвратной потери населения. Чего же он раньше не чесался?

Да не привыкли они, люди высокого положения и полета, чесаться. Потому что есть за них, кому чесаться.

Без малого через сто лет тетки в миграционной службе продолжают вбрасывать в страну десятки тысяч неспособных ассимилироваться арабов и прочих индусов и стоят насмерть против въезда, даже подтвержденного недвижимостью, работой и достатком выше среднего, соседа – такого же северянина, только карела по национальности. Женщины, получившие власть над людскими судьбами, почему же вы такие суки?

Тойво ушел от тети Марты совершенно подавленным. Вроде бы считал, что готов к любым превратностям системы, но, бляха муха, как же оказалось тоскливо с ними мириться!

Больше с добрейшей тетей Мартой он не встретился. Та действительно покинула Россию, но не через границу с Финляндией, которая практически перекрыла любое легальное сообщение со страной Советов, а через эстонский город Ревель, то есть, Таллинн. На пароходе они отплыли в Стокгольм – и только их и видели!

Связь с Лоттой, даже такая неустойчивая, оборвалась напрочь.

Бокий куда-то запропастился, отчего опасающийся встречи с ним Тойво слегка расслабился. Оно и понятно: пришили Мирбаха, было, заинтересовавшегося некоторыми древностями Холмогор. Решил граф, что Шлиман, жуликоватый романтик и фантазер, не там нашел Трою. Конечно, не там! Холмогоры, как название, и произошло от kolme – три. Что там в земле сокрыто – пес его знает. А немцы вполне могли к этому делу подойти со всей своей педантичностью и скрупулезностью. Заручиться поддержкой Вовы Ленина – и все наследие предков коту под хвост. У Бокия сейчас было забот больше, нежели какого-то Антикайнена доставать.

Не то, чтобы Тойво его боялся, но лишний раз смотреть в змеиные глаза не было никакого желания. А вообще, положив руку на сердце, ему хотелось подраться с товарищем Глебом. Если раньше у того было великое множество преимуществ, то теперь с этим можно было уже посоперничать. Дело, конечно, касалось только физических кондиций, никак не властных или политических возможностей. Бокию в Тойво нужно было не так уж и много: кровь, печень, ну и голова. Тойво в Глебе было нужно – да, пожалуй, ничего не было нужно. Чтобы оставил в покое – вот и все.

Где-то еще на просторах галактики вращался другой друг по имени Мищенко. Его бы Антикайнен отловил, а отловив – сделал бы с ним казнь. Да не погнушался бы, пожалуй, и пристрелить откуда-нибудь из-за угла. В таком большом мире нельзя им все-таки сосуществовать, кто-то должен непременно умереть. Страдания Лотты террористу-революционеру Мищенко Тойво никогда не собирался прощать.

Но тут наступил съезд молодежи, который помимо выступлений должен был знаменоваться банкетом. Народу в Москве собралось по этому поводу изрядное количество: 176 делегатов, представляющих 22100 членов молодежных организаций. Ну, и девушек тоже представляющих.

Самым главным организатором считался молодой Лазарь Шацкин, которому на тот момент было всего шестнадцать лет. Он на съезде был основным докладчиком по Программе комсомола, которую сам же и написал. Тогда же и создалось это сокращенное название коммунистического союза молодежи. Всем подобное обращение понравилось, хлопали ему, как ненормальные. Парни с вихрами и девушки в косынках пребывали в состоянии небывалого подъема. Хотелось изменить весь мир, создать царство труда и справедливости, а еще хотелось любви, такой большой и светлой.

Тойво, несколько скептически относившийся к разного рода съездам и созывам, поневоле поддался всеобщему настроению и тоже хлопал, не жалея ладошек и Шацкину, и Оскару Рывкину, и Ефиму Цетлину, трем евреям, воплотившим в жизнь идею основания комсомола по всей России.

Съезд проходил с 29 октября по 4 ноября 1918 года, вошедший в историю, как Первый Всероссийский съезд рабочей и крестьянской молодежи, провозгласивший создание комсомола – Российского коммунистического союза молодежи. Поминутно прибегали на трибуну какие-то взволнованные посыльные и зачитывали приветственные телеграммы-молнии от Владимира Ильича, от Троцкого, от всяких там Бухариных и Рыковых, от Буденного, от коллектива прачек Краснопресненского района столицы, да, вообще, от кого попало. Только от Бокия не было молний.

И делегаты хлопали, хлопали, хлопали. Раскрасневшиеся девушки позволяли хлопать себя по ягодицам, а парни – по плечам. В перерывах хлопали в буфете по стопке водки, либо фужеру игристого вина. Хлопали глазами, в удивлении, хлопали ушами, не веря им. Неделя промчалась, как один хлопок.

Тойво большею частью молчал, но от вопросов не уходил, коли уж такие возникали. Он уже мог рассказать, как финские молодые люди, сделавшись комсомольцами, без раздумий возьмутся за выполнение самых ответственных заданий Партии и не будут при этом щадить ни врагов, ни себя. Беспощадными сделаются финские комсомольцы.

Также он осуждал поведение белофиннов на переговорах в Берлине по установлению мирных отношений, устроенных по инициативе советского правительства. Ставленники лахтарит – здесь приходилось объяснять, что "мясниками" называют врагов финского трудового народа – ведут себя вызывающе. Но их требования: получить всю Советскую Карелию, большую часть Кольского полуострова и Петроградскую губернию – наглая инсинуация. Срыв переговоров лежит целиком на Свинхувуде, Таннере, Маннергейме и их приспешниках. Враги не пройдут, no, как говорится, pasaran, товарищи. Мочи козлов!

Молодежь гневно сверкала глазами и сжимала кулаки. Мочи, в самом деле, козлов!

Вот в таком самом решительном состоянии души Тойво вступил на учебу в школу красных командиров, ее финское отделение, едва только отгремел прощальным банкетом Первый учредительный съезд комсомола.

Однако если есть прилив, то неминуемо наступает отлив. Дурная волна патриотизма и ура-настроения сменилась мрачнейшей осенней тоской, когда все не так, когда впереди пустота, когда вокруг никого. Вероятно, житель севера сильнее тоскует по солнцу, нежели кто-то другой. Когда нет светила неделю – терпимо, когда нет две – грустно, когда нет месяц – становится невыносимо.

На подсознательном уровне именно Солнце является самым жизнеутверждающим фактором на свете. Ну, а в темноте, конечно – луна. Каждый на севере в душе солнцепоклонник. Неважно, кем он себя может назвать: христианином, евангелистом, либо кричать дурным голосом "алла акбар" – солнцу он радуется.

Хмурое ноябрьское небо не оставляло надежд, что тучи развеются, дождь прекратится, в мире воссияет свет и чистота.

Интернациональная военная школа, куда курсантом угодил Антикайнен, была создана на базе Ораниенбаумской пулеметной школы РККА. Сюда же угодили и 3-и финские Советские пехотные курсы города Петрограда, потому что финнов в то время в северной столице собралось, как собак нерезаных. Традиции у школы были, преподавательский состав – тоже. Учитесь, товарищи командиры, у царских офицеров, которых наняли по специальному поручению совета народных комиссаров, если комиссары когда-нибудь бывают народными.

24 мая 1918 года открылась пулеметная школа на базе бывшей офицерской стрелковой школы, а потом и Третьи пехотные Советские Петроградские финские курсы. Куда делись вторые и первые финские курсы – не знал никто. Вероятно, они были засекречены. Или делились по национальному признаку: первые – для еврейской элиты ЦК, вторые – для латышской прослойки ЧК, четвертые – для русского боевого крестьянства, девяносто пятые – для революционных киргизов, ну, а финнам достались третьи.

По приказу Всероссийского Главного штаба по военно-учебным заведениям от 14 ноября 1918года они, эти курсы, были торжественно открыты. Бывший полковник царской армии, Александров, сделался самым главным заведующим школой, комиссаром стал бывший матрос Балтийского флота Черников.

Как-то Черников наехал на Александрова, тот зарядил ему в матросский бубен, и они перестали разговаривать между собой. Черников, правда, стучал, как дятел во все инстанции, а царский полковник потребовал себе заместителем Василевского – молодого героя Первой мировой войны.

Не тут-то было! Матрос взвился, как стяг на "Неудержимом" и пригрозил курсы распустить. Кто крышевал Черникова из правительства – неясно. Может, матрос Железняк?

Тем не менее, штат школы командиров решили расширить. Появились товарищ Инно, чтобы финнов возглавлять, и товарищ Эйно Рахья, чтобы финнов направлять. А общую, так сказать, интернациональную учебную часть возглавил профессор бывшей военной академии генерального штаба гражданин Изметьев. Александра Василевского решили не приглашать, раз уж революционные матросы были против. Так он и сидел на иждивение у родителей при Угличской волости Кинешемского уезда Костромской губернии, учителем работал, пока не загремел под призыв в апреле 1919 года.

Курсы разместились в Петрограде на Съездовской линии Васильевского острова. Все в них было хорошо: и учебные классы, и спортивные залы, и столовая, и караульное помещение, и баня и, самое главное, "т д". Под скромными буквами, скрывающими "так далее", подразумевался актовый зал, где в 1917 году заседал 1-й съезд Советов новой России и самая обширнейшая в городе библиотека.

В библиотеке было все, и там был сам Антикайнен. Он бы и не уходил оттуда, да служба требовала выполнения военных условностей: нарядов, караулов, построений и строевой подготовки. Здесь была самая странная подборка изданий, в том числе и "Калевала" перевода Бельского, и Пушкин с "Капитанской дочкой", и Лермонтов с "Маскарадом". Все по-русски, по-немецки и даже по-английски, но теперь для Тойво перестало быть большой проблемой разбираться в кириллице.

Финских книг, несмотря на то, что курсантов-финнов наличествовало изрядно, было раз-два и обчелся. Вероятно, финское книгоиздание отчего-то тормозилось. На шведском – пожалуйста, но на шведском читать неинтересно: ни черта не понять, чего там шведы пишут, кого склоняют!

На 14 ноября в школу прибыло 141 человек, ожидалось еще сколько-то, чтобы получилось заявленное количество в двести штыков. 29 человек командного состава почему-то каждый раз выдавал разную цифру ожидаемых обучаться, а 23 преподавателя стояло на своем: пятьдесят девять – и баста. Под это дело выделили целых 14 винтовок, нецелые винтовки к учебному процессу не допускались. Тотчас же сформировались учебные группы: 4 – пулеметные, одна – артиллерийская, 3 – саперно-строительные. В первые распределились по 15 воинов, во вторую – четырнадцать, в третьи – по двадцать. Куда-то задевалось еще семь курсантов.

Вообще, каждое построение с перекличкой знаменовалось не только мечтою о Знамени, но и разногласиями в подсчетах курсантов. Их было то больше, то, в основном, меньше списочного состава. Будто они как-то периодически пожирались самими собою, а иногда так же почковались. Попытки пофамильной корректировки не приводили ни к чему. "Все курсанты на одно лицо", – кричал дежурный после проверки, но людей все равно было в несоответствии соответствия.

Кстати, мечта школы командиров однажды воплотилась: 23 апреля 1919 года ЦК Финляндской компартии вручил курсам Знамя. ЦК Российской, либо латышской, либо азерибаджанской компартий на Знамя так и не подвиглись. Флажки давали, буденовки – но разве это идет в какое-нибудь сравнение с настоящим кумачовым полотнищем! Финны расстарались, даже суровый вечно бухой матрос Черников расчувствовался.

Тойво после Съезда комсомола никак не мог прийти в себя. Все-таки излишнее внимание, лишние взгляды, лишние оценки так прилипчивы, вполне оправдывая определение "сглаза". Сглазили его, это и ежу понятно.

Он взял увольнительную на субботу-воскресенье под предлогом встречи с комсомолками, уныло козырнул в ответ на кривую усмешку дежурного офицера и отправился на трамвае в сторону взморья Финского залива.

Было все так же хмуро и холодно, море угрожающе шумело, тростник вяло качался из стороны в сторону под небольшим ветром. Вокруг – никого. Конечно, поздней осенью мало находилось любителей получить порцию простуды, окунувшись в сырость и промозглость. Разве что чайки, нахохлившись, сидели на выброшенном плавнике, обточенном волнами, да думу свою думали: а не полететь ли нам, пацаны, на помойку, отужинать там, с воронами перемахнуться?

В море – ни одного паруса, только пароход какой-то, тужась черным дымом, чешет куда-то в Кронштадт. Вероятно, крейсер "Аврора" нагуливает боевой дух, чтобы еще раз пульнуть холостым выстрелом для объявления революции, сегрегации или конгломерации.

Тойво посмотрел в морскую даль, морская даль посмотрела в него. Здесь ходили под парусами загадочные парни-викинги, старый Вяйнемейнен правил своим челном по дороге в Похъелу, отсюда выдвинулся в поисках смысла жизни великий мореплаватель Навин, Иисус Навин (navin – моряк, в переводе с рунического санскрита), здесь все, как было долгими столетиями. "Надышаться можно только ветром", – усмехнулся Тойво, набрав в легкие сколько можно воздуха.

Он двинулся прочь от берега, перемахнул через дюну и оказался в сосновом лесу, тем гуще, чем дальше. Наконец, Антикайнен остановился и вытряхнул из заплечного мешка-сидора казенное шерстяное одеяло. На этот раз на уединение с природой он не взял с собой никакой еды. По большому счету для достижения его цели ничего не было нужно: разве что не нужно, чтобы поблизости кто-то был. Да новую длиннополую шинель не хотелось пачкать, поэтому он ее снял.

Тойво подошел к шероховатому стволу высокой, как мачта, сосне, посмотрел, чтобы не было потеков смолы, и прислонился к дереву настолько близко, насколько это можно было сделать. Казалось, слышно было через рубчатую поверхность коры, как движутся древесные соки, как упруго реагирует сосна на ветер, запутавшийся где-то в ее кроне посреди неба.

Издревле предки ходили к деревьям не только для того, чтобы дрова заготовить. Лишь таким способом можно было излечить хандру, безысходность и выбросить дурные мысли из головы. Деревья лечили душу, если душа болела. Кстати, бездушные люди никогда в лес не ходят, в крайнем случае – в кусты, либо в сад. Никто никогда не встречал в лесу государственного судью – он туда не может войти, никто не видел посреди диких деревьев самое государство – президентов, премьер-министров и прочих канцлеров. Им тоже доступ к деревьям заказан.

Тойво прижался к сосне и постарался не думать ни о чем. Он не думал, что страна Финляндия погибла, отделившись от России, не думал, что Россия сгинула, отделившись от Финляндии. Его голова не воспринимала мысли, что мир весь рухнул, когда свора черных людей восстала из черноты, чтобы сделать этот белый свет черным, взяв за основу черноту, именуемую "политикой". Тойво не попытался догадаться, что самые черные из черных людей создали гибельное для прочих людей развлечение, называвшееся "юриспруденцией".

Голова его была пуста, мысли его были хрустальны, а от того – неуловимы. Слезы текли у Антикайнена из глаз, но это плакало через него само дерево. Страдать, как и радоваться, лучше в гармонии с природой. Страдать, как и радоваться, лучше подальше от людей. Страдать, как и радоваться, лучше в приближении к Господу.

Тойво все-таки извозился в смоле, но как-то не придал этому значение. Запахнулся в шинель, завернулся в одеяло и прилег на заготовленный лапник.

Впервые за последние месяцы он заснул, не мучаясь ни сомнениями, ни страхами, ни упреками.

Постепенно за дальние дали

Мы с тобой ускользнем навсегда.

Под холодные отсверки стали,

Под сожженные мной города.

Я тебя заберу с Лихолесья

Из-под взорванных каменных плит

Я держу тебя за руку... Здесь я...

Я вернусь, если буду убит

Я найду тебя даже за краем,

Где всегда только ночь и луна

Наяву, мною созданным раем,

Я укрою тебя навсегда

От пожара, от бед, от крапивы,

От секущихся длинных волос

От медуз, недопитого пива.

Ты прими меня только всерьез... (стихи Ивана Марьина).

14. Олонецкий фронт.

В феврале 1919 года бывший генерал русской службы, барон Густав Маннергейм, заявил военно-морскому атташе США, что "его армия намерена и способна нанести поражение большевизму". Военно-морской атташе США сказал "слава тебе, яйца", и донес все слова – и барона, и свои – конгрессу. Конгресс немедленно связался с палатой пэров в Великобритании, и они начали совещаться, временами злобно хихикая.

Империалисты решились профинансировать Маннергейма, причем, достаточно серьезно. Как сказал Бенджамин Франклин, школа жизни – самая суровая школа, но дураков в других школах не учат. Поэтому "учеба", естественно – платная, началась весной 1919 года. Именно тогда разразились пресловутые "племенные войны".

А в школе красных командиров первое военно-тактическое занятие состоялось 9 декабря 1918 года. Решался вопрос, кто – враги, а кто – не враги. Нормальными пацанами посчитали братскую Монголию и лично Сухэ-Батора, прочий мир – злыдни, того и ждущие, чтобы напасть на молодую Советскую Республику.

Тойво, обретя вновь спокойствие и уравновешенность после двухдневной увольнительной на берег залива, к учебе отнесся с пониманием: лишними знания не бывают. Даже такие специфические, как марксистско-ленинская философия. У него не было российских документов, только мандат, выписанный Бокием, но это никого не волновало. Учись, товарищ, как пожар мировой революции разжигать!

Удирать в Финляндию становилось как-то нехорошо. В командировку бы туда скатать! Но для этого нужен был Куусинен. А тот сидел где-то в кафе на Алексантерин-кату и пил кофе с пирожными.

К тому же на занятиях оказалось очень много полезного. В бытность обучения обороне в Каянском отделении шюцкора он обрел очень много навыков: стрелять, прятаться, отражать рукопашную атаку, бегать со скоростью ветра, ориентироваться в лесу ночью в дождь, ну, и убивать неприятеля, конечно.

В Петрограде ему преподавали, как атаковать и не попасть под обстрел, обнаруживать замаскированного под кучку коровьего навоза врага, первым бить в кулачной схватке, ползать со скоростью, близкой к скорости ветра, не соваться в чащу ночью, в дождь, а искать уютные дома поблизости, ну, и убивать неприятеля всеми доступными средствами, конечно. Инструктора, преподающие такую специфику, тоже были из бывших царских солдат, как и шюцкоровские наставники. Так что для Тойво не было никаких неудобств с адаптацией, словно бы просто перешел в другой класс.

Наставники его отметили, а, отметив, взяли на карандаш, которым поставили в своих кондуитах галочку: "парень наделен тем, чем наделяет природа". А между собой поговорили, что нахрена они, царские офицеры, русские в сто сорок шестом поколении, обучают премудростям какого-то чухонца? И прочих чухонцев вместе с ним? Своих, русских, что ли не хватает?

Своих, действительно, не хватало. Из рабочих и крестьян военные получались неохотно. Кадровые офицеры воевали друг с другом, военные училища оказались кузницами пушечного мяса, курсантов бросали из одной мясорубки в другую, некогда было учиться. Пришлый народ: латыши, чехи и венгры – потихоньку истреблялись. Китайцев – так тех практически всех уже повывели, новых китайцев привезти накладно, а старых за их зверства народ охотно корчевал с помощью подручных средств.

Видимо, так же считали и империалисты.

Незаметно прошел месяц, за ним – другой, вот уже и весна закапала насморком и капелью. Курсы активно курсировали между тяжкой учебой и предстоящей вольницей на всех фронтах гражданской войны. 3 марта свершилось чудо: списочный состав совпал с заявленным – 200 человек на одно лицо. К ним примкнули 32 преподавателя и еще каких-то восемьдесят человек вольнонаемных. Ну, вот, чудо – словно годовой бухгалтерский отчет сошелся. Март прошел на подъеме, тому способствовало и солнце и наступающий на юге Деникин, а на востоке – Колчак собственной персоной. Жизнь бурлила.

Оказывается, она бурлила на только в России, но и в соседней буржуинской Финляндии. Спокойный ход жизни отринули финские офицеры-егеря, разбередили болото, прыгнув в него со всей лихостью, и устроили в нем джакузи вполне известным способом. Так оно и забурлило. То есть, не оно – а она, жизнь.

Майор Гуннар фон Хертцен, майор Пааво Талвела и капитан Рагнар Нордстрем однажды оказались вместе в одном высоком офицерском собрании, где павлином ходил барон Маннергейм, тяпнули лишку, да и договорились. Договорились они до того, что присоединение Восточной Карелии на самом деле является очень существенным делом для экономического развития и безопасности всей Финляндии.